О причинах и последствиях.

      К своему стыду, неладное Байльшмидт почуял не сразу. Потому как даже будучи суЧностью долго живущей на этом свете, Гилберт не мог и додуматься до того, что Брагинский... А, впрочем, обо всём по порядку!       Весна в России — время удивительное и разноличное. А каждая её личина в каждом регионе страны несколько разнится. Но, несмотря на всякие местечковые особенности, неизменными и общими оставались следующие черты: 1.) Почки-листочки на деревьях, солнышко, птички, пищащие на разные лады. 2.) Великорусское самобытное грязнодорожье, а, следовательно, пробки.       Чудная картина складывается, верно?       Экс-Пруссия пешим шагом миновал второе неизменное, следуя из пункта "их с Иваном квартира" в пункт "рынок Народный". Деревьев с почками и листочками на его пути встречалось крайне мало, а серой городской советской застройки крайне много.       Насвистывая незатейливую увеселительную песенку, в несколько канонично потрёпанной смолянного цвета кожанке, серой майке-алкашке(удивительно чистой), чёрных чуть зауженных джинсах, в видавших всякое иное бездорожье берцах и с прехорошенькой, подаренной Ване Наташкой, вязанной авоськой с подсолнухами на плече, Гилберт продвигался лениво. Неспешно, погружённый в свои великие думы, только изредка озорно постреливал глазками в сторону проходящих мимо девушек с приятной(на его вкус) наружностью.       Настроение с каждым таким совершенно случайным и одномгновенным столкновением росло в геометрической прогрессии. К слову, о математике и экономических задачах.       Ни один поход Байльшмидта за продуктами не заканчивался тихо и быстро. Дискутировать с торгашами и сбивать цену для пруссака — своеобразное удовольствие и развлечение. Опять же, суЧность требует. Вот и сегодняшний день не стал исключением. После полутора часов словесного жонглирования, торгаши молились, чтоб этот гражданин отправился восвояси. Бабушки в очереди плевались и крестились, недовольно бубня "белобрысому юноше" вслед.       В этом городе N, их общая с русским квартира, расположенная в районе имени Володьки Ильича, очень удачно находилась в непосредственно десятиминутном расстоянии от рынка. Потому до жилища Экс-Пруссия дочапал быстрее, чем уходил. Брагинского дома не оказалось, что немца совершенно не удивило — с работы Ванька обыденно возвращался поздно. А поскольку обязанности по дому они справедливо делили поровну, то сегодня настал черёд Гилберта кашеварить.       Великий брался за любое дело с присущим себе энтузиазмом и экспрессией — готовка исключением не являлась. Ещё в давние бородатые времена его стряпню хвалили сослуживцы, младший братишка и, что удивительно, Венгрия. Родерих тогда побоялся пробовать "брюквенное нечто" , не желая ослабить организм ещё сильнее на фоне тогдашнего мирового конфликта. Хотя, скорее всего, австриец просто повредничал и Лизхен приревновал, как думалось пруссаку. Ведь "брак" их уже в те годы постепенно рушился.       Ну, что не говори, а вспоминать о былом(особенно о брюкве и всевозможных кушаньях из неё) слишком долго Экс-Пруссия не желал и с головой погрузился в процесс. Постукивая ножом, методично нарезая овощи, Байльшмидт насвистывал новую жизнеутверждающую песенку иронической панк-рок группы ". . . . . . . Плесень":       — По реке плывё-ёт кирпич, деревянный как стекло-о-о. Ну и пусть себе плывё-ёт, нам не нужен пенопла-а-аст!       Когда стрелка настенных часов перевалила за шесть вечера, а Гилберт уже успел со всем управиться и даже стол накрыть не поленился, в прихожей послышалось бряцанье ключей и привычное усталое:       — Я дома.       То ли сентиментальность великовозрастная всему виной, то ли ещё какая пружинка в немчуровой голове зашевелилась, а всё ж Великий с кухни прошёлся до прихожки. Оглядел критично Россию, уже стянувшего пальто, а с шарфом, почему-то, медлившим. Кивнул своим мыслям и сам стащил с Брагинского живучий предмет верхней одежды, приговаривая:       — Вижу. Ну и чего ты тут застрял? Шуруй руки мыть и за стол, кормить тебя буду. — в довершение к своей ёмкой по смыслу речи, немец запечатлел у немного потерянного русского на щеке спешный поцелуй и отстранился.       Иван еле заметно приуныл, но кивнул. Стоит пояснить, что "еле заметно" именно для Экс-Пруссии, тогда как иной посторонний человек и вовсе не различил бы в полуулыбке Брагинского даже тени недовольства.       Минуя не озвученный немцем вопрос, Россия спешно направился в сторону ванной комнаты. Байльшмидт хмыкнул, вернувшись на кухню. Такая реакция Гилберта не сильно смутила, потому как в последнее время взаимоотношения их с Иваном несколько ухудшились.       Из-за ерунды, говоря по существу. Великий не виноват, что не видит ничего зазорного в том, чтобы чуть приударить за какой-нибудь прехорошенькой девушкой, естественно не намереваясь заходить дальше положенного. Измена и предательство в компасе ценностей Экс-Пруссии были тождественны. Но объяснить это собственнически настроенному русскому Иванушке—(не)дурачку было в высшей степени трудно.       Но если бы дело было только в флирте немца с кем-то посторонним. В последнее время Брагинский, по понятным причинам, завален работой по самое "не хочу", следовательно, домой русский возвращается в состоянии полуживом и, слава Богу, не ползком, а на своих двоих.       Отсюда вытекает самое неприятное — неудовлетворённость в постели. Гилберт чувствовал себя до ужаса изголодавшимся по близости, но донимать упахивающегося вусмерть Россию было делом гиблым и, в каком-то смысле, даже подлым. Ему ведь тоже хотелось, ему ведь тоже было тяжело, но заговорить об этой существенной неприятности ни один из них не решался. Нелепость полнейшая — они ведь уже давненько не пятисотлетние юнцы, а на деле просто не находилось подходящего случая обсудить всё.       В общем, поведение Брагинского пускай и волновало Байльшмидта, но при учёте выше прояснённых обстоятельств, удивительным не казалось. Ну не в духе сверхдержавушка, плавали, знаем и, по возможности, тактически выкручиваемся.

***

      Ладно, это действительно было подозрительно. Экс-Пруссия жевал котлету, наблюдая за сменившимся настроением России, который в сей момент рассказывал ему очередную жизненно-бытейскую историю с работы. Периодически мужчина промачивал горло уже подостывшим чаем. В общем, говорил, как в последний раз, будто отвлекая немца от чего-то. И периодически ковырялся в картофельном пюре.       — И ты можешь представить себе такую картину, я сижу и старательно делаю вид, будто слушаю всю эту бредятину. Я действительно не понимаю, что у этих людей в голове. Будто на таком "гарантированном трудоустройстве", у нас положение медработников улучшится, а их количество увеличится. Ну идиотизм, же! — снова отпивает чай, брякнув негромко кружкой об стол.       — Ксе-се-се, а что ты хотел от чинушей, которые смыслят лишь в одной области и я сейчас далеко не про медицину. Ja, действительно идиотизм. Только попусту сотрясать воздух тоже дело бессмысленное. Ты ешь, давай, не ворчи — это моя привычка.       — Ну вот от тебя и научился. Плохо на меня влияешь. — и улыбается, а в лице всё равно оттеняется что-то печальное и уклончивое.       — Будто ты против, бесстыдник.       — Ни в коем случае. Слушай, а помнишь...       Проговорили они так ещё очень долго, Великий аж сам успел устать. Иван, как бы с благодарностью за вкусный ужин, вызвался помочь убрать со стола, а Гилберта тактично спровадил в спальню.       Только спустя пару часов, уже глубокой ночью, ворочаясь под сопение видевшего уже десятый сон России, Байльшмидт подумал:       "— Тьфу ты, он же и половины тарелки не съел. Неужели я в этот раз котлеты пересолил? Да ну нет, сам же пробовал, всё шикарно... Чёрт тебя дери, Брагинский..."       С тревожным чувством того, что он упускает нечто несомненно важное, немец провалился в сон.

***

      Кажется Великий начал догадываться, что происходит с Иванушкой—(теперь уж точно)дурачком. То, что случилось на днях — всего лишь один из первых "звоночков". Избитая веками фразочка о "цветочках" и "ягодках" ко всей сложившейся ситуации относилась донельзя точно.       На следующий день после инцидента с "ни в коем случае не пересоленными котлетами" Брагинский забыл взять с собой на работу судок с обедом. Вечером втык великопрусский получил, извинился и сказал, что умудрился в перерыв доковылять до буфета и от ужина отказался.       Байльшмидт в ответ только задумчиво почесал белобрысую репу, плюнул да порешил на том, что у его русского похоже начали проявляться первые признаки старческой забывчивости и всё произошедшее — лишь случайное стечение обстоятельств. Что-то единоразовое, не стоящее его волнения.       Но это повторилось и на следующий день. Великий не стерпел. Психанул и в сердцах намекнул, что больше не собирается готовить "деменциозному дурню". Россия удивительно спокойно отнёсся к чужой обиде, как бы желая сгладить ситуацию, вызвался готовить сам. Казалось бы, вопрос решён, только едва заметное напряжение между ними притупилось, но полностью себя не исчерпало.       Следующие пару дней каких-то прямых конфликтов на бытовой почве вовсе не возникало. Брагинский взял себе больший объём работы на дом и из кабинета почти носа не казал, но своё обещание выполнял исправно. Экс-Пруссия только подметил новую весьма удручающую странность — они стали реже собираться за кухонным столом.       Рядовые отмазки по типу "я поел уже, пока готовил" или "я в кабинете поем, не волнуйся, очень много работы" стали проскальзывать в разговоре со стороны России с крайней частотой. На очередные довольно яркие протестные высказывания немца русский стал отвечать с той же раздражительностью.       Нет, между ними, конечно, не всё было гладко. Вспоминая известные события за ВСЁ их многовековое знакомство и вовсе казалось удивительным, как эти двое уживаются вместе до сих пор. Вот только в повседневных делах скандалил чаще всего пруссак, а Ванька, кивая на манер китайского болванчика, сглаживал углы и даже привычку гаденькую извиняться первым заимел. А тут на тебе...       Но последней каплей стал вовсе не "хлебный вопрос". В какой-то момент смирившийся с недостатком тактильного взаимодействия Байльшмидт особо опошлить даже самые невинные поцелуи и объятия не пытался. И Ваньку на такие простые нежности тоже вполне получалось "развести". Но после пары таких вышеупомянутых стычек даже они сошли на нет. Гилберту начало казаться, что он соседствует не с тем Брагинским, которого знал и любил, а с его более потускневшей версией.       Нужно было что-то предпринять до того момента, как они вовсе разойдутся спать по разным комнатам. Такой стратегический просчёт Экс-Пруссия позволить себе не мог ни в коем случае. Байльшмидт уселся на видавший всякое диван в гостиной и принялся сопоставлять имевшиеся у него на руках факты.       Картина выдалась, мягко скажем, неутешительная. А если говорить грубо, то до смешного пугающая. Ванька отчего-то изменил своё отношение к пище. Если раньше Брагинского за уши было не оттащить с кухни, то теперь очевидным становилось вот что: Россия стал избегать этой темы и, как подозревал пруссак, значительно меньше ел. Если вообще ел. До голодного обморока он себя довести точно не смог бы — имел опыт в прошлом подолгу обходиться без пищи, перебиваясь водой и краюхой хлеба.       Следствие виднелось ясно, а вот причина таких полуголодовок Гилберту на ум всё никак не приходила. И он продолжил свои размышления, всё так же восседая в гордом одиночестве. Додумавшись до причины раздражительности русского, напрямую связанной с недостатком энергии и отдыха, немец временно отступил, потому как у самого от чужих заморочек голова разболелась.       Отступил, но не сдался, решившись на следующее: дождаться прихода России и, не ходя более вокруг да около, устроить ему допрос с пристрастием. Будет знать, как умалчивать о своих нервяках перед Великим.

***

      Поначалу Ивана насторожила тишина в доме. И на привычный оклик, обозначивший его присутствие, пруссак внимание не обратил. Да, они повздорили прошлым вечером. Не сильно, не с треском, но всё же ощутимо. Со вздохом скинув пальто с плеч, Брагинский направился в ванную.       Нет, говоря по существу, тень сомнения в своих действиях до сих пор преследовала Россию. Но не столько омрачало будни данное "преследование", сколько ухудшающиеся отношения с Экс-Пруссией. Началось это, конечно, ещё задолго до нынешних событий, однако обострилось всё именно в последние дни.       Иван не был твердолобым ревнивцем. Никогда не был, всю жизнь над такими индивидами посмеивался: "— Ну какая же глупость так себя не ценить и до красноты в глазах бояться предательства от человека, которого сам выбрал себе в спутники по жизни..." Да-а, молодость... Посмеивался ровно до того момента, пока не стал понимать этих бедолаг.       Вопрос о доверии между ними всегда стоял остро. И Брагинский в данный период своей жизни склонялся к тому, чтобы верить в искренность немца. Однако поводами к ревности(и некоторым безрадостным мыслям) пруссак сыпал от души, сам при том не видя или не желая видеть как это влияет на русского.       Россия скандалить не любил — растерял хватку после столетий взаимодействия с мировым сообществом. А Байльшмидта любил. Любил и каждый день учился ему верить, но после таких неумышленных "тычков" сомневался. Не в Гилберте, по большей части. Иван сомневался в себе. Возможно ли вообще искренне желать остаться рядом с ним? Возможно ли, несмотря ни на что испытывать к нему тёплые чувства? Возможно ли, в конце-то концов, хотеть его в таком ви...       Из потока странных рассуждений Брагинского вывел родной звонкий с характерной хрипотцой голос, доносившийся из спальни:       — Ванька, дуй сюда. Сейчас же, Великий долго ждать не любит. А если не поторопишься, я буду дразнить тебя "дезертиром" до конца этого века!       Неприятный осадок от недавних размышлений смешался с мерзко зудевшим под кожей и вызывавшем мурашки подозрением. Нет, Экс-Пруссия, конечно, не был идиотом, но не мог же он в самом деле догадаться... Глупость. Вздор. Холодный пот поступил на шее, однако Ванька, откликнувшись фразой "уже иду", с явной неохотой поплёлся в сторону спальни.       С напускной усталостью русский ввалился в комнату. Гилберт вальяжно раскинувшийся на кровати в полусидящем положении, и бровью не повёл, только ксекнул и предупреждая вопрос, читавшийся у России на лице, объявил:       — Брагинский, что бы ты не вбил в свою курчавую головушку — это преглупейшая глупость. — без тени снисхождения, с укором отмечает немец — И даже не смей спорить со мной.       — Я понятия не имею о чём ты говоришь, Гил. И, честно, не хочу знать. Сегодня был сложный день, если ты хочешь поговорить о вчерашнем, то... — его попытку съехать с темы вялым бубнежом, грубо прервали не менее резким вопросом.       — Не хочешь знать? А я вот очень хочу знать, Ванечка, что с тобой происходит и какого чёрта ты моришь себя голодом. — нарочито елейное "Ванечка" пруссак употребил для пущего эффекта своей претензии.       И это сработало, потому как Брагинский ощутимо напрягся. Прокручивая в голове варианты, русскому хотелось провалиться под землю. Перспектива сгореть заживо в ядре Земли казалась приятнее, чем необходимость объясняться сейчас с Байльшмидтом.       С тяжёлым вздохом русский не решается поспешно отвечать на чужие обвинения, опровергая. Оценивает ситуацию. Взглядом скользит по сложно трактуемому выражению лица своей "персональной головной боли". В нём сквозит нетерпение, ощутимое раздражение от того, что Иван тянет с ответом и смешивающееся с волнением непонимание.       — Послушай, ты действительно сейчас несёшь такую чушь, что я не вижу смысла что-то доказывать. Хватит. — вновь съезжая на свою любимую тактику "закоса под дурачка", Россия подводит к завершению всё их обсуждение.       Однако облегчение от того, что Экс-Пруссия действительно почти ни о чём не догадался, продлилось недолго. Гилберт чертыхается и вскакивает с кровати более резко, чем планировал, подходит вплотную к русскому и отвечает с пылким негодованием:       — Хватит? Хватит, говоришь? Это тебе следует перестать косить под конченого придурка и выставлять меня поехавшим параноиком.       Обоюдное молчание и зверская игра в гляделки завершаются безоговорочной ничьёй. Теперь настал черёд Байльшмидта устало вздыхать. Нет, надо сменить тактику, иначе такими темпами сегодняшней ночью его ждёт позорная ссылка на диван без возможности прошения помилования.       Гилберт задумчиво отводит взгляд, а после касается ладонью плеча Ивана, мягким движением усаживая русского на кровать. Немец садится следом чуть ближе, чем позволяют всякие приличия, которые в данный момент интересуют его не больше пресловутого "польского гонора" в былое время.       — Сядь. Даже не пытайся больше замять разговор. Я... — смотрит в упор, развернув удивительно спокойного не противящегося его действиям Россию лицом к себе — Я знать не знаю, какие черти тебе нашептали очередную не имеющую ничего общего с реальностью херь. И мысли читать тоже не умею, не переоценивай Великого попусту. Лучше расскажи мне, пожалуйста, что вообще между нами происходит? Что происходит с тобой в последнее время? — и, как бы невзначай, накрывает ладонь русского своей, бережно оглаживая.       Просьба, слетевшая с губ, с непривычки смущает и самого Экс-Пруссию, но тот стоически выдерживает "отдачу" собственных слов, сохраняя собранное выражение на лице. В отличие от Ивана, на которого речь подействовала нужным образом. Брагинский виновато вперившись взглядом в собственные колени, сохраняет молчание. Плечи опускаются и он более не выглядит напряжённым. Создаётся впечатление, что ему... совестно? Немец это подмечает сразу же, теперь дожидаясь объяснений.       В прочем, долго ждать их не пришлось:       — Для начала, пообещай, что не станешь смеяться и выслушаешь меня до конца. — вновь поднимает глаза на Байльшмидта.       — Да когда это я...       — Пообещай.       — Хорошо-хорошо, Великий постарается сдержаться. Не томи.       Россия вновь прячет взгляд, цепляясь им за полы, лишь бы не встречаться с устремлёнными на него и оценивающими алыми очами напротив. Брагинский неторопливо продолжает:       — Мне кажется... Я думаю, что поправился. Захотел скинуть немного, но метод, конечно, не очень честный и здоровый, признаю.       Лицо Экс-Пруссии надо видеть: замешательство вытесняется удивлением, белёсые брови невольно ползут на лоб. Единственный вопрос, на который немец оказался способен в таком состоянии, прозвучал так:       — Вань, скажи честно, ты обалдел?       — Но я правда набрал лишнего!       Оцепенение, вызванное чужим откровением, живо спадает с пруссака и тот вновь хмурится, отвечая с прежней пылкостью:       — В голове у тебя это "лишнее" прибавилось! Нет, ну точно с дуба наебнулся. А я уж подумал, что это снова твоя хандра вернулась...       С одной стороны, Гилберт испытал облегчение от ошибочности своей догадки, а с другой Байльшмидту казалось, что ему озвучили не всё, что хотели. И тут немец не прогадал, потому как русский неожиданно, точно очухавшись, оживлённо воскликнул, всматриваясь сожителю в лицо:       — Раз со мной всё в порядке, то почему ты меня не хочешь?       Гробовое молчание. Экс-Пруссии казалось, что он ослышался. Умер во второй раз, а всё происходящее — предсмертные галлюцинации на почве неудовлетворённости жизнью.       — Чт...       Не успевает разразиться потоком оправданного возмущения пруссак, ведь Ванька не умолкает, доходя до крайней откровенности, точно вскрывая уже давненько загноившийся нарыв:       — А то! Гил, ну я же не дурак и всё вижу. Ты просто не знаешь, как мне об этом сказать, да? Тебе совестно, вот и отмалчиваешься, только взглядом по кому попало метёшь. Ни одной юбки не пропускаешь. Не стыдно? А я ведь не... мхм..!       Великий, услышав достаточно, нагло впивается в губы России требовательным поцелуем. На вялые попытки отпихнуть со стороны русского, немец отвечает лишь большим рвением. Наконец, чуть отклонившись от ошарашенного Брагинского, Гилберт отвечает:       — Господи, какой же ты невозможный. Сам себе что-то в голову вбил, а в итоге... — целует русского в румяную щёку, продолжая — В прочем, я сам виноват. Но никак не думал, что ты будешь сомневаться именно в себе. Вань, ну что ж ты за человек то такой... — от зацелованных щёк под томный вздох русского опускается к шее, терзая теперь уже её, устами точно кистью очерчивая продольный старый шрам и вновь отрывается от сладостного занятия для очередного потока откровений — Я тебя не хочу? Да что б ты знал, от того, чтобы разложить тебя на кровати прямо сейчас и затрахать до смерти, меня останавливает только... А что ж меня останавливает?..       Завершив свою пламенную речь риторическим вопросом, Байльшмидт распаляется пуще возможного, когда такие родные и крепкие руки русского притягивают его к себе обратно. Ванька, уже и сам испытывавший нетерпение и выражавший явное согласие, в ответ заключил лаконичное:       — Дурак!       И оба, скрепив уста в жадном поцелуе, точно путники добравшиеся до оазиса, завалились на кровать.

***

      Пожалуй, Гилберта на первый взгляд нельзя было назвать искушённым эстетом. Но несмотря на это, представления о прекрасном у Великого имелись. И с запозданием пруссак осознал, что Иван под эти самые представления подходил безусловно. Нависая сверху над Брагинским, Байльшмидт, отпрянув от истерзанных ранее губ, вновь принялся за шею.       Отдельное удовольствие Гилберту доставляло ласкать и ощутимо покусывать мягкую угодливо оголённую кожу под трепетные вздохи русского. Собственное возбуждение было подобно натянутой струнке, которая так и норовила порваться, спуская Экс-Пруссию "с поводка" окончательно. Но Великий держался стоически, потому что нынешнее их соитие им же и инициированное было не просто ради сиюминутной слабости. То было проявлением чувств, ответом на все сомнения России по поводу собственно нужности и привлекательности.       Брагинский Байльшмидта любил. С ровно той же силой Байльшмидт любил Брагинского. Иной раз какие-то вечные истины донести друг другу возможно только действиями. В такие моменты слова утрачивают свой вес. Экс-Пруссия это понимал и активно пользовался возможностью объясниться без слов, донести всё то, что никак нельзя выразить ни одной из множества красивых формулировок.       Домашний свитер успешно стянут и откинут в сторону. Ваня тоже был возбуждён. Возражений по поводу всего происходящего, очевидно, не имея, Россия позволял себе плавиться под родными умелыми руками. Градус повышался. Гилберт, миновав ключицы, усеянные веснушками подобно плечам, неспешно по-хозяйски принялся за очередную трепетную точку на теле русского — грудь. Упругая, но отчего-то удивительно мягкая. Прекрасная. Немец определённо был предвзят, но кого это волнует? Уж не Великого так точно.       Хотелось всего и сразу. Облизывать, мягко, а после с нажимом, накрывая один из сосков, покусывать. А левый оставленный без внимания на мгновения — ласкать чуть грубоватыми пальцами. Ваня сдерживая голос, как бы дразня Байльшмидта, позволял себе только сдавленные томные вздохи. Видимо, понял, что инициатива сегодняшней ночью целиком и полностью за немцем.       Плавно спускаясь ниже от груди по торсу, Гилберт не упускает ни один шрам на млечно-бежевой коже Брагинского. Эдакая карта жизненного пути, немца они отчего-то притягивают. Жаль только, что у него пока нет возможности обласкать и те, что покоились на широкой спине. Но всему своё время, вероятно.       Добравшись до завязок на Ванькиных домашних штанах, Экс-Пруссия лукаво улыбается, смотря точно в глаза России. Не составляет труда догадаться, что за этим алеющим взором последует. Нарушать тишину и последовательность всего действа не хочется никому из них.       Стянув с Вани треники, Гилберт не спешит стягивать и нижнее бельё. На какое-то время задерживается на бёдрах, оглаживая, сжимая до алеющих следов. Любуется. Недолго, правда, ведь собственное терпение контролировалось хорошей выдержкой и силой воли. А за Иванушкино немец поручиться не мог, потому что в чужих аметистовых омутах тоже явно подметил дымку желания.       Удобные семейники оказываются так же отброшены в сторону, на пару с ранее снятыми штанами. Байльшмидт не сдерживается от увиденной картины, присвистывая:       — "Всегда готов к труду и обороне", ja? Бесстыдник. —уже привычно обхватив ствол рукой, поддразнивает, не сводя глаз с разгоряченной и утомленной ожиданием плоти.       — Кто бы говорил. — слышится сверху менее приглушённое замечание, а в подтверждение своей правоты, русский удачно касается ногой возбуждения немца, всё ещё покоившегося под тканью домашних адиков.       — Туше.       Горячее дыхание опаляет кожу и Брагинский не сдерживает первый рваный стон, когда влажным языком Гилберт приникает к его члену, размеренно проходясь им по всей длине, задержавшись на головке. Отстраняется, оглаживая рукой, размазывая выступивший на алеющей верхушке предэякулят. В горле запершило. Медлить больше не хотелось. Сглотнув, немец нагибается ближе, в одно движение вбирая в рот головку. Проводит вокруг неё языком, выбивая из России череду хриплых стонов. Удовлетворившись такой реакцией, Байльшмидт заглатывает больше половины от всей длины.       Начинает двигаться в своём размеренном темпе. Одной рукой помогает себе, держась за основание, а свободную руку немец приспособил под собственные нужды: приспустил штаны, наконец уделяет внимание своей преступно долго оставшейся без внимания "проблеме".       Брагинский знает, куда деть руки в такой-то ситуации. Шумно выдыхает, зарывается пятернёй в белоснежные волосы Гилберта, притягивает ближе, заставляя тем самым брать глубже. Пруссак не возражает, самую малость ускоряет темп. Самое главное: смотрит на Россию снизу вверх, отчего тот в который раз давится воздухом. Кто из них ещё бесстыдник?       — Гил, я-я скоро...ахм!       Запрокинув голову назад, устроившись на мягкой подушке, русский осознает, что долго не продержится. Но озвучив это, Ванька точно не ожидал, что Байльшмидт вовсе прекратит всякую стимуляцию. Удивлённый взгляд встречается с уверенным и жадным, а ответом следует:       — Рано. Ты же не думал, что мы закончим только на этом?       Отстранившись, немец напоследок ощутимо сжимает член русского у основания, поддразнивая. Потянувшись к тумбочке у изголовья подмечает: вторая полка, чуть левее вглубь. Бинго! Наполовину использованный тюбик со смазкой мелькает у Ваньки в поле зрения. Как же давно они не заходили до конца...       Немного прогрев искомое в руке, Байльшмидт щедро смачивает лубрикантом собственные пальцы устроившись у призывно разведённых ног, не обделяет вниманием и ложбинку между ягодиц. Из ностальгических раздумий Брагинского выводят пускай и знакомые, но от того не менее неприятные ощущения чего-то инородного внутри. Без особого труда втиснув один палец, Гилберт на пробу водит им внутри, потирается о мягкие стенки, растягивая.       Чтобы сгладить впечатления от несколько муторного процесса подготовки, Байльшмидт вновь целует Ивана. С чувством, пылко и одновременно с этим нежно, отвлекая. Углубляет ласку, играется с чужим языком собственным, не забывая при этом о своей основой задаче. В какой-то момент второй палец с чуть меньшей лёгкостью проникает в нутро, но таким образом процесс идёт быстрее. Сгибает и разгибает пальцы на манер ножниц, надавливает, потирает.       Наконец находит нужную точку. Гилберт это понимает по тому, как Россия заливисто стонет и неумышленно дёргается, вскинув бёдра. Пару раз вновь попадает пальцами по простате, наконец добавляя третий заключительный. Собственный колом стоящий член, конечно, несколько отвлекает от любования таким разгорячённым, таким расслабленным и нуждающимся Ванечкой, но Великий способен это вынести.       — Хватит... Мхм! Достаточно. Просто... Не медли. — доносится из уст русского.       Вдох. Выдох. Экс-Пруссии дважды повторять не требовалось. Гилберт ловко выливает ещё немного лубриканта уже на своей член, растирая, приставляет к растянутому входу и... Проникает одним резким движением, замирая. Брагинский вздрагивает, но старается расслабиться. Нежности — это, конечно, всегда хорошо, приветствуется и любимо. Но с тем же одобрением оба относятся и к грубостям в процессе.       Выждав время, пока русский привыкнет к ощущениям, немец произносит резонное:       — Всё ещё сомневаешься в том, насколько сильно я тебя желаю? Сейчас исправим.       И делает первый глубокий толчок: сначала полностью выходит, вновь резко погружаясь во влажную тесноту. Ванька легонько вскрикивает больше от чужой прыти, чем от дискомфорта. Гилберт тем временем жалеть Россию не собирался вовсе, потому как глубокие толчки, чередовавшиеся с резкими, продолжились. Для удобства одну ногу Брагинского, Байльшмидт запрокинул на своё плечо.       Россия невольно жмурится, теряясь в таких желанных и на какое-то время забытых ощущениях. Капли подступившей к глазам от удовольствия влаги прекрасно дополняли всё происходящее, Экс-Пруссия не мог отвести взгляд от лежащего перед ним мужчины. Был бы художником — писал бы картины, но увы и ах, довольствуется лишь тем, что сохраняет в памяти моменты, подобные этому.       В какой-то момент Ваня сбивчиво шепчет:       — Гил, иди ко мне.       Байльшмидт без долгих раздумий опускается ближе к его лицу и приникает к устам Брагинского собственными. Россия руками обнимает Экс-Пруссию за шею, совершенно не желая его отпускать. А ноги русского теперь удобно опоясали бёдра немца, скрещиваясь у того за спиной. Резкие и грубые движения Гилберт, тем не менее, даже и не думал прекращать. Обоюдные стоны смешивались в поцелуе и вся атмосфера вокруг мужчин становилась до невозможного жаркой, точно в раскалённой докрасна печи при обжиге дорогой сердцу мастера керамики.       Увы, но всё приятное рано или поздно подходит к своему логическому завершению. Когда Великий ощутил собственную приближающуюся разрядку, не раздумывая выходит под очередной удивлённый стон России, а после обхватив оба их естества в ладони, принялся не сбавляя быстрого темпа надрачивать. Экс-Пруссия с полурыком полустоном изливается русскому на живот, а следом и русский доходит до пика.       Байльшмидт со вздохом падает рядом с Брагинским, восстанавливая сбившееся дыхание. Обтерев испачканную их семенем руку о простынь рядом с собой, он с неохотой подмечает: придётся застирывать. Тишина, обоюдно неровное дыхание, стук собственного сердца. К превеликому удивлению Гилберта, Иван очухивается первым. И уже успевший прикрыть глаза пруссак не успевает ничего возразить, когда русский без тени стеснения устраивается на нём верхом, безапелляционно восклицая:       — Уже выдохся, после одного-то раза? Теряешь хватку, Гил.       Стерпеть такую открытую провокацию Великому не позволяло его уязвлённое достоинство. И совсем точно не то обстоятельство, что дразнящий Россия, уже несколько помятый и при том инициативный, затрагивал какие-то иные точки в сердце немца, после которых новая волна возбуждения оказывалась неизбежной. Определённо точно не из-за этого!

***

      Полумрак комнаты, погашенная настольная лампа. За окном предрассветное небо ещё не норовит назойливо постучаться в людские окна солнечными лучами. Кажется они несколько увлеклись. Но всё это более чем простительно тем, у кого на следующие пару дней маячат законные выходные. Можно позволить себе расслабиться и наконец выдохнуть.       Гилберт сонно завозился у Ваньки под боком. Не разжимая объятий и чуть приподняв удачно устроившуюся на груди русского голову, немец с ухмылочкой отмечает:       — Знаешь, а ведь секс — неплохая такая нагрузка. Вместо того чтобы голодать втихую, мог бы Великого о помощи попросить.       Кажется Россия, только-только задремавший, в сей момент растерял всю положенную ему после их "марафона" усталость, отвечая:       — Да иди ты к чёрту. Ничего умнее придумать не успел?       — Зачем мне к нему идти, если я с ним живу?       — Ой, всё. Спи.       — Ну не-е-т, я вообще-то искренне говорю. Ещё раз надумаешь такой самодеятельностью заняться, я тебя свяжу и буду насильно кормить по времени. "Лишнее" у себя разглядел, тоже мне... К окулисту сходи, а заодно и к психологу, ксе-се-се.       — Господи, ну понял я, понял. Не продолжай, ворчун. Я вообще-то старше тебя, а брюзжать по-дедовски почему-то твоя привычка.       — Старше, но не умней, так-то.       — Туше.       Тишина воцарилась совсем скоро. Только мерное дыхание выделялось незначительно, а за окном уже постепенно занималась заря. Идиллия.