стены бытия

дима натыкается на старые семейные фотографии и реликвии грома случайно. просто, по обыкновению, хочет прибраться в «уютном» гнёздышке игоря, когда тот в очередной раз куда-то срывается по работе, даже не удосуживаясь объяснить, что случилось. бросая напоследок что-то в духе «потом, всё потом», «ключи на тумбочке, дим», «можешь меня не ждать». дубин давно перестал на грома за это обижаться. ему физически больно и тяжело долго сидеть без дела; работа помогает ему выпустить пар, помогает почувствовать себя живым и нужным. дима пытается донести до игоря простую истину: ему необязательно из кожи вон лезть и рисковать жизнью, чтобы быть нужным и полезным. он по умолчанию заслуживает счастья, любви и отдыха, как и любой другой человек. даже поболе, чем любой другой. правда, если гром ещё готов скрепя сердце [после долгих уговоров] согласиться с первыми двумя пунктами, то на последнем всё всегда рушилось, как карточный домик. дубину не оставалось ничего, кроме как разочарованно вздыхать. сейчас дима тоже вздыхает. только совсем тихо и не разочарованно. тревожно как-то, меланхолично. будто игорь мог его за этим занятием застукать — хотелось одновременно омыться, спрятаться, положить все эти тщательно припрятанные до него вещи на место и сделать вид, что ничего такого он и не находил. но — также хотелось кое-что ещё. рассмотреть поближе, прочитать столько раз, чтобы в памяти отпечаталось чётко, изучить, понять, спросить. нет, последнее лишнее. точно лишнее. гром разозлится. гром не поймёт. гром оскорбится только — потому что дубин опять делает что-то без спроса; потому что дубин лезет, куда его не просят; потому что дубин слишком часто пытается возомнить себя психологом; потому что дубин хочет помочь, а игорю помощь не нужна. точнее, нужна, конечно. только игорь никогда в этом не признается. и прекрасно знает, что разбираться во всём этом — больно. больно невыносимо. а ему больше не хочется, чтобы болело. и болит чуточку меньше, когда просто делаешь такой вид. маска срастается с лицом. дима делает парочку фотографий на телефон, прежде чем сложить всё обратно. думать об уборке становится всё сложнее, но он доделывает начатое, уже предвкушая будущие возмущения грома о том, что всё, вообще-то, и так лежало на своих местах. у него всё так и задумано. у него вообще всё всегда продумано — только почему-то часто выходит из-под контроля. — фёдор иванович. это ну очень важно! прокопенко вздыхает так тяжко, будто с ним не просто поговорить хотят — а просят сырую землю с червями заглотить. и это он ещё не подозревает, что дима к нему не по работе — по личному вопросу. он пропускает дубина нехотя. ещё более нехотя берёт в руки чужой смартфон, пытаясь разглядеть изображение. но тут же меняется в лице. дубин читает в нём не столько злость или недовольство; там самое настоящее отчаяние. в глазах напротив у мужчины читается личная драма, потрясение и боль. на секунду дима жалеет, что вообще к фёдор ивановичу пришёл. — откуда это у тебя? — спрашивает прокопенко, откладывая телефон в сторону. — игорёк показал? — ну... — дубин не решается мужчине ни соврать, ни признаться в том, что тайком лазал по чужим вещам. впрочем, прокопенко на этом внимание не заостряет и делает свои выводы, не дожидаясь ответа. — скоро годовщина. — значительно поубавив тон, говорит он. — он в этот день всегда сам не свой... дубин. — а? — дима поднимает взгляд больших несчастных глаз. — не оставляй его. пожалуйста. я тебя как почти родственник прошу. а как начальство — приказываю. дубин сглатывает нервно, после чего медленно кивает. он игоря оставлять и не думает, но после слов прокопенко становится ещё больше не по себе. они сидят ещё какое-то время; сначала — молча, а после — фёдор иванович заметно поникает и заваливает диму собственными воспоминаниями о бывшем лучшем друге и напарнике, том роковом дне и последующих месяцах, когда игорёк оказывается у него. чуть позже к ним присоединяется и его супруга, осторожно присаживаясь рядом. дима чувствует себя неправильно. будто касается чужой боли, вскрывает старые раны, и всё ради чего? любопытства ради? очередной причины вывести игоря из равновесия? дубин обязательно это сделает — он не сомневается. он всегда говорит и делает всё невпопад. но крошечный лучик надежды проблескивает, успокаивая его — быть может, хоть чуточку жизнь грома он облегчить и в состоянии. — игорь... перед громом стоит вскрытая бутылка водки. взгляд несчастный, как у побитого щенка — смотрит куда-то сквозь. игорь не здесь и не сейчас. ему снова 12 и он снова хоронит отца в холодном подвале какого-то обветшавшего здания. дима подходит, аккуратно касаясь чужого плеча. игорь вздрагивает. — пап?.. прости меня, пап... дубин ничего не отвечает. у него сердце меж рёбер сжимается, обливаясь кровью — в горле ком встаёт, когда он видит грома такого. сжавшегося в комок, потерянного, совершенно несчастного и одинокого. дима склоняется к нему и обнимает через спинку стула — так, что игорь спиной едва ли не ощущает чужое сердцебиение и крепче сжимает руки, его обвивающие. он смаргивает злосчастные слёзы, содрогаясь всем телом и роняя голову на стол перед собою. дима не задаёт глупых вопросов, как делает обычно, и будто бы всецело его понимает — лишь от одного этого грому дышится чуть легче. — ты не виноват... — тихо совсем говорит ему дубин. — я не... я не... — игорь хрипит; ему ужасно хочется повторить за димой без зазрения совести — хочется в это верить. хочется знать наверняка. но он не может. до сих пор простить себе этого не может. — тш-ш-ш, — дима прижимается к нему, гладит по взлохмаченным волосам, целует в макушку, пытаясь вывести из воспоминаний. — поговори со мной. пожалуйста. гром вдруг притихает. шмыгая носом в тишине, шевелится в чужих объятиях и поднимает голову. — я хочу туда сходить. сходи со мной, дим. дима смотрит на него внимательно, и на душе у него от этих слов ещё тяжелее. но он не отговаривает. не спорит. лишь кивает медленно, через силу. здание всё ещё стоит. всё такое же серое, обшарпанное, возвышается в темноте угрожающе, что органы внутренние сворачиваются в трубочку от одно лишь взгляда на обвалившиеся стены и пустые рамы для окон. — здесь ничего не поменялось. почти. — дима ёжится от пробирающего насквозь ветра, а игорь уже ничего не чувствует, кажется. он с силой пинает камень под ногами. тот отскакивает прямо в кирпичную стену. — ты уверен, что хочешь внутрь?.. — не знаю. — честно отвечает гром, но вместо того, чтобы хорошенько это решение обдумать и взвесить, быстро ныряет в дыру в стене. он пробирается наугад, а дубин тащится за ним, как за единственным маяком. чем ближе они подходят к знакомому месту; месту, отпечатавшемуся на сетчатке — и теперь больно в голове пульсирующему, у игоря начинают подкашиваться ноги. пару раз он едва не оступается, но вовремя ухватывается за стену или идущего рядом диму. — здесь. — выдыхает гром. дубин осматривает пустую комнату и жмётся поближе к игорю. тот горько усмехается, от парня отстраняясь и медленно опускаясь на колени —прямо на холодный бетон. — игорь... майор поднимает голову и смотрит на диму снизу вверх. — мы столького не успели, дим. он столького не успел. — расскажи. — дубин проходит к нему, опускаясь рядом на корточки и заглядывая в глаза напротив. игорь грустно улыбается в ответ — и медленно, тихо совсем начинает рассказывать. чем дольше он говорит, тем быстрее становится его речь; будто плотину прорывает; будто давно остывшее начинает вдруг кипеть с большей силой, обжигая изнутри — со всех сторон. гром выжигает себя, не оставляя живого места. пытается вытравить из себя каждую деталь, каждую мелочь, избавить от невыносимых воспоминаний, съедающих заживо мыслей, и дима принимает всё это, будто собственное. диме очень хочется забрать хоть часть его боли; разделить всё то, чего разделить игорю совсем не с кем. они возвращаются домой лишь в третьем часу ночи, разбитые и вымотавшиеся. дубин помогает грому раздеться, укладывает в постель, и тот вырубается, едва касаясь головою подушки — в отличии от димы. дима ещё долго лежит рядом, рассматривая отблески света с улицы на потолке, обдумывая произошедшее. — вы не разговаривали?! как это: вы не разговаривали? — мы никогда не обсуждали с ним это. — устало повторяет игорь, протирая лицо ладонями. — и не нужно это. — нет. нет, игорь. именно это вам и нужно. обоим. старые часы тикают в прихожей. прокопенко перебирает нервно пальцы, глядя через стол на грома — молчаливого, мрачно-нахмуренного, явно происходящим недовольного. в срединке стола, между ними, садится аккуратно дубин. — и? — грубо кидает игорь, избегая с димой зрительного контакта. — фёдор иванович... — шумно вздыхает дима. — может, вы начнёте? прокопенко отвечает не сразу. гнетущую тишину нарушает лишь тиканье часов да шарканья со стороны грома — он откидывается на спинку стула, натягивает кепку себе на брови и глядит куда-то под стол. — ты очень на него похож. — произносит фёдор иванович вдруг, когда дубин уже думает, что ждать бесполезно. он замирает на месте, боясь пошевелиться — и тем самым им помешать. игорь нехотя поднимает взгляд из-под кепки на прокопенко. — повадками. также замыкаешься, молчишь. грубишь всем. всех от себя отгоняешь. в работу с головою — и больше ничего вокруг не существует. грому становится больно это слышать — почему-то именно сейчас. он вспоминает отца — молчаливым и хмурым, вечно пропадающим на работе; того, кого всегда не хватало; того, кто всегда опаздывал к назначенному времени и забывал о важных датах; того, кто не умел извиняться. игорю не хотелось ранить близких точно также, как делал это когда-то папа, но не понимал, как можно иначе защитить и себя, и других от лишней боли. — я... — он тоже не умел по-другому. — даже не удосуживаясь дослушать, перебивает его фёдор иванович. — игорёк, я... не хочу, чтобы ты был такой же. гром поджимает губы. дима переводит взгляд с одного на другого, почти переставая дышать. — почему? — прекрасно зная ответ на этот вопрос, всё равно спрашивает игорь. — потому что я вижу, как повторяется один и тот же сценарий. я боюсь, что ты кончишь так же. гром ёрзает на своём месте, снова отводя взгляд. — прости меня... я просто... я не знаю, как мне стать лучше. — сипло выдаёт он почти себе под самый нос. — сынок... — прокопенко вдруг поднимается со своего места и обходит стол; стаскивает с игоря кепку и треплет по волосам, приобнимая. — ты никогда не будешь ни лучше, ни хуже. ты — не он. живи своей жизнью, а не его. дима отводит от них взгляд, перебирая меж пальцев край собственной рубашки. он совсем не к месту вспоминает, как глупо себя вёл с игорем, рассказывая ему непринуждённо о собственной семье и родителях, показывая присылаемые ими фото, и совершенно не думая о том, как гром никогда не получит ни единой схожей весточки от своих родных — потому что их больше нет. его с лихвой пожирает чувство вины. — дубин. эй, дубин! дима мотает головой, отгоняя гнетущие мысли, и поднимает взгляд на окликающего его прокопенко. — ты что там пригорюнился? умер кто, что ли? — гром снова по-идиотски шутит — и улыбается. улыбается также по-идиотски, как и шутит. но почему-то от улыбки этой дубину становится на душе чуть теплее. — я говорю, на ужин завтра придёте? — спрашивает прокопенко. — и юльку зовите — ленка собралась пироги печь. а ты её, игорь, знаешь. она печь начинает — и остановиться не может. — я всё слышу! — отзывается с соседней комнаты женщина. — а пироги с чем? — облизывается игорь. — и вишнёвые, любимые твои, будут, не переживай. на следующий день гром, помимо пчёлкиной и дубина, приносит фёдор ивановичу домой заявление на отпуск и бутылку хорошего, дорогого коньяка. прокопенко улыбается хитро ему сквозь усы и прячет бутылку, с довольным видом хвастаясь супруге заявлением игоря.

— о, надо же! думал, что не доживу до этого момента! — фёдор иванович, давайте без этого «не доживу»... — димка, ты чего такой душнила?! — игорь, ну ты же прям на мокрое — все штаны теперь в вине... — не понял. лен, а откуда у нас вообще это вино?