«Джабервоки» мы смотрим в мае

┈───ᗊ───┈

Если Хван Хёнджин когда-нибудь правильно влюбится — бросит курить и свою девушку.  Он обязательно ей скажет: живи счастливо без меня, Жаклин.  Или жестокое: я вернусь тогда, когда ты забудешь обо мне.  Хёнджину двадцать три. Он отвёл себе три куска лета двухтысячного года, чтобы сожрать финал своей жизни: либо бессердечное расставание с нынешней девушкой; либо вкусить миг славы; либо уйти в тень с любимым крепким мальборо и нелюбимой Жаклин. Ему нужно что-то одно, потому что нет уже никаких сил. Хёнджин готов жить. Хочет чувствовать. Желает испытывать. Потому что, мать твою, он знает, что такое любовь, которая, паскуда, трепещет без остановки и подаёт признаки жизни. Но Хёнджин загнал её в тёмный угол, чтобы сидела, уткнувшись в худые колени и не смела показываться. Потому что его любовь неправильная, невозможная, болезненная и подгнившая по периметру. Хван Хёнджин искренне верит, что пузатые мальчишки в подгузниках совершили тотальную ошибку, изрешетив его грудь золотыми стрелами. Думает, что имя, выгравированное на острых наконечниках, не должно принадлежать ему. Болван. Клубничный июнь, 2000г. Хёнджин кажется расслабленным и совершенно не заинтересованным в жизни. Уселся на скрипучем подоконнике, высунул босые ноги в окно, прикурил поломанной спичкой крепкий кэмел — и чувствует себя немного лучше. Если судить по десятибалльной шкале, то его счастье стремительно подползает к отметке минус три, а до этого кочевало на минус пяти. Прогресс. Хёнджин делает глубокий вдох и на выдохе усмехается своим же мыслям. Весь воздух пропитан кожурой от цитрусов и разлитой газировкой, улица сверкает малиновым закатом, а дом Хёнджина — его глупостью и отрешённостью. Парень делает финальную затяжку, зажав фильтр сигареты зубами — признак нерастраченного беспокойства и бесполезного самокопания. Постоянное копошение в собственном разуме никогда не приводит к хорошему финалу, и нет никакой пользы от безостановочного анализа ситуации, потому что вывод делает всегда один — "Хван как хворь". На улице заканчивается пятый день лета, а Хёнджин уже зверски устал. Дни полнейшего одиночества тянутся как сок тёплого арбуза, стекающего по подбородку за горловину футболки, вызывающего противное ощущение липкости — настолько же омерзительно, как и всё существование Хван Хёнджина. Своё желание застрелиться из папиного ружья он до сих пор считает нормальным, и не нормальным — перерезать себе вены в двадцать три года. И всё это только из-за любви к человеку, с которым Хёнджин никогда не позволит себе быть вместе. Придурок. Внимание парня от самобичевания отвлекает знакомое шуршание кед по пыльному асфальту. — Эй, мелкая, — фальшиво лыбится Хёнджин, — пойдешь смотреть «Джабервоки»? Пока Мелоди пытается разглядеть контуры тела Хёнджина через ветки дуба, Хван думает о том, что хочет объебаться сливочно-персиковым ликёром и выкидывает пожёванный окурок в миску с шелухой от тыквенных семечек. — «Джабервоки» мы смотрим в мае, — напоминает девчонка, — а сейчас июнь. Ты опять устраиваешь кинофестиваль? Девочка в джинсовом комбинезоне останавливается под окнами, испорченными бесчисленными слоями красной и черной краски. Вялое и дико маленькое жилище для человека, страдающего клаустрофобией. Стёкла в мыльных разводах и заляпаны всратыми наклейками со скуби-ду. Отличное место, чтобы расслабиться и обкуриться.  — На этот раз устраивает Жаклин, — поясняет Хёнджин, замечая изменения на лице Мелоди. До этой фразы девчонка восхищенно пялилась на Хвана, но после упоминания имени сестры её миловидное лицо мгновенно превращается в искривлённую кляксу негодования. Хёнджин сделал это не специально. Какая наглая ложь. — Она же ненавидит этот фильм, — хмыкает девчонка, поправляя съехавшую лямку комбинезона. — Погоди, ты приглашаешь меня на кинофестиваль, который будет проходить в моём доме? — белёсые брови вопросительно изламываются.  Хёнджин кивает, поправляя красную челку, выбившуюся из небрежной мальвинки. — Я не хочу нарушать традицию «Джабервоки» по прихоти Жак, которая даже не любит этот фильм, — со всей подростковой неприязнью говорит Мелоди, опуская взгляд на носок конверса. — Я бы «Крик» посмотрела.  — Это хуёвое кино. — Не говори так, — режет взглядом Мелоди, — это мой любимый фильм. — Я не удивлён, — крайне сухо. — Прекрати. — Прости, не хотел задеть твои детские чувства, — до неприятного безэмоционально. Вокруг воцаряется кричащая тишина, нарушаемая лишь шуршанием листвы на деревьях. Мелоди закусывает внутреннюю сторону щеки, пока в голове трепещет тление. Чистейшие глаза мельтешат как от токсично-неоновой тельняшки; это странно, потому что она не выглядит растерянной. Расстроенной — да, но по-особенному летней и расколотой на сотню других Мелоди. Пока в Хёнджине ютится ворох непонятых субличностей.  Мелоди резко выпаливает: — Делайте что хотите, но я пас. Для меня традиции значат больше, чем… — Не утруждайся, мне всё равно, — бесцветно, холодно, безумно правдоподобно. Мелоди протыкает щёку Хёнджина неоднозначным взглядом. Слышать это от Хвана так же неприятно, как уколоться, срывая шиповник: вроде бы другого исхода и быть не может, но всё равно неожиданно. Хёнджин видит на трепещущих ресницах увядшее счастье и полное разочарование. Он хотел бы обрадоваться, выпить за это стопку водочки smirnoff и пожать себе руку, но желания возникают совершенно иные. Например, как следует приложиться головой об стену или повеситься на сдохшей гирлянде. Эпично, прозаично и довольно символично. Хёнджин на мгновение понимает, что он кретин. Приказывает себе не блевать от своей же ублюдочности, но рвотный позыв готов выкатиться из глотки. Физическое немного разделяется во мнении с ментальным. Хёнджин пару лет назад решил, что взращивать в Мелоди отвращение к себе — отличная идея, но сердце в груди каждый раз заведено до передела, и Хван не в силах его усмирить. Успокоиться физически невозможно под взглядом, наполненным неприкрытым волнением, терзающим отчаянием, глупой надеждой и детской влюблённостью. Но это всё там, внутри Хёнджина. Замотано в плёнку, переклеено бумажным скотчем и втиснуто на ветхую антресоль. Внешне от Хвана веет только безразличием. От Мелоди — уязвимостью, которую она даже не пытается скрывать. Девчонка гремит рюкзаком, утыканным значками, и разворачивается на пятках, чтобы выйти из токсичного общества Хван Хёнджина. — Вали домой, Порко. Время смотреть "Баффи — истребительница вампиров", — подъёбливо кричит Хёнджин. — Я больше люблю "Пеппи Длинныйчулок", придурок, — Мелоди демонстрирует маленький кулачок, дует на него и дарит Хвану средний палец. Хёнджин усмехается, качнув головой. Вот такая Мелоди — не из робкого десятка, но любит клеить сверкающие пайетки на щёки, вышивать на задних карманах левайсов цветными нитками "cherry bomb" и украшать кисти рук неоновыми пластиковыми браслетами с заправки. Подросток из цветной мелодрамы середины девяностых. Квинтэссенция разноцветных бусин, нашивок и цветов. Хёнджин смотрит вслед Мелоди до тех пор, пока девчонка не скрывается за поворотом. Красные волосы липнут к вспотевшей шее, пачкая красителем горловину белой футболки. Хван вливает в желудок половину тёплой фанты из нагретой жестянки, и пузыри газировки контрастом бьют по зубам. Парень жмурится, и, проглотив содовую, треплет за ухом лежащего рядом Коми. Пёс жалобно поскуливает и высовывает язык из-за невыносимой духоты.  — Я тоже считаю, что Мэл душная, — улыбается Хёнджин, Коми презрительно дышит. — Ладно-ладно, это я еблан. Потерпи, скоро станет прохладней.  Коми театрально вздыхает, выдыхает и спрыгивает с подоконника, перебираясь на чуть прохладные половицы, где творится всепоглощающий срач. Там слипся рассыпанный скитлз, валяются футболки и майки, лежит гитара и три банки из-под разных газировок. Хёнджин врубает на полную громкость Eminem — My Name Is и падает на кровать спиной, стоящую под окном. Коми пялится на Хвана, а парень до последнего делает вид, что не видит осуждающий взгляд пса. — Что? — спрашивает Хёнджин, приподнявшись на локтях, — Иногда можно послушать.  Коми, фыркнув, закатывается под кровать. Там холоднее, чем под еле дышащим кондиционером. Хёнджин закидывает босые ступни на подоконник, и, подогнув руки под голову, пялится на обклеенный плакатами потолок. Пересчитывает трещины в промежутках, разглядывает потасканные бумажки, украшенные дефектами (Джисон пририсовал Бон Скотту вампирские клыки) и думает, что пора бы сорвать весь этот хлам и перекрасить потолок в чёрный. Хёнджин любит украшать свою комнату странными вещами (одна из них он сам). Начиная от разноцветной пиньяты в виде черепа, на которую он спустил последние деньги на ярмарке в Балтиморе (она висит в углу и ждёт своего часа), заканчивая стеной, украшенной квадратом из налепленных CD-дисков. Две другие стены в дурацких обоях в клубничку скрывают постеры фильмов и вырезки из журналов. Оставшаяся часть комнаты закрашена фреской японского солнца. Тёмные цвета сужают и без того тесную комнату, но Хёнджину всегда комфортно в потёмках. В детстве он рисовал чёрный гроб с красным крестом, чтобы все точно знали, в каком он хочет быть захоронен. Кошмарно. Выставленная на шаткой полке коллекция покемонов, которую Хван высоко ценит, никогда не покрывается пылью, в отличии от кассет с попсовой музыкой. А вот мыльным пузырям, оставленным Джисоном две среды назад в комнате Хёнджина, пришлось хуже всего — Хёнджин их разлил на подоконнике и вытирать не стал. Он просто наблюдал, за какое время мыльная лужа испарится под палящим солнцем. Расклад такой: двадцать три минуты и тринадцать секунд. Весь остальной дом без ремонта, с протекающей сантехникой и скрипучими полами. Хёнджин тянется за пачкой сигарет, спокойно лежащей возле подушки, и достаёт последнюю, которая поможет парню держать над собой контроль. Чиркает спичкой по коробку, подкуривает с первого раза и блаженно прикрывает глаза. Никотин работает сверхурочно, помогая сиротливым мыслям обрести долгожданное спокойствие. В последнее время Хёнджину достаточно сложно держать себя в руках. В голове ежесекундно крутится давний разговор с Минхо. Друг тогда сказал: «У тебя есть какие-то ценности, мораль, но не похоже, что ты счастлив в своём выборе». В тот день, Хёнджин сдержанно попросил Минхо закрыть рот, а сейчас думает, что продолжил бы этот разговор, потому что сам уже не вывозит. Хёнджина мучает только четыре вопроса: «Почему у соседей трава зеленее?» «Кто угнал мой велик в начальной школе?» «Когда Чанбин начнёт чихать гирями?» «Почему мне нельзя любить Мелоди?» И один из них очень тупой. Хан Джисон на любое «нельзя» говорит «можно». Минхо: «Эй, «нельзя»! Иди-ка ты нахуй!». Бан Чан: «можно, но только осторожно». Давно, четыре августа назад, руководствуясь пословицей Чана, Хёнджин попался в немилость шерифу Райли. Дуэйн поймал девятнадцатилетнего Хвана за вандализмом на местной детской площадке. Хёнджин тогда подумал: "Давно здесь построили это серое убожество?", и всего лишь хотел придать площадке красок: нарисовать парочку цветастых драконов, надкусанные хот-доги, несколько сладостей и написать одну цитату из песни собственного сочинения. Но успел накидать только очертания пончика с разноцветной посыпкой, а потом его скрутили как преступника и эпично затолкали в тачку с мигалками. Хёнджин решил больше не прислушиваться к Бан Чану. В возрасте двадцати лет Хёнджин считал, что многое потерял только потому, что остался в Мэриленде, но ночёвки под облаками с банкой ледяной фанты, выступления с рок-группой и куча незабываемых моментов переубедили Хёнджина в один щелчок.  А Мелоди каждый раз заставляет его пожалеть о своём решении. В куче мятых маек раздается трель телефона. Хёнджин, свесив руку с кровати, пытается нащупать противную трубку, но к пальцам липнет подтаявший зелёный скитлз.   — У аппарата, — хрипит Хёнджин, кидая взгляд на облако в виде черепахи.  — Я купил десять банок вишневого пива, — без приветствия сознаётся Минхо, — обычного не было, — всё ещё без приветствия врёт Хо.   — Ты у Жаклин?  — Да, тебя одного все ждут. Хёнджин замолкает, переворачивается на правый бок и зажимает телефон между ухом и сливочно-белой простынёй, спасаясь в темноте от мерцания звёзд за окном в наклейках.   — Ты умер? — иронизирует Минхо.  — Почти, — тянет Хёнджин, — Мелоди дома? — Нет, ещё не приходила. Хван бросает взгляд на еле живой будильник. Он сияет не радужной цифрой 11:45p.m. Пиздец. — Начинайте без меня, я позже подойду, — Хёнджин спускает ноги на половицы (в кучу одежды) и анализирует со страшной заторможенностью, потирая лоб ладонью. Обещал себе быть эмоциональным импотентом, но ни черта у него не выходит. Просто ничего не имеет значения, когда несовершеннолетняя девчонка бродит одна в двенадцать часов ночи хер пойми где. Жаклин глазом не моргнёт, когда будет шить себе шубу из ста одного далматинца, а на Мелоди ей и подавно плевать. За радость будет, если сестрёнка свалится в канаву и свернёт себе тощую шею или, наконец, попрощается со своей девственностью с вонючим педофилом на футбольном поле средней школы Вудсборо. — Ты не придёшь, — вздыхает Хо (точь-в-точь Коми), распознав пиздёж. — Да, — не задумываясь, признаётся Хван. — И что мне сказать Жаки? — полушёпотом спрашивает Минхо. Он звучит понимающе и лишь слегка взволнованно. Даже Хо понимает — Жаклин необязательно знать истинную причину пропуска Хёнджином ежемесячного кинофестиваля. — «Джабервоки» мы смотрим в мае. Я не хочу отходить от традиций, — Хёнджин слышит скомканный выдох Минхо и голоса в трубке на заднем фоне: Джисон поёт на корейском, Кристофер уговаривает Сынмина покрасить его в рыжий, Чонин извиняется за три спаленные порции сырного поп-корна. — Либит, придумай что-нибудь или скажи правду. Мне похуй уже, — Минхо не успевает возразить — Хёнджин скидывает звонок и откидывает телефон на скитлз. Разложение его спокойствия никто не отменял. Хёнджин чувствует себя уязвимым, дурацким и не на своём месте. Он стремился отрезать от себя чувства, пришить к себе похуизм. Вот только жаль, что Хёнджин не умеет шить и недостаточно хорошо обращается с ножницами. В его голове было столько мыслей, а из-за Мелоди Хёнджин не помнит ни одной. Как только найдёт девчонку — попросит объясниться. Объяснить Хёнджину, зачем Мелоди зажгла в его сердце свечку, которую он не может потушить даже в воде. Объяснить, почему Хван Хёнджин не хочет больше страдать. Не вспомнил бы, сколько раз курил за сегодняшний вечер, если бы не взял последнюю сигарету, лежащую на исписанной тумбе возле кровати. Долго думает, пока в узловатых пальцах тлеет июньская сигарета с обрывками надписи: экзистенциализм. С никотином Хёнджин вдыхает познание бытийных человеческих проблем: жизнь, смерть, смысл. Соприкасается с вечностью. Главный лейтмотив экзистенциальной философии: бунт с системой и право быть собой. Как странно, что, познав всю эту мишуру, Хёнджин боится любить того, кто младше (всего) на шесть лет. Необоснованная драма души. Страдающей и буйной. Хёнджин идёт по трещащим половицам босиком. К стопам липнут крошки от печенья wagon wheels и шерсть Коми. В пятку врезается жёлтая деталька лего. Парень разгребает коллекцию кокакольных крышек и хватает ключи от пикапа. Напяливает красные конверсы и вышагивает из дома в июньскую ночь. Найдёт Мелоди — убьёт. Заставит объясниться, поцелует, а потом утопит в росе. Абрикосовый июль, 1998г.  Хёнджин и Мелоди знакомятся случайно.  Ему двадцать один — возраст для алкоголя, расслабляющих косячков, студенческих вечеринок и секса без обязательств. В желудке Хёнджина хоровод коктейлей и карнавал закусок, в лёгких — осязаемая гарь от таиландского табака. Его подташнивает, но он продолжает фальшиво веселиться и не отлипает от красных стаканчиков с пуншем, в который заботливо подливают отцовский виски семейства Ли. Вечеринка проходит в доме Феликса, которую устроили его сестрички: Оливия и Рейчел. Хёнджин не понимает, зачем пришёл сюда и почему его пригласили. Феликс только пояснил, что у лучшей подружки Оливии день рождения, но в глаза именинницу Хёнджин не видел, хоть и принёс скромный подарок, который оставил в ворохе других пёстрых коробок в шелестящих обёртках. — Хватит свечки нюхать, — Минхо делает глоток ягодного пунша из чужого стаканчика и тушит огонь, на который пялился Хёнджин, — погнали веселиться. — Отвали, — бормочет Хван, — башка кружится, я пьян. Минхо шуршит рубашкой, достаёт помятый блистер таблеток, и, кидая на стол, предупреждает: — Делай перерыв в двадцать минут между таблетками, если не хочешь испытывать оргазм каждый раз, когда зеваешь. — На этих колёсах и заканчивается твоя половая жизнь? Минхо комментирует подъёб щелчком языка и цыганским методом крадёт выпивку Хёнджина, оставляя его одного. На кухне бесчисленное количество цветов и разнотравья, поэтому атмосфера кажется располагающей к пьяному разговору за пачкой сигарет и бутылкой сливочно-шоколадного ликёра. Только вокруг нет ни одного претендента на душевную болтовню или пьяные заигрывания. Весь народ веселится на улице, пока Хёнджин пьяным чирканьем по колёсику зиппо пытается зажечь затушенные свечи. Они и правда вкусно пахнут: свежескошенной травой, сладким вермутом и летним ветром. В общем, Хёнджин любит запахи и ему скучно. Дверь за спиной шумит. Хёнджину кажется, что в его ушах щёлкают жуки, — настолько противно трепыхается маятниковая дверь. Хван оборачивается через плечо, продолжая наваливаться локтями на стол, и видит нарушителя его одиночества. Хёнджин только по внешнему виду девчонки понял, что разговор с ней будет сумбурным и непонятным. Голубой свитер крупной вязки, джинсы, заляпанные потёками краски, и, кажется, кто-то хотел нарисовать сердце оранжевым баллончиком на штанинах. Уши украшены пластмассовыми серёжками-полумесяцами. Она будто вылезла из девчачьего журнала. Мелоди Моррис стоит возле пузатого холодильника, придавливая его плечом. Низкая, хрупкая, бледноватая, но с румянцем на щеках. Не удивительно. Алкоголь, июль и свитер. — Тебе не жарко? — Хёнджин, полностью уверенный, что девчонка не ответит, отворачивается и прилепляется взглядом к трепыхающемуся огню. — Меня кинули в бассейн, — Мелоди проходит к столу и опускается на скрипучий стул напротив Хёнджина. — Поэтому нет, мне не жарко. Я присяду? — Ты уже присела, — замечает Хван, сохранивший невероятную невозмутимость. Скользит взглядом по Мелоди и только сейчас замечает, что с блондинистых волос, аккуратно заправленных за уши, капает вода. Нет, Мелоди вылезла из постера нового фильма про Брайтон-бич, а вот одежду вытащила из девчачьего журнала. Хёнджину до неправильного комфортно. Он с пьяным любопытством вглядывается в лицо, которое вылизывают огоньки от свечек, и разглядывает точёный профиль, пока девчонка лепит стразы на щёки, поглядывая в металлическую поверхность чайника. Хёнджин думает о том, что её профиль может украшать шоколадные медальки. Они молчат, слушая веселье на улице и гудение вытяжки. Свечи скудно мигают: тоже наблюдают. От Мелоди вкусно пахнет: какао-несквиком и химозной клубникой. Это вкуснее, чем свечки. Девчачьи духи забираются в ноздри, воюют с запахом свежескошенной травы, выигрывают и поуютнее ютятся в носу, чтобы забыть не смел. — Почему сидишь один? — интересуется Мелоди, налепив последнюю стразину над бровью. Вроде розовую, но в темноте, в свете мерцающей гирлянды и мельтешении огня от свеч, не разобрать. — Я не люблю дни рождения, — просто отвечает Хёнджин и апатично чешет бровь с вбитым пирсингом, — даже не знаю, когда мой. Мама сузила период до двух недель в марте. — Шутишь? — Возможно, — Хёнджин максимально кинематографично откидывается на спинку стула и медленно перекручивает кольцо с крестом на пальце. Любимая бабушка назвала бы его богохульником, но Мелоди очаровывается. Каждым кольцом на изящно-тонких пальцах. Красиво. Твою мать, красивый. — Как тебя... — Тебе не понадобится эта информация, — перебивает Хёнджин, истязая зелёным взглядом Мелоди, — так и будешь со мной сидеть или, может, свалишь? Ты не тот человек, с кем мне хотелось бы болтать или целоваться, — Хёнджин держит пьяное равновесие, держится за свои принципы, держит лицо. Мелоди кажется, что Хёнджин жестокий и нереально грубый, но не шибко схожий с трафаретом среднестатистического мудака. Но факт остаётся фактом: он мыслями не юн, и, бесспорно, сломан испорчен. На самом деле, Хёнджин тот перец, который усмехается, читая слухи о себе, выцарапанные в кабинках туалетов; катается по мини-маркету на скейтборде и дважды вывихивал ногу из-за попытки дать пендаль Сынмину. Но доля правды в мыслях Мелоди всё же есть. — Ты даже не попробовал, — звучит с вызовом. Косая улыбка задевает уголок губ Хёнджина. Он, качая головой, смотрит на Мелоди исподлобья. Осторожно поднимается со стула, делает пару шагов к столешнице, звенит цепями на строгих штанах, и включает первую попавшуюся волну на квадратном радиоприёмнике. Повезло. Песня попалась нужная. No Doubt — Don't Speak. Хёнджину не нравится, но Мелоди сто процентов очаруется, и если девчонка решила поиграть с пьяным Хёнджином, он, по-джентельменски, не смеет отказать. — Бери стаканчик с алкоголем и подходи ко мне, — Хван поправляет лацкан кожаного пиджака, упирается бедром в раковину и с грацией сволочи наблюдает за девчонкой. Коллекционер чужих эмоций (и вкусно пахнущих пачек сигарет). Когда Мелоди берёт в руки себя и выпивку, Хёнджин хватает её за талию и усаживает на столешницу. Упирается одной рукой в край склизкой раковины, другую кладёт на девчачье бедро и встаёт слишком близко — зубочистку не пропихнёшь между их телами. Мелоди ощущает, как тарабанит пульс в висках. Но у кого из них двоих сильнее — не понять. Скользнув взглядом по губам парня, Мелоди медленно сглатывает слюну и шире раздвигает ноги, когда цепи на бёдрах Хёнджина холодят её колени через дырки на изрисованных левайсах. В Хване пляшет безразличность на грани безумия. Он красиво пялится на стразину над бровью Мелоди и понимает: всё-таки не розовая, а фиолетовая. Пазл, забрызганный игривостью, невинной похотью и запахом роз складывается в печальную картинку, и Мелоди выдыхает: — Ты не собираешься меня целовать. — Нет, не собираюсь, — подтверждает Хёнджин, улыбаясь одной из своих самых очаровательных улыбок, и вдруг весело хмыкает: — Ты забавно расстроена. Видимо, очень хотела. Хотела и хочет. Но Мелоди молчит, даже слегка не кивает. Дёргается и густо дышит, когда Хёнджин берёт её за руку, когда притягивает к губам, держа за тонкие пальчики. Замирает, когда Хван целует тыльную сторону ладони, не отводя взгляда от подрагивающих девичьих ресниц. — Прости, но тебе я могу дать только такой поцелуй, — вопреки словам, Хёнджин не отстраняется, а возращает руку на бедро Мелоди, из-за чего она уловимо дёргается, вызывая на лице Хёнджина полуулыбку. — Это способ обидеть меня? — бешенный пульс стреляет в мозг. — Нет, — задумчиво отвечает Хёнджин и шёпотом добавляет: — Скорее не испортить тебя. Наивная, как овечка. Бери и тащи за собой в любую свободную комнату, предварительно задобрив комплиментами, обманом из серии "просто посмотрим Чип и Дейл", шоколадкой с черничной начинкой — это для пущей убедительности в своей романтичной слащавости и чистоте намерений. Хёнджин хоть и пьян, но его принципы трезвы и не позволяют воспользоваться телом совсем ещё молодой девчонки. — Не испортить... — тихо повторяет Мелоди. — Да, — снисходительно улыбается Хёнджин, глядя на поджатые губы с затёкшим в мелкие трещинки розоватым блеском, — на утро у тебя от меня ничего не останется, кроме вывихнутой психики, сожаления и пары багровых штампов на шее и рёбрах, — Хёнджин поправляет свитер, съехавший с острого плеча Мелоди, — не оставлю даже номер или стакан воды на тумбе. Разжижает правдой густой воздух на кухне, и девчонка заметно поникает. Маятниковая дверь опять щёлкает жуками. — Разойдитесь, — Минхо локтём пихает Хёнджина в рёбра, но тот не соизволил даже пошатнуться, — сексом воняет на всю кухню. — Нет, тут пахнет детским разочарованием, — мягко отмечает Хёнджин, продолжая держать взгляд на девчонке, руки — на скользкой раковине и девчачьем бедре. — Справедливости ради скажу: ты пахнешь вкуснее тех клёвых свечек. И красноволосая катастрофа испаряется из кухни прежде, чем Мелоди осознаёт, что влюбилась. Вечеринка не заканчивается. Молодежь не спеша втекает в пространство дома, потому что на улице начинает холодать и накрапывает противный дождь. Хёнджин забывает о Мелоди так же быстро, как и очаровывается бутылкой виски, принесённой кудрявым парнишкой из футбольной команды старшей школы Вудсборо. Пьяные школьники и студенты начинают играть в пив-понг, бутылочку и целоваться по тёмным углам. Хёнджин не стал исключением, и всё-таки зажимает красивую чирлидершу в углу под лестницей. Мелоди этого не видела, поэтому при каждом красноволосом мельтешении в толпе пьяных людей пытается зацепится языками с Хёнджином. А в поцелуе или разговоре — неважно. Ей везёт. Мелоди и Хёнджин перекидываются парой слов: — Что вы делаете? — любопытствует девчонка, когда наблюдает за двумя головами (блондинистой и фиолетовой), погружёнными в тазы. Один треснутый. Из него капает по капле. — Играем в «кто быстрей утонет», — поясняет Хёнджин и разочарованно мычит, когда Минхо выныривает первый, — Ихтиандр, твою мать, я на тебя пять баксов поставил. — В следующий раз я его сделаю, — кидается глупым обещанием Минхо, протирая лицо от воды краем лиловой футболки. — Его много лет назад уже папа с мамой сделали, — хмыкает Хёнджин, глотая виски. — И судя по результату, не очень-то и старались. — Феликс не собирается выныривать? — Мелоди взволнованно косится на таз с блондинистой головой внутри. — Малыш выиграл, всё ок, — жмёт плечами Хёнджин, не глядя в сторону Мелоди. Хван цепляет уже другую черлидершу и, укусив ту за голое плечо, игриво уводит под лестницу. И Мелоди окончательно поникает, а вечеринка продолжается: Феликс, всё-таки, выныривает. Минхо требует незамедлительного реванша. Хёнджин успевает пересосаться с половиной команды по черлидингу. Чонин болтает с котом, забредшим с улицы, а когда Феликс не даёт шанс на реванш, к Йенни присоединяется Минхо. Чанбин отрыл гантели в кладовке и тренируется перед зеркалом (между подходами глотает остатки пунша). Джисон стоит руками на огромной бочке с поцарапанной наклейкой Blue Moon и через шланг всасывает пшеничный эль под разноцветное: "давай-давай-давай". Кристофер и Сынмин рубятся в сегу на втором этаже. Бан Чан сквернословит, когда Ким разносит его пятый раз в черепашьем файтинге: — Блять, заебал, нахуй. Сынмин смеётся, удивляется и лениво разваливается на ковре с крошками от принглс. Запускает игру Mutant Ninja Turtles: Tournament Fighters шестой раз и бурчит с наигранным возмущением: — Ты составил предложение из одного мата, а всегда такой спокойный. — Ты играешь за читерского Шредера, — возмущается Бан Чан, — бери Микеланджело, пока я тебе джостик в лоб не кинул. — Давай так: я беру Рафаэля, а ты Шредера. И вот увидишь — я тебя загрызу, — Сынмин уверен в себе, потому что задрочил эту игру до автоматизма. — Погнали. Спустя четыре минуты потной драки 8-ми битными черепахами, джостик летит в лоб Сынмина. Загрыз, в общем, как и обещал. Короче говоря, вечеринка удалась у всех, кроме именинницы. — Я хотела, чтобы этот вечер был волшебным — выговаривается Мелоди стоящей рядом Оливии. Моррис оттягивает браслет на запястье и апатично его отпускает. Тот звонко делает бац-бац бусинами. — Сегодня было волшебство, — икнув, вмешивается в чужой разговор Хёнджин, — Я магическим образом заставил исчезнуть бутылку виски. В одно жало, между прочим, — подмигивает двумя глазами Хван, и, цепляясь за не менее пьяного Феликса, бредёт блевать в кусты.  "С пятнадцатилетием меня. С числом моих попыток захватить внимание Хёнджина", — думает Мелоди. Но всё могло быть и хуже.   Начало дынного августа, 1998г.  Следующая их встреча происходит спонтанно.  Хёнджин заезжает на единственную заправку в городе, покупает свою любимую фанту в жестянке, на сдачу берёт виноградную жвачку и, запрыгнув в еле живой пикап, катит домой под громко играющую песню Wonderwall группы Oasis. Коми липнет к окну, желая получить глоток прохлады, пока Хван гонит вперёд мимо маленьких магазинчиков, уставших кафешек и развратных мотелей. Горячий ветер треплет выцветшие красные волосы и забирается под нагретую ткань чёрной футболки.  Хёнджин резко тормозит и чуть не проглатывает виноградную жвачку, пока Коми предвзято вглядывается в ахуевшее лицо хозяина.  — Е-ебать, — тянет Хёнджин. "Е-ебать", — наверняка думает Коми. В начале августа стать убийцей в планы Хван Хёнджина не входило. На дороге распласталась девчонка. Живая, и даже оживлённая. Она отбивает ступнёй, обличённой в потёртые конверсы, такт песни, играющей через потёртые розовые наушники. В блондинистых волосах путается пара зеленых заколок-бабочек и полудохлый венок из одуванчиков. Под головой припрятан пыльный рюкзак, утыканный значкам популярных поп-групп.  Хёнджин умудрился рассмотреть слишком много деталей. Он удивляется сам себе и выходит из тачки, громко хлопнув дверью (по-другому не закроется). — Эй, ты, — злится Хёнджин и подходит ближе. Девчонка смотрит в небо, положив руки на живот. Завораживающая. — Если хочешь подохнуть — дохни в другом месте. Тень Хёнджина падает на лицо Мелоди. Девчонка стаскивает наушники и, не глядя на собеседника, просит: — Подвези до Феликса. Хёнджин оступается об колдобину на асфальте и отшатывается, глядя на девчонку с бездарной безэмоциональностью. Не ожидал, что несостоявшийся самоубийца заговорит с ним. — Свали на тротуар.  — Тогда до Оливии. Так тебе проще будет? — Ты больная? — предполагает Хёнджин после долгого лицезрения меланхоличной девчонки в вельветовых момах. — Ладно, можешь до моего дома.  Хёнджин в ступоре, подошвой прирос к раскаленному асфальту. Она странная и печальная, одетая в забавный топ тай-дай. Нервно выдыхает: — Садись в машину.  Эту фразу Мелоди и ждала. Её оказалось достаточно, чтобы девчонка соизволила отлипнуть от разглядывания брюха пролетающего самолёта. Моррис приподнимается на локтях, поправляя жёлто-зеленый венок, и глазеет на Хвана. Во взгляде Мелоди отражается Хёнджин — парень с красными волосами, в корнях которого пробивается тёмный цвет. Девчонка смотрит на него снизу вверх, продолжая вдавливать локти в треснувший асфальт. Больно, но она просто молчит.  — И нахуя ты разлеглась на дороге? — задаёт вопрос, который его живо интересует. — Ну, — тянет Мелоди и два раза моргает, — на асфальте нет столько жуков, сколько копошится в траве, а я жуть как их боюсь. Я Мелоди, если что.  Мелоди-если-что воздушным движением протягивает руку.  Атмосфера для знакомства так себе, но у Хёнджина звякнуло сердце. "Мелоди" — Хван раскладывает её имя на языке как карту. Ему кажется, что если это имя обретёт физическую оболочку — оно будет цвета розового маршмеллоу и блестеть. — Хёнджин, если что.  Хёнджин-если-что жмёт девичью ладонь. Будто трогает мягкую простынь или окунает руку в холодное молоко. Поднимать Мелоди не решается и выпускает молочную простыню (руку) из рукопожатия. Почему-то стало интересно, как кукольная девчонка с изящным именем, которую Хёнджин чуть не раздавил, справится с этим самостоятельно. — Оказывается, называть своё имя не так уж и трудно, да? — с подъёбинкой спрашивает Мелоди, пряча за зубами прожёванный смешок. — А, ладно, забей. — Я даже не напрягался, — неприятно сухо. Мелоди хочется выпить целый ручей. Девчонка пытается подняться, опираясь на мелкие ладони. С волос падает подохший, уже окончательно, венок, и на лице проявляется детское сияние. Справляется так себе. На двоечку. — Помочь? — не выдерживает Хёнджин, но руку не протягивает. — Я достаточно самостоятельная. — Звучит не убедительно. Мелоди игнорирует, вытирает пыльцу со щеки и трёт нос. Пальцы неприятно склеиваются млечным соком одуванчика. Девчонку немного шатает по асфальту. Пьяная, вероятно. Или обдолбалась сигаретой, смоченной в кислоте. Феликс их очень любит. Ёнбок готов вдыхать даже пемолюкс или газ, если это доставит хотя бы минимальный эффект эйфории, а вот Хёнджин презирает наркотики, кроме, конечно же, травки. У него немного запрятано в зелёной капсуле из киндер сюрприза, а та валяется в бардачке под квитанциями со штрафами, солнечными очками и пособием по выживанию в диких условиях. Зрачки Мелоди в рабочем состоянии: сужаются, расширяются, будто взрываются. Значит, просто напилась.  — Ты пьяная? — не церемонится Хёнджин.  — Да, а ты? — таращится на Хёнджина, подхватывая гремящий рюкзак.  Хёнджин не отвечает. Сжимает ладонь в твёрдый кулак, разворачивается и шагает к тачке, слыша, как Мелоди не спеша тащится за ним, отбрасывая от себя худощавую тень, листья одуванчиков и запах перегара.  — На переднем сиденье едет моя собака, ты — на заднем.  — Меня укачает. — Тогда возьмёшь его на руки, — через плечо командует Хёнджин.  — Кусается? — любопытствует Мелоди и скачет на одной ноге, пытаясь воткнуть развязанный шнурок внутрь кеда. Почти падает, но головой въезжает в спину Хёнджина и удерживает шаткое равновесие. — Нет, только пыхтит и смотрит осуждающе. — В хозяина пошёл, — бурчит Мелоди, поправляя заколку-бабочку. Заинтересованная морда Коми упирается мокрым носом в приоткрытое окно. Хёнджин открывает дверь машины со стороны водителя и копошится в разгоряченном салоне в поисках пачки сигарет. Мелоди взглядом обводит реки вен на руках Хёнджина и едва уловимо покрывается пунцовым сверканием.  — Вовсе не осуждающий взгляд у Коми, — говорит Мелоди и, игнорируя ошеломленный взгляд Хёнджина, дёргает ручку передней двери, но она не поддаётся, — А что? А как забраться? Не пялься на меня.  — Мы трахались? — Хёнджину бы не мешало поискать в своём тотальнейшем сраче чувство такта.  Мелоди сглатывает иллюзорное стёклышко, застрявшее в горле. Девчонке очень хочется поиграть на нервишках самоуверенного музыканта и подтвердить догадку. Хван, мать его, Хёнджин был прав — Мелоди в тот день по-детски обиделась, но никто, кроме Оливии, этого не заметил. Да и та дала подруге мощный щелбан за мысли о влюблённости в эту куклу из папье-маше. А когда Мелоди привела, как ей казалось, весомые аргументы, получила к мощному щелбану многозначительный подзатыльник. От поджопника Мелоди грациозно увернулась. Девчонке по-детски обидно, что Хёнджин её не узнаёт, когда она не могла спокойно спать, постоянно прокручивая в голове образ дегустатора чирлидерш. А его пирсингом брови Мелоди очаровалась, когда Хёнджин только перешагнул порог дома. И девчонка уже хочет ответить глупое: "Да-да, припоминаю, мне не понравилось", но понимает — без вишнёвой красноты на щеках не сможет вести этот диалог, придумывая все детальные моменты их интимной близости. Мелоди даже не знает, каково целоваться с Хёнджином, и только от этих мыслей щёки заливаются неярко-малиновым. Она почему-то уверена, что целоваться с Хёнджином очень сладко и приятно. До глиттерных мурашек по шее и щекочущего чувства в желудке. В день своего рождения ей очень хотелось проверить. — Имя твоей собаки знают только те, с кем ты спишь? — наигранно удивляется Мелоди и с ядовитым блеском в глазах спрашивает: — Тогда, стоит ли мне знать, откуда имя пса знает Феликс? — Сейчас пешком пойдёшь.  — Молчу, — Мелоди проводит пальцами по губам, изображая молнию, — так как мне сесть в машину? — Через водительское, — найдя пачку сигарет, Хёнджин приваливается бедром к машине и, чиркнув пару раз зажигалкой, закуривает, — твоя мордашка кажется мне знакомой. Мы точно не… о Боже, тебе же лет шестнадцать, — осеняет Хёнджина, и он представляет, как ему в зале суда выносит приговор толстопузый блюститель справедливости.  — Мне пятнадцать, — уточняет Мелоди, присаживаясь на водительское сиденье.  — Блеск, — кривится Хёнджин, начиная заметно паниковать.  — Угомонись, — вкрадчиво просит Мелоди, — Мы с тобой не…ты понял. Если я знаю Феликса и его сестёр, значит, условно знакома с тобой. Логично? Логично. В общем-то, да. Хван согласно кивает, успокаивается и отщёлкивает пепел.  Мелоди тоже закуривает, бросая взгляд на орущих птиц. Хёнджин скрещивает пальцы на ногах и молится, чтобы шериф Райли не решился патрулировать улицу прямо сейчас. Хвану может прилететь по всем фронтам: пьяная несовершеннолетняя девка курит в его машине, стоящей посреди пустынной дороги. Ещё и капсула из киндер сюрприза сжигает бардачок. Молчаливой выдержки Мелоди хватает ровно на минуту, после чего Хёнджина накрывает волнами её мыслей, активной жестикуляцией руками, воздушной мимикой и рассказами. Мелоди бросает от мысли к мысли, девчонка скачет по словам так резво, что Хёнджина начинает мутить. Она заболтает всех, даже телеевангелистов. Но Хван успевает очароваться: у Мелоди звонкий смех. Девчонка любит трогать свои губы, когда задумывается. У Мелоди нет ямочек, когда она улыбается. А ещё она пахнет одуванчиками, химозной клубникой и какао-несквиком. Вот. Чёрт. Мелоди размахивает руками, извергает лучи яркости и электролизует воздух: — Я не говорю, что твоё решение оставить художественную школу было глупым, хоть и считаю так, но бросать рисовать — несправделиво по отношению к себе и потраченному времени, — Хёнджина передёргивает от внезапной серьёзности. — Я не тратил время, я занимался любимым делом.  — Любимое дело не бросают ради другого любимого дела, Джинирет, — у Хёнджина ворох мурашек перекатывается по плечам от такого обращения, — их совмещают.  — Как ты меня назвала? — вырывается у Хвана. Хёнджин впитывает картинку: Мелоди потрясающе изысканная, ничуть не запуганная вопросом, заданным неожиданно резко. Хван чувствует, как медленно, но верно, её имя бациллой скачет по его венам и врастает в подреберье. Он понимает, что испытывает чувства без причины. Хёнджину не так страшно заразиться лепрой, как влюблённостью. — Джинирет, — и милым бонусом, чтобы добить: — Джинни могу называть, если хочешь. — Не надо придумывать мне клички, — рубит так грубо, будто по-акульи сгрызёт ей сейчас лицо, — у меня есть имя, будь добра называть меня как все и не выделываться. — Я же вижу, что тебе нравится, как я тебя называю, — не обиделась и краснеет только из-за безобразно правдивой реальности. — Развидь. Мелоди коротко кивает, задумывается и скручивает спор, переводя тему на музыку. Хёнджин подхватывает, рассказывает о несбыточных планах на будущее, о Коми и рокерских привычках. Например: когда у него чешется живот, он не просто чешет, а представляет игру на гитаре. Песни меняет периодически. Иногда напевает. И оба с этого смеются. Оба — необычные. Оба приросли к пустынной дороге и не могут отъехать на обочину. Оба в сумерках курят, жуют виноградную жвачку и под тёплыми проблесками звёзд смеются над храпом Коми. Хёнджин и Мелоди, обсуждают прописные истины, которые ясны не всем: — Жизнь хуйня. Хотя, забей, — отмахивается Хёнджин. — Не буду пугать тебя раньше времени. — Думаешь, испугаешь? — А разве нет? — издаёт нервный смешок, — Не страшно узнать, что, когда получишь образование, оно тебе нахуй не пригодится? Убила половину жизни впустую. Все только и пиздят: это же круто — быть образованным. А я ебал все эти выкрутасы. Для меня круто: заниматься любимой музыкой, выступать с пацанами на публике и тратить заработанные баксы на путешествия по штатам. А что конкретно для тебя крутость? Не отвечай очевидное, пожалуйста. Мелоди задумывается. Жуёт жвачку, прикусывает на резцах, надувает пузырь. Для неё круто всё, что связано с Хёнджином, поэтому когда пузырь лопается, Мелоди отвечает честно: — Совершать ошибки и хавать их последствия, не запивая водой.  — Учиться на своих проёбах, а не жить по законам других? — на всякий уточняет Хёнджин, а Мелоди кивает. — Правильно. Всё, что касается нашей жизни — только наш выбор. — Никто не осудит тебя за любовь, даже если она неправильная. А даже если и осудит, должно ли это ебать тебя? Хёнджин удовлетворённо смеётся даже несмотря на то, что понимает намёки, которые ему страшно не нравятся. Мелоди своевольничает, включая магнитолу. Каждое движение отпечатывается на подкорке сознания и прирастает к обратной стороне век. Хёнджин не понимает, в какой момент упустил тот факт, что ему становится страшно это потерять: молочные пальцы с выкрашенными ногтями в салатовый; мягкий голос, подпевающий слащавой попсе; словесный водоворот и тёплые звёзды над двумя смелыми головами: одна выкрашена в ярко-красный, другая — натуральная, ещё с детским блондом, выгоревшим за два месяца лета под жгучим солнцем. Мелоди пару минут копошится под водительским сиденьем и радостно вскрикивает, когда находит шарообразный леденец на палочке. Хёнджин достаёт из багажника четыре бутылки грейпфрутового пива. Они болтают о чуши, важной для них обоих, и немного хмелеют. Мелоди рассказывает про чердак её дома, где хранятся детские книжки и виниловые пластинки. Про виртуозный полёт с кучи песка, и демонстрирует шрам на запястье. Хёнджин слушает. Он рассказывает про скачки в Луизиане, про Альбукерке и паршивую выпивку. Рассказывает про шрам под грудью, но показывать не решается. Она слушает. Им обоим комфортно друг с другом вот уже семь часов. Во рту Мелоди тает сахарная конфета и маячит палочка, когда она перекатывает её от одной щеки к другой. Выглядит очаровательно и...вкусно. Хёнджин немного пьян, поэтому аккуратно хватается за палочку, забирает леденец без сопротивления и кладёт под язык, чтобы избавиться от привкуса горького эля. — Под твоим кедом валяется ещё один чупс, — Мелоди бьёт ладонью ляжку Хёнджина, чтобы тот подвинул ногу, и тычет пальцем в конфету, трагично воткнутую в хлам. — Я хотел этот, — слабо улыбается Хёнджин, чувствуя, как его бок выгорает из-за близости с девчонкой. Плохо. — Он со вкусом клубничного йогурта. Мне нравится. — Только такой поцелуй ты можешь мне дать? — грустно понимает Мелоди и усмехается. — Только такой поцелуй я могу у тебя забрать. Какой же он идиот. Зачем делает всё это — не понимает, но очень сильно хотелось вытворить подобную хуйню, прекрасно понимая, что пожалеет об этом быстрее, чем успеет догрызть чупа-чупс. Хёнджин нервно закуривает. Упорно смотрит на огонёк сигареты, а не на оголённые плечи девчонки, покрасневшие от прилипшего загара. Мелоди отворачивается, закидывая кисть в браслетах на руль, и смотрит вдаль, склонив голову. В волосах запутались лепестки одуванчиков, а заколки-бабочки навечно похоронены в пикапе Хёнджина. — Джинирет. — Я же просил, — Хёнджин поворачивается, замечая взгляд Мелоди на себе, от которого сердце ненормально долбит в груди. — Зачем смотришь так? Не смотри, — пожалуйста, блять, не надо. — Ты умный, интересный и очень красивый, — Мелоди тянется к пряди красных волос, но Хёнджин перехватывает её руку, не позволяя к себе притронуться, — твои волосы блестят даже в темноте.  Хёнджин понимает, что сильно облажался. Сегодня, сейчас, на вечеринке, да и вообще — по жизни лажает на каждом шагу и клянётся больше не пить. Он узнал Мелоди, когда почувствовал ебаную девчачью клубнику, которая пахнет в сотню раз вкуснее тех свеч. Можно сказать, он Мелоди не забывал. Немного ложь, но с примесью правды. Хёнджин помнил девчонку, которую сильно хотел поцеловать, и помнил, как его выгрызали собственные принципы. И какао-несквик. Чупа-чупс — самое скромное, что он хотел вытворить, но лучше бы ничего не делал. Болван. — Я нравлюсь тебе, — озвучивает Хёнджин очевидную вещь и не упрекает в этом её. Только себя. Обязан был взять себя в руки, остановиться, отвезти Мелоди домой, но не смог этого сделать. Не хотел. Аномальная и совершенно чёткая глупость.  Хёнджин отворачивается и прекрасно понимает, что девчонка тоже больше не смотрит.  — Ты плохо меня знаешь, Мелоди, — с уставшей, вымученной серьёзностью. Мелоди тихо вздыхает. На её плечах спадает краснота, и теперь её кожа больше похожа на тростниковый сахар, а не клубничный милкшейк. Хёнджин не может сдержаться — смотрит. Разглядывает.  Мелоди нарушает тишину, продолжая считать мигающие созвездия в безоблачном небе: — Дело не в том, что я тебя плохо знаю, а в возрасте. Хёнджин кивает, но, опомнившись, подтверждает вслух.  — Я не требую отношений, Джинирет. Мне хочется, чтобы ты разглядел во мне кого-то, кроме маленькой девочки, — неосторожно, но смело говорит Мелоди, — чтобы просто попробовал. В груди Хёнджина перестаёт долбить из-за откровения из уст девчонки, которая совершенно точно не хотела бы влюбляться в него. Это он виноват, что затеял пьяные игрища и погубил этим обоих. — Я не смогу тебе дать ни того, ни другого, — противоречивые мысли царапаются под прессом какао-нескивка, — прости. — Нет, не извиняйся, ты ни в чём не виноват, — Мелоди скомкано улыбается, вытирая вспотевшие ладони об зелёные момы. — Расскажи, что тебя беспокоит, — просьба не сложная, но страшно и непонятно. Вдруг Хёнджин неправильно понял условие поставленной задачи. — Я тебя даже не помню, — съезжает с просьбы Хван, — это ведь должно тебе о чём-то говорить. — Ты врёшь, Джинирет. Только я не могу понять, себе или мне? — Прекрати выводить меня на душевный разговор, — не выдерживает Хёнджин и повышает голос. — Я не мальчик из твоей школы и не сопля из картонной мелодрамы. В этом и есть наша несовместимость. Я — взрослый парень, а ты — глупый ребёнок, который ветренно влюбился в обёртку. Хёнджину неприятно от своих же слов. Он спотыкается о мысли, в которых такой же срач, как и под сиденьями его старенького пикапа. Разбираться в этой горе маппетов и фантиков от шоколада у него нет никакого желания, как и давать ложные надежды Мелоди. Он эгоист, который прекрасно понимает, что детская влюблённость пройдёт быстро, а он так и будет мучиться. Обстоятельства всегда диктуют свои правила, а давать шанс на изначально провальную любовь...Хёнджин не хочет брать на себя за это ответственность. — Я не... — Молчи, Мелоди, — перебивает Хёнджин, — сохрани хотя бы частичку раздавленной гордости. — Отвези меня домой, — Мелоди сразу же тупит взгляд, выжигая дыру в запястьях — старается не плакать. Хёнджин безмолвно кивает и Мелоди перелезает на заднее сиденье. Хван виновато открывает рот, чтобы разрядить обстановку забытой фразой: «Меня укачает», но вовремя захлопывает варежку и заводит машину.  А Мелоди знает, что если Хёнджин ступит на порог их дома, произойдёт то, что разобьёт ей сердце окончательно. И совершенно точно уверена, что не будет возражать его импульсу передать её лично в руки родственницы. — Только езжай медленно или я могу словить паническую атаку, — просит надломленным голосом, сворачиваясь клубком на заднем сиденье, — что для тебя значил чупа-чупс? — Ничего. Я просто его съел.