«Джабервоки» мы смотрим в мае

G-Eazy - Everybody's Gotta Learn Sometime

Август надломлен, 1998 год. Погода чудная, а Мелоди — чудна́я. В дешёвой закусочной, где взорвалось что-то вкусно пахнущее, играет потрёпанная попса и щёлкают челюсти. На окнах догнивают полуразрушенные вывески бургеров, потухшие надписи, а трещин, заклеенных абсурдной рекламой — море. Мелоди устало таращится в мутное окно на компанию школьниц, которые под тусклым светом фонаря выкрашивают друг другу ногти, а Оливия трещит и не затыкается даже на секунду. Кусает хот-дог и рассказывает о смерти Фрэнка Синатры, а Мелоди уже застрелиться готова или застрелить подругу. — Такой молодой был, — вздыхает Оливия и занимает рот диетической колой, замешанной с перцовой настойкой. — Мэл? Мелоди отлипает от кулака, подпирающего щёку, и пытается максимально заинтересованно смотреть на Оливию. Заинтересованность получается скудной. — Что? — Мелоди изображает, что это тема как раз та, какую бы ей хотелось обсудить сидя в закусочной, и этот вопрос её слишком живо интересует. Но Оливия видит в её глазах целое нихуя, поэтому вздыхает и обиженно прилепляется взглядом к окну. — Ему было восемьдесят два, — аргумент, — и умер он в апреле. Ты чего пытаешься добиться? Оливия смотрит на Мелоди. Вспоминает, что находится сейчас не с Феликсом, и если закатит глаза, то может получить колючий взгляд в область глазниц. — Ничего. — Дура, прекращай, это уже не смешно, — сердится Мэл и агрессивно откидывается на спинку дивана, изрисованную неоновыми маркерами, — дай мне самой разобраться с этим. Оливия не выдерживает и закатывает глаза. Открывает рот чтобы возразить, но, увидев убийственный взгляд Мелоди, захлопывается и оскорблённо разжёвывает последний кусочек хот-дога. Повествования Лив о мудаческой составляющей Хёнджина порядком надоели и ощущаются прилипшим к нёбу поп-корном. Обычно, когда дотошная Оливия начинает заводить излюбленную тему, у Мелоди начинается неприятнейший мандраж. Девчонка не собирается мириться с попытками подруги вылечить её от влюблённости к Хёнджину, и не раз просила перестать капать кислотой на мозг, но Оливия, с проклятием колючей фамилии, непоколебима. В пространство закусочной, лениво и вальяжно, на скейтбордах вкатываются Хёнджин и Минхо. Дверь за молодыми людьми захлопывается в такт падающему сердцу в груди Мелоди. Орган среагировал раньше сознания. Девчонка чувствует холод от взгляда Хёнджина, будто перед входом в забегаловку Хван сожрал полпачки мятного тик така и запил холодным спрайтом, превратившись в отморозка. Мелоди натягивает рукава чрезмерно оранжевой водолазки на пальцы, и, обхватив бумажный стаканчик с алкогольным бедствием, выпивает залпом. — Вспомнишь говно — вот и оно. Наверняка специально сюда припёрлись, придурки, — невесело язвит и одновременно ругается Оливия. — Не смотри на них, — без приказного тона не обошлось. Мелоди немного сердится, но послушно отводит взгляд от парней, рассаживающихся на своём любимом месте: в углу закусочной рядом с музыкальным автоматом. Минхо превосходно имитирует своё удивление и непричастность в выборе заведения, в котором парни планировали надраться в хлам, пропитанный пивом и бургерным соусом. Хёнджин и Минхо невербально пиздятся взглядами. Это неново. После того, как Ли заметил симпатию Хвана к подруге Оливии, Хо частенько стал впихивать в эти дела свой красивый нос. Сейчас видно, как один хочет переебать скейтом второго, а другой — этот же скейт сломать и распихать по обеим коленным чашечкам. — Мне хочется вставить тебе пропиздонов, — спокойно говорит Хёнджин, заваливаясь на диван. Он пытается отлепить коробочку с зубочистками от стола и кидает незаметные взгляды на Мелоди, которая выщёлкивает из себя неправдоподобные улыбки и кивает на каждую тупую шутку Оливии. — Пиво — доказательство того, что Бог любит нас и хочет, чтобы мы были счастливы, — невпопад оправдывается Минхо, и тут же поясняет: — А в Дайнере пивас самый пиздатый. — Почему-то я чувствовал, что ты скажешь что-нибудь тупое.  — Это не тупость, — уверенно парирует Хо, — это философия сортиров.  Попса, вкрученная в музыкальный автомат, раздражает. Хёнджин открывает бутылку пива и начинает нагонять невероятную базу, которую неумолимо требовал от него Минхо, пока они катили в Дайнер: — У меня два правила в этой жизни: не пить из колодца рядом с которым гуляли цыгане и не растлевать малолеток.  — Давно дружба считается совращением? Я ж тебе не трахаться с ней предлагаю, — Минхо бегло осматривает набежавший народ и кусает говяжий бургер. Кунжут липнет к губам.  — Я не верю в дружбу между мужчиной и женщиной, — бренчит раздражённым голосом Хёнджин и быстро исправляется: — Между мужчиной и ребёнком.  Коты понимают человеческий язык, но им похуй. Поэтому Минхо продолжает плавно выворачивать чувства Хёнджина: — Я не вижу там никакого ребёнка. Впрочем, как и ты.  Ещё один небольшой проигрыш Хвана падает в копилку Ли.  Хёнджин ездит взглядом по попсовым плакатам и ловит себя на мысли, что очень хочет набить рот Минхо глянцевой бумагой. Все попытки Хёнджина забыть Мелоди превращаются в пытку. Его ситуация похожа на капкан, в который он собственноручно себя вогнал. Хёнджин травмирован, и если не физически, то морально. Он просто изничтожен. Хвану хочется выблевать из себя абсолютно всё: глупые поступки, нерациональное мышление и вспененное сердце. Потому что его тревога иссушена и обжигает, пробираясь в суставы и беспокоя каждую крупицу его тела. Близко крутится безысходность, будто колесо обозрения на ярмарке — медленно, поскрипывая и шатаясь, но пока Хёнджин на земле и смотрит на аттракцион невообразимого безрассудства снизу вверх, можно выдохнуть и не бояться свихнуться. Хёнджин сурово оборачивается на свои поступки прошлого и понимает, что он уже себе не принадлежит. И если он сейчас не крутится в «чёртовом колесе», то очень скоро ступит в шаткую кабину и останется только молиться, чтобы она не сорвалась и звучно не разбилась вместе с ним об землю и неотвратимую реальность. Многое уже съедено, выпито, что-то скурено и глупости обмусолены, прежде чем Хёнджин сам заводит забытый разговор: — Пусть лучше считает меня антагонистом.  «Дебилом» — неосознанно переводит себе Минхо. — Я встречаюсь с Жаклин. — Ты конченый? — сознание Минхо лопается как зерно поп-корна.  — А я не рассказывал? — вязко тупит Хёнджин, перекладывая голову с правой ладони на левую, и усмехается: — Прикинь, это мои самые долгие отношения. Мы уже вместе три дня, четыре из них ебёмся. Хёнджин замолкает. Закусочная, кажется, тоже. — Мне даже материться не хочется, — Минхо немного костенеет, и до него не сразу доходит, что такой же поломанный Хёнджин прикатился к нему пару часов назад. — Вот и заткнись, — беззлобно, но серьёзно просит Хёнджин и получает от Минхо салфеткой в бровь. — Джин, — досадно говорит Хо, — ты ужасен. Надломленный август рвёт Мелоди. 1998г. В два часа ночи на улице Вязов девчонка напивается безалкогольными коктейлями, слушает попсу из пошарпанного радиоприёмника, плачет Оливии в азиатское плечо с веснушками, закидывается кислой тянучкой и идёт домой. Сегодня Мелоди узнала, что Хёнджин и Жаклин начали встречаться. На всех календарях, подмигивающих числом «9 августа», девчонка писала лаконичное «fuck u Hwang» и об фамилию тушила сигареты. Пострадало четыре календаря и номер «9HH-J08» от чужой машины, который Мелоди зачирикала своей помадой, полностью всю истратив. Зато ей стало немного легче дышать. Мелоди пялится на полнолуние, тревожит покой скрипучих качелей на серой площадке, размазывает синюю тушь по лицу и докуривает вишнёвую самокрутку. Чешет пластырь на щеке с изображением Дональда Дака и снимает люминисцентную палочку с запястья, втыкая в хвост. Почти засыпает, когда слышит рядом шуршание шагов по песку и лязг цепей. Девчонка открывает глаза и перестаёт дышать: на соседних качелях сидит серьёзный Хёнджин, несерьёзно измазанный масляными красками. — Какой отвратительный сон, — вздыхает Мелоди и чешет веки, разрезая налипшую усталость. — Уходи. — Выглядишь паршиво, — милостью на милость отвечает Хёнджин. — Не уйду. Вот и поговорили. Мелоди теряется. Видеть Хёнджина, сидящего рядом — приятно, но больно. Мазохистская причуда, выбивающая суставы спокойных дней: теперь они будут видеться чаще, и за такой подарок Мелоди бы душу продала пару дней назад, а сейчас готова отдать бесплатно, лишь бы больше никогда его не видеть. Для Мелоди испытывать чувства к Хвану — огрубелый плед с вкраплениями удушья. Для Хёнджина испытывать чувства к Мелоди — сказка с нетривиальным концом. — Почему заставляешь сестру волноваться? — нарушает молчание Хван, продолжая смотреть на рассвет, царапающий крыши домов. Мелоди демонстративно усмехается, придавливая висок к цепочке качелей. Хёнджин ничего не знает об отношениях Мелоди с Жаклин, и этот вопрос бьёт по рёбрам до трещин. У сестёр натянутые отношения, если не сказать — плохие. Старшая не приняла младшую с момента, когда родители решили, что им необходим второй ребёнок. Отчасти, эмоции Жаклин можно понять. Не каждый человек готов жертвовать своим комфортом ради другого. Особенно, если это нежеланный родственник. Жаки заведомо знала, что запланированная икра заберёт всё родительское внимание на себя, и она хотела бы ошибаться, но нет. Всё так и произошло. Маленькая белобрысая Мелоди постоянно ныла, кричала, звенела погремушками и не давала матери с отцом выспаться. Из-за этого родители нередко срывали свою злость от усталости и недосыпа на Жаки. Виновата ли в этом Мелоди? Нет. Понимает ли это Жаклин? Тоже нет. — Ты совершенно не разбираешься в людях, — вяло резюмирует Мелоди и мечтает съесть убийственно сладкий пудинг.  — Как и ты, — отражает нападение Хёнджин и смотрит на девчонку. Клубничный чупа-чупс фантомно сочится на языке, заставляя мечтать о поцелуях. Если взглянуть издалека, они напоминают две противоборствующие галактики. — Нашёл меня на рассвете, чтобы напомнить, что ты козёл каких поискать, а я маленькая глупая девочка? — Мелоди заразилась тактичностью Хёнджина и рубит, не стесняясь слов. — Можешь проваливать, я это уже поняла. «Моргни, если ненавидишь меня», — думает Хёнджин и поджимает губы, истерзанные зубами. Как бы он не старался относиться к Мелоди с прохладцей — нихуя у него не выходит, и его немного, едва-едва, обижают слова девчонки. Изящно увиливает от чувств: — Я рад, что ты это понимаешь. Мелоди обречённо улыбается рассвету. Так по-цветочному, будто внутри неё сейчас не бушует боль от колючей обиды. Солнце вопит. В воздух въедается всё, что должно быть запечатано под рёбрами: незаметные взгляды, мысли о поцелуях — язык к языку, розы, которыми пахнет Хёнджин, и малина, которая поселилась в его волосах. Хёнджин на секунду залипает на кожу Мелоди. Её плечи и запястья изрисованы красками, потому что Оливия считает девчонку своей тренировочной куклой для оттачивания навыков в искусстве боди-арта. Разноцветные линии и авангардные лица смотрятся интересно на коже цвета топлёного молока. — И ты, типа, любишь её? — Мелоди, как ей кажется, очень умело жонглирует провокациями. — Нет, конечно, — честно отвечает Хёнджин. — Но если хочешь знать, то она мне сильно нравится, — от него исходит дрожь и ложь. — Я думал, что ты сразу же уйдёшь. — Мечтать не вредно. — Вредно, — вздыхает Хёнджин, потому что мысли о поцелуях продолжают бить по позвоночнику. — Пошли, я отведу тебя домой. — Нет, — рыжий бок солнца выжигает глаза, из-за этого слёзы льются сами. Вряд ли. — Я хочу остаться тут. Кто-то ведь должен встречать рассвет. — Мы встретили, — озвучивает Хёнджин вполне очевидный факт. Он стучит носком кеда по песку и неугомонно вертит кольцо на пальце. — Ладно, давай ещё посидим. Мелоди получает от Хёнджина куртку на плечи. Она пахнет брусничным чаем, рокерскими песнями и несмелыми поступками. За их спинами, помимо боли, серая площадка с полинявшими контурами пончика. Вокруг качелей остатки внутренностей праздничной хлопушки и лепестки ромашек, которые так ненавидит Феликс, но почему-то именно эти цветы просит рисовать на гипсе, когда ломает себе локти. Ли говорит, что в следующей жизни они принесут ему свет, который он будет стараться превратить во тьму. Жуткие мотивы. Хёнджин не понимает, почему думает об этом, и проводит невидимые параллели. Хван заправляет красные волосы за уши и хочет вымолвить какую-нибудь глупость, но Мелоди опережает: — Мы можем взяться за руки? — Можем, — кивает он. — Но делать этого не будем. Слова болезненно звенят в ушах. Мелоди усмехается и наблюдает, как солнце фанатично затапливает детскую площадку августовским светом. Оранжевые крапинки на переносице, которые хочет поцеловать Хёнджин, тускнеют. — Я недостаточно хороша, чтобы быть с тобой? Тебе настолько противно касаться меня? Хёнджин смотрит на Мелоди, не мигая. Он прекрасен в своём гневе. — Нет. — Тогда коснись. — Прекрати, — выцеживает Хёнджин; его зубы сводит от фруктового аромата японской айвы, а кожу разъедает прохладный металл чёртовых качелей. С трудом из себя выталкивает: — Я не хочу. Прикоснуться к тебе всё равно, что к запрету. Мелоди остаётся только молчать и сдерживать слёзы. Хёнджину остаётся только думать: как не вовремя мы оба родились. Ему бы сильно хотелось познакомиться одногодками: швыряться репейником, бегать от пчёл и неумело целоваться в лютиках. Впрочем, они бы могли делать это и сейчас, потому что рядом с девчонкой Хёнджин чувствует себя на шестнадцать. — А дружить? Дружить же мы можем, — тараторит Мелоди. — Даже обязаны, ведь ты парень моей сестры. Мы должны дружить, нет, слушай, точно обязаны, — голос Мелоди практически не слышно на последних словах: — Это всё, что нам осталось. — Мы никому ничего не должны, но дружить можем, — кажется, что так и должно быть, но Хёнджин чувствует большущую ошибку. Он уверен, что они оба не умеют дружить. Друг с другом. Мелоди щекочет внутренности Хёнджина своей улыбкой. Солнце больше не вопит, но утыкается в лица. Утренняя прохлада карабкается по рукам, и Мелоди стаскивает кроссовки, заныривая босыми ногами в островок травы перед качелями. Её стопы будто цветут. Зачесав кислотную чёлку, Хёнджин рассеивает молчание: — Предлагаю закрепить дружбу мороженым. Хочешь щербет? — Хочу, — чуть восторженно отвечает Мелоди. — Малиновый или черничный, в идеале, конечно, смородиновый, но если есть манговый — буду не против. Хёнджин шутит что-то про её неизбирательность и извиняется. Они синхронно спрыгивают с качелей и сваливают с площадки. Немного сонные и уставшие, подстать августу, тащатся по пыльным дорогам. Мелоди воодушевлённо делится разной чушью и бессовестно прижимается к горячему плечу Хёнджина. — Джинирет, — бормочет Мелоди. — Ты умеешь кататься на роликах? — Ну, — тянет Хёнджин; он останавливается в тени под яблоней. — Неа, не умею. — Умеешь на доске, но не умеешь на роликах. Это мило. Предлагаю бартер: ты учишь меня кататься на скейте, а я тебя — на роликах. — Лады, замётано. С Мелоди божественно хорошо. Рядом с ней хочется улыбаться. Хёнджин уже и забыл, как делать это искренне. Мелоди стягивает с себя шипованную куртку и обвязывает вокруг бёдер, оголяя худощавые плечи. Всё так же вышагивает рядышком, шелестит голосом и прыгает изрисованными кроссовками по трещинам в асфальте, мечтая о мороженом и немного о губах Хёнджина. — Твоё украшение больше не светится, — загадочно замечает Хёнджин, щёлкая по потухшей неоновой палочке. — Я тебя только из-за неё и заметил в темноте. Мелоди несмело улыбается: — Тогда я буду носить его чаще. Хёнджин неотрывно пялится в глаза девчонки. У неё серебряно-виноградные ободки по краям радужки. Красиво. Твою мать, красивая. Боже, им двоим так сильно хочется целоваться, что физически больно терпеть. И Хёнджин по-настоящему пугается, потому что сам не замечает, как сокращает расстояние между ними. Девчонка экстремально близко, и всё тело сводит от её невербального напора. — У тебя что-то в волосах, — пальцы Хёнджина покрылись разноцветными веснушками. Он присмотрелся: — Ты обсыпала себя блёстками? — Почти, — смеётся Мелоди, — это блестящий лак для волос. Побежали? — её солнечная рука заправила пряди волос за уши и ухватилась за кисть Хёнджина. Его запястье слегка сгорает в её ладони с кремовой нежностью. Если бы Хёнджину месяц назад сказали, что неземная девчонка со звёздным полотном на волосах откроет ему земные невероятности — он бы не раздумывая рассмеялся этому человеку в лицо. Но это уже не кажется таким смешным, когда Хёнджин легко принимает беззастенчивый смех и улыбается в ответ, когда не вырывает руку из нежной хватки, когда очаровывается детальной красотой и чувствует то, чего так сильно боится. Мелоди ощущает Хёнджина головоломкой.

Хёнджин ощущает Мелоди разгадкой.

Он взрывается от куража, когда девчонка кричит: — Давай сегодня стараться делать только счастливые вещи? — Только сегодня? — улыбается Хёнджин, а это редкость. Почти что драгоценность. Мелоди относится к этому как к реликвии. — Всегда, — послушно исправляется девчонка. Она улыбается и переливается на солнце. Хёнджину хочется обнимать счастье. Оно крепко держит его за руку, пищит, когда проносится по лужам, и жмурится из-за солнечного света, когда смотрит на связанные между собой облака. Обоих слепит беспощадно. Мелоди кажется такой нереалистичной. Запах несквика ласково целует в нос. Галактика в волосах сужает зрачки, когда в них прилетают солнечные зайчики от блёсток. Мелоди сковывает губы, хотя до поцелуев они ещё не добрались. — Почему-то я уверена, что это твой дом, — вдруг останавливается Мелоди, заинтересованно разглядывая исхудалый чёрный фасад и красные оконные рамы. — Твои владения похожи на вампирские. — Не похожи, — горделиво говорит Хёнджин. — Это они и есть. — Мне не страшно, если там существует ягодный щербет, — он ничуть не удивляется ответу. — А если там летучие мыши и пауки? — Хёнджин приближается к уверенному лицу, и оно сразу же сияет растерянностью. — Клоуны или змеи? — Удивительный микс нечисти и живности. Она похищает из мироздания и с улицы. Девчонка уже привычно цепляется за запястье Хёнджина и шагает к дому, уверенно лавируя между садовыми гномами, дождевателями и колючками. Душа Хёнджина восхищается, а в сердце разгуливает сказка. Мелоди перевешивается через перила крыльца под звучный скрип дерева, вытаскивает из волос неоновую палочку и бережно её крутит. — Считаю, что мы обязаны посмотреть что-то вампирское с кучей телевизионной крови, — рассуждает Мелоди, пока Хёнджин копается в замочной скважине. — Скажем так, один из сотни фильмов про Дракулу. — Вот уж нет, — Хёнджин убийственно ухмыляется. — Не хочу три часа тебя успокаивать после просмотра. — Серьезно думаешь, что бутафорские трупы и кетчуп смогут меня напугать? — Если относиться к фильму вот так — тебя даже внезапный удар по роялю не испугает. В кино нужно погружаться, а не рассуждать, что киноделы использовали вместо крови: кетчуп, краску или кукурузный сироп. — Если фильм дешёвка — погрузиться не получится, — уверенно парирует Мелоди, продолжая нависать на перилла и болтать ногами. — Лично мне сложно абстрагироваться от бьющей фонтаном крови, будто к вене шланг подключили. — Артериальная кровь фонтанирует. — Но не как твои дождеватели. Хёнджин искривляет губы полудугой, мол, согласен, и возвращается к копошению в замке. Хруст металла похож на костный, и смех Мелоди поглощает воздух, когда он растеряно прочищает горло и оборачивается к девчонке с обломком ключа в пальцах. — Прекращай смеяться, мелюзга, — ворчит Хёнджин с широкой улыбкой. — Придётся лезть в окно. — И часто ты домой заходишь через окно? — Постоянно, — убедительно кивает Хёнджин. — Двери для красоты и доставщиков пиццы. — Это очень необычная привычка. Мне нравится, возьму на вооружение. Хёнджину кажется, что аура его дома переменилась после появления Мелоди на его пороге. Девчонка перебивает мысли и пробирает своим присутствием до внутренних органов. Хёнджин хрустит лодыжкой, умудряется счесать подбородок об древесину и нафаршировать ладони занозами, пока лезет в окно. У Мелоди получается профессиональнее: она не получает никаких увечий и уверенно пикирует на кровать под окном, не свернув себе шею. Неоновая палочка безучастно валится на пол и скоропостижно застревает в щели. На белоснежной подушке отпечатывается нарисованный глаз с её левого плеча. — Фиговый у тебя скилл, — констатирует Мелоди, разглядывая сетку царапин на красивом подбородке. — Тащи аптечку. Хёнджин закатывает глаза, но, надо же, послушно тащится к тумбе. Не может же он сказать, что это всё из-за неё. Мелоди слишком, слишком восхищённо пялилась, поэтому Хёнджин старался усмирить сердце, чтобы не разорвалось, и нет ему никакого дела до щепок в его коже. — Ты в курсе, что у тебя почти все лекарства просрочены? — всего-то говорит Мелоди, копаясь в куче блистеров и баночек с полинявшими этикетками. Внутренности коробки пахнут протёкшим гелем от ушибов. — Ты в курсе, что твой самопальный септум вот-вот отвалится? — всего-то отвечает Хёнджин, рассматривая синий пирсинг. — Ты серёжку у куклы украла? — Это не серёжка, — просто говорит Мелоди. Она находит в коробке бутылёк с хлоргексидином, который единственный просрочен на три месяца, а не на год. Поджав ноги под себя, поясняет: — Это колечко из биопластика от водного тетриса. — Знаешь, я не удивлён. Мелоди усмехается, смачивая ватную палочку в лекарстве. У Хёнджина только от её улыбки все органы пьянеют, и в комнате становится чересчур жарко. Хёнджин стягивает цветастую резинку с не менее цветастого запястья Мелоди и подхватывает волосы в небрежный хвост, пока девчонка увлечённо чинит кожу на его подбородке и делает вид, будто не хочет поцеловать. — Ты странно дышишь, — замечает он. — Потому что ты смотришь на меня, — честно отвечает Мелоди. — И ты тоже странно дышишь. — Потому что жарко. — Это из-за меня. — Мелоди. — Шучу-у, — она беспечно пожимает плечами, на которых смазалась авангардная морда. Так спокойно и по-ребячески. От простых её движений в груди барахлит и желудок рычит бензопилой. Был бы он девчонкой — назвал бы это пресловутыми бабочками. Хёнджин незаметно прикусывает обратную сторону щеки. Ему до сих пор непонятно, почему рядом с ней он теряется и робеет вместо того, чтобы привычно вести себя как паршивый мудак. У него прекрасно получается выглядеть паскудой и резать блядским взглядом без наркоза, но видит в этом крошечную бессмыслицу, потому что девчонку это раззадоривает ещё больше. Сейчас Хёнджин судорожно выискивает ощущение неправильности и беспокойства из-за сложившейся ситуации, но чувствует только лёгкость всмятку с колоссальной потерей, потому что её плечи изрисовал не он. Это, пожалуй, единственное, что его тревожит, пока Мелоди рушит все выставленные границы беззастенчивыми прикосновениями к его лицу. Хёнджин подключается к этому миру, когда чувствует, как под носом болтается запах йода, а по коже скользят два уверенных мазка ватной палочкой. — Теперь ты Сальвадор Дали, — сияет Мелоди, разглядывая нарисованные усы. — Или таракан, я не понимаю. Хёнджин отчётливо представляет, как они целуются на ковре с нарисованными усами на лицах. Усмехается такой ребяческой глупости и решает воплотить в жизнь хотя бы одну деталь своей фантазии. Он вытягивает ладонь: — Гони сюда палочку. — Нет, нет, нет, — словесно брыкается Мелоди и заводит кулак за спину. — Мне не пойдут усы. — Пойдут, — тянет хитрющую улыбку Хёнджин. Разная высота усов становится не такой заметной. — Обещаю, что нарисую тебе самые лучшие усы. Мелоди недоверчиво прищуривается, но осторожно протягивает палочку Хёнджину. Он пододвигается ближе, и — удивительно — под конец лета в его организме зацветает весна. Они синхронно дёргаются: Мелоди от прикосновения холодного йода к лицу, а Хёнджин из-за случайного пинка в лодыжку. — Не дерись и не шевелись, — командует он. Его пальцы загораются, когда он обхватывает подбородок Мелоди. Какая же она красивая. — Щекотно. — Терпи, иначе криво получится. Мелоди напрягается, когда палочка с йодом идёт по совершенно странной траектории. Решает уточнить: — Почему ты рисуешь мне перевёрнутую букву U? — Теперь ты Халк Хоган, — Хёнджин улыбается как довольный ребёнок, сотворивший гениальную гадость. — Или майский жук, я не понимаю. Хёнджину с трудом удаётся отлипнуть от зеркальных, чуть сияющих глаз: два виноградных портала, смотрящих, до подозрительного, весело. Полка за спиной Хвана кривится от переизбытка кассет с фильмами и грациозно валится на пол. Хёнджин опять получает душевный пинок пяткой по лодыжке и суматошные извинения с нежными поглаживаниями, от которых по загривку перекатываются мурашки. Порядок в его личных границах молниеносно превращается в беспорядок рядом с ней. Хван чуть не умирает от восторженного восклика, когда Мелоди в куче кассет и дисков находит фильм "Интервью с вампиром". — Я не уверен, — начинает Хёнджин, сидя перед видеомагнитофоном. Его волосы магнитятся к экрану телевизора. — Не уверен, что... — Включай. — Мне кажется... — Вклю-чай, — Мелоди миролюбиво склоняет голову. — Я давно хочу посмотреть этот фильм, потому что искренне тащусь по вампирам и Тому Крузу. Кстати, хочу чай и обещанный щербет. Хёнджин богоподобно закатывает глаза, но кивает, и видеомагнитофон съедает кассету. Чешет левый ус, прежде чем поинтересоваться: — Пойдёшь со мной на кухню? Тут, на вампирской кухне с облезлыми стенами и гудящим холодильником, среди летнего солнца и вранья, они бы хотели медленно целоваться, но просто молчат, занимаясь каждый своим делом: Хёнджин с мукой на носу взбивает тесто для блинчиков, а Мелоди неумело делает вид, что не залипает на него, и выразительно сопит в кружку. Чай с гибискусом мерцает на солнце и по цвету напоминает смущение Мелоди. Девчонка набирает в ладонь несколько рассыпанных в чашке для карамелек звёздочек от сухого завтрака — исключительно фиолетовых — и закидывает в рот. Тщательно пережёвывает, прежде чем разрушить тишину: — Ты похож на божество с мукой на носу. Хёнджин никогда не сможет правильно реагировать на прямолинейность Мелоди. Он привык, что девчонки-тинейджеры мнутся, пестреют в щеках и носах, подкидывают анонимки с поцелуями, но пугаются собственных желаний озвучить чувства вслух. Хёнджин понимает, что они два божества в этом чахлом доме, смотрящие друг на друга. Взгляды, как выстрелы из бластеров — быстрые, блестящие, но болезненно жгущие кожу. Хван говорит без эмоций, бездушную констатируя факты. Из его голоса сочится серьёзность: — Мы не сможем дружить, если ты продолжишь говорить мне такие вещи. — Я ничего такого не сказала, — Мелоди возмущённо крутится на стуле. Цветные колёсики давят крошки. — Обычное наблюдение. — Обычное предупреждение. Мелоди не нравится разговор в таком русле и в таком тоне, поэтому губы раскладываются в сюрреалистичное передразнивание. Хёнджин вытаскивает из морозилки пачку перемороженных ягод и откладывает на подоконник (на солнце разморозятся быстрее). Щербет из кукурузных палочек и ирисок отправляется туда же механически. Мелоди включает телевизор за красной макушкой Хвана и натыкается на дешёвые видеоклипы. — О, хорошая песня, — говорит Хёнджин и старомодно поджигает конфорку большими спичками. — Знаешь её? — Знаю, — кивает Мелоди в такт музыки, прикусывая краешек пульта в целлофане. — Прикольная. — Я под неё впервые поцеловался. Звучит больно. Песня резко становится уже не такой прикольной. Мелоди выключает телевизор и сдавленно интересуется: — И с кем же? Хёнджин задумывается. Переворачивает панкейки и усмехается: — Не помню. Мелоди знает, что это не правда, поэтому заметно скисает. Молчит, раскладывая мысли по полочкам. Допивает остатки холодного чая, и, не дожидаясь, пока Хёнджин закончит с приготовлением блинчиков, уходит в его комнату. Хёнджин издалека чувствует её расстроенное дыхание и мысленно прижигает себе язык раскалённым днищем сковородки. Хван заходит в комнату и садится рядом с грустно настроенной Мелоди. Она втыкает взглядом в телевизор, в котором разворачивается кровавая вампирская заварушка. Ауру печали не перекусить, но он хочет попытаться: — Она была моей подругой, — Хёнджин ставит молочную газировку и тарелку блинчиков перед Мелоди. Девчонка обижена, но заманивается вкуснейшей белой посыпкой. — Бешенной пацанкой с короткими патлами, а иногда была колоритной сучкой с лютыми идеями. Так Минхо говорил. Мы с ней были друг для друга учебным пособием по поцелуям. Без романтики, любви и прочего дерьма, — Мелоди хмыкает. Слизывает с блинчика оранжевый джем. Хрустит перемороженной клубникой. — Потом она уехала и мы больше не виделись, — неискреннее девчачье «мне жаль» проглатывается вместе с газировкой. После вполне очевидного игнора, Хёнджин искренне интересуется: — А у тебя как с этим дела обстояли? Вязкую и омерзительно тягучую заминку замечают оба. — Никак, — жмёт плечами Мелоди. Посыпка сахарно скрипит на зубах. — Перед первым поцелуем я хочу выпить грейпфрутовый эль, а мне не продают. Сердце Хёнджина зудит и чешется, когда он понимает, что бутылочка 0.33 болтается в его кармане спортивных штанов. И что грёбаный эль распихан по всему периметру его холодильника — хватит на несколько сотен первых поцелуев, но Хван только поджимает губы: — Хороший выбор. — Знаю, ведь я его уже пробовала. Знает, ведь они его пили вместе на чёртовой вечеринке. Когда расправа над блинчиками заканчивается, Хёнджин разваливается на полу, заламывая руки под голову. Крышечка от бутылки эля сверкает в кармане. Чёрная майка с надписями слегка задирается, открывая частичку бледной кожи — Хёнджин всё лето бегал от солнца. Красные волосы, вымытые шампунем с женьшенем, разваливаются по ковру, и Мелоди тихо умирает от такого зрелища как раз в момент, когда Том Круз со вкусом убивает Бреда Питта. Хёнджин чувствует себя подростком с дурью в голове. Он волочится от одной мысли к другой, зависая на крошечную вечность, пока Мелоди таращится в мельтешение листвы за окном, кусая шариковую ручку, которая пахнет черникой. — Перебирайся ко мне на пол, — Хёнджин приглашающе стучит по ковру, — я отсюда слышу, как твоё сердце колотится от ужаса. Мелоди послушно стекает с кровати, всё ещё игнорируя телевизор, и, надо же, не отрицает свой страх. — Неправдоподобный фильм, — бурчит Мелоди. Всё-таки отрицает. — Он курит даже не по-настоящему. — Сигары не курят взатяг. — А. Картинка в телевизоре пищит трупами в кетчупе, а Мелоди чувствует спокойствие. Хёнджин лежит так, как девчонка пару раз представляла себе перед сном — близко и спокойно. В желудке начинает царапаться тепло, потому что Хёнджин невообразимо жаркое и приятное лето. Он укутывает в летнюю атмосферу запахом спелых яблок в карамели и черёмухи. Лежат — горячее плечо к разрисованному плечу — и отрываться совершенно не хотят. Мелоди поворачивается к Хёнджину. Касается лбом красных прядей, размазывая взгляд по скуловой кости (мишени для поцелуев). Хёнджин сам нарисовал на ней крест, когда предложил девчонке лечь рядом. — Ты, наверное, что-то сказать хочешь, — комментирует чужое внимание Хван. — Сделать, — поправляет Мелоди, но не действует. — Ты очень проблемная, — Хёнджин тяжело выдыхает и медленно поворачивает голову к девчонке. — С тобой слишком сложно. Мелоди очаровательная: закатное солнце ютится в блондинистых волосах. На носу цветут веснушки, складываясь в рисунки. Она нежнее птичьего сердца. Опасно смотреть на неё так близко. — Могу показать тебе фокус со своим исчезновением. Голова Хёнджина полностью выпотрошена. Его молчание затягивается грубыми узлами на затёкших шеях — лежать на полу, не двигаясь, подпирая растрёпанными головами рулон пледа, неудобно. Он рассеяно моргает, когда Мелоди садится и нервно царапает ключицу — нарисованный авангард превратился в месиво из серых оттенков. Хёнджин едва заметно ёрзает, прежде чем честно сказать: — Мне твои фокусы не нужны. — И это со мной сложно? — У тебя два варианта, — Хёнджин протягивает Мелоди бутылку грейпфрутового эля, нагретого в его кармане. Она его принимает. — Делаешь то, что хотела, и уходишь, либо... — он не глядя стаскивает со спинки кровати свою домашнюю футболку, заляпанную пятнам краски (для волос и холстов), и кладёт ей на колени, — ...либо ложишься обратно, мы целую ночь обжираемся химозной гадостью и смотрим фильмы. Выбирай. Мелоди скитается в своём разуме, пока Хёнджин пытается вспомнить, за что влюбился в неё. Она опасна для его принципов, по-детски наивна и неизведанна. В итоге, он понимает, что влюбился в неё ещё до их знакомства: когда выбирал подарок для неизвестной именинницы. И после маленьких глупостей на тесной кухне: когда осторожно следил за ней в толпе пьяных тинейджеров, пока Мелоди этого не видела. — Ты же знаешь, что не сможешь отпустить меня. — Знаю, поэтому сделай правильный выбор. Нежное откупоривание крышки найденной зажигалкой пугает обоих. Хёнджин понимает: если она сделает глоток — его футболка, лежащая на худых коленях, соберёт всю его любовь и её слёзы. Хёнджин слишком превосходная сволочь, поэтому вырвать бутылку из губ Мелоди кажется совершенно невозможной идеей, даже когда его постигает неожиданная тревога, а её руки в разных оттенках колотит дрожью. Он нащупывает пульт, который утыкается в бок, и выключает телевизор с бегущими титрами. Их обоих выворачивает желаниями: до сих пор не стёрлись усы, и желудок богат девятиградусным пивом. — Ты страшно сбиваешь меня с толку, — признаётся Хёнджин. Мелоди со всей аккуратностью приближается к Хёнджину. Он почти теряет себя, когда она с любовью утыкается носом в ключицу, обнимает и говорит: — Пожалуйста, не двигайся. Не отталкивай. Только не отталкивай меня. Хёнджин внезапно ощущает привкус волнения во рту. Кажется, что птицы с пледа склевали его адекватность, а под ковром, придавленным мокрой спиной, скулит нервозность. — Не оттолкну. «Точно не сейчас», — думает Хёнджин. Мелоди поцелуем лечит небольшой синяк в контуре ключиц и приближается к его лицу. Алкогольное дыхание — губы в губы — плавит их разум, преобразуя в мутное стекло. Хёнджин не даёт Мелоди прикоснуться к его губам, меняя их положение тел на ковре. Смущение скрашивает её щёки искусней акриловых красок, и Хван искренне надеется, что всё происходящее не сон, вызванный удушьем или солнечным ударом. Мелоди пахнет как любовь. И только в его руках. Что ж, рядом с ней его сердце по-настоящему звенит. А надуманная невозможность коснуться девчонки феерически полосовала его изнутри до этого момента. — Нахер правила, — шепчет Хёнджин в уголок губ. — Терпение никогда не было моей добродетелью. И целует. Аккуратно и драгоценно, полностью кромсая повиновение системе. Их языки сцепляются, переплетаются и скрещиваются. Во рту остаётся привкус горького грейпфрута, который наполняет вены яркими вспышками. Он целует в переносицу, которая усыпана крапинками. В каждую веснушку по отдельности. Она зарывается пальцами в мокрые волосы, слегка тянет, запутывает, царапает. Их любовь перепугана. И целоваться с нарисованными усами на полу — нервно, но до онемения приятно. — Ты кусаешься. — Да. — Продолжай. И Мелоди покорно излучает флирт. Настоящая угроза получить передоз дурманом. Девчонка окончательно забирает у Хёнджина возможность держать себя в руках, когда мелкими покусываниями спускается к шее. — Какая наглость. — И юность. Чувство, будто из покрасневших следов от её укусов распускаются цветы. Кожа от прикосновений плавится как щербет на солнце, про который они дружно забыли. Выше их чувств только цветные планеты, которые бы Хёнджин не задумываясь стащил у космоса и сделал бы из них украшения для неё. Для Мелоди. Хёнджин хочет обнять этот четверг, чтобы никогда его не отпускать, но всё выходит из-под контроля, а свои же желания пугают до усрачки. Он с невероятным усилием заставляет себя отстраниться от Мелоди, когда понимает, что возбуждён не на шутку, и девчонка, чувствуя это своим бедром, бесцеремонно царапает его спину короткими ногтями, а он готов сорвать с неё мешающую майку. Мелоди чуть не свернула его сознание. Чёртово сердце стрекочет всё сильнее, когда он смотрит на неё сверху вниз — запыхавшуюся, с ягодно-красными губами от приятных поцелуев и прилипшими волосами к влажной шее, пестрящей его ласковыми укусами. Просто давится этой картинкой и успешно отводит взгляд от приоткрытых губ, хотя они так и блестят. — Ты чего? Сердце — чаша для клубники с несквиком — готово разбиться. — Ты получила то, что хотела, а теперь уходи. Он устал бояться себя и своих желаний, которые ежесекундно в нём трепещут. Как брюшко полуживой птички. Это страшно — хотеть человека, в которого по уши втрескан, но не иметь морального права быть с ним. И страшно, когда Мелоди падает в руки потерянного Хёнджина, жмётся щекой к вздымающейся груди, обнимая за шею, и невероятно сильно плачет. Его домашняя футболка в пятнах от краски прижата коленями к полу. Он не обнимает в ответ, ничего не говорит, и ему безумно больно. Ненависть к себе и Хван — навечно связанный комплект. — Не прогоняй меня, Джинирет, не надо, — начинает плакать ещё сильнее, зажимая его майку на спине кулачками. — Ты тоже этого хотел и хочешь. — Хотел, — Хёнджин пытается выбраться из хватки. — Но поигрались и хватит. — Поигрались... — бесцветно повторяет Мелоди. — Мне неважно, как ты это называешь, просто не отталкивай. Боли в этой сжатой комнате многовато. По родинку под глазом, и оба задыхаются от бессилия. Клыкастая пасть жрёт сердце вприкуску с лёгкими. Дышать становится тяжело, когда девчонка пытается поцеловать ещё раз, но Хёнджин отворачивается, и её губы врезаются в ту самую мишень для поцелуев. Ещё чуть-чуть, и в слезу, возле которой бултыхаются страдания. И с коленей вставать никто из них не собирается, чтобы не захлебнуться. Хёнджин давно влюбился в Мелоди, и никто не может помочь. Она уже давно впиталась в него. Вросла. — Я никогда не была в заброшенном аквапарке, — скулит Мелоди в скуловую кость. Она валит шатко стоящего Хёнджина на пол и залезает тёплыми руками под майку, давит на бока тонкими пальцами. Врезается в кожу. Врезается в Хёнджина. В погрызанную душу. — Никогда не видела море, не гладила жирафов, не занималась сексом, не водила пикап и не влюблялась. До тебя, Джинирет, не влюблялась. Понимаешь? Ты забрал мой первый поцелуй, мой шанс на первую здоровую влюблённость, так забери, блять, все остальные первые разы. — Разрешаю тебе подумать обо мне, когда увидишь море. — Сволочь. Знает. Хёнджин — тот ещё ублюдок. Зачем ты так мучительно рвёшь души, мерзавец? Мелоди случайно пинает бутылку с недопитым пивом, и та валится вместе с виниловой пластинкой White Town — Your Woman. Пятно растекается неярко персиковым цветом. Хёнджин получает кровавый укус в губу и отвечает на жестокий поцелуй совсем незаметно. Мелоди хочет сделать так же больно, как и он ей, только не понимает, что исцеляет этим каждый сочно-фиолетовый синяк и трещины в груди. Его живот пылает: туда впиваются любимые пальцы, пропитанные мученьями, и ржавая злость, сляпанная из немых криков и протеста. — Коснись меня. Его разум сломан: как если бы его голову поцеловал асфальтоукладчик. — Обними меня. Его пальцы болят: он сжимает ворс ковра, а не любимые бёдра. — Сделай хоть что-нибудь. Его тело болит: оно придавлено чужим, совсем лёгким. Хочется кричать так громко, чтобы пустая бутылка от пива, укатившаяся к гитаре, лопнула вдребезги. — Я ненавижу тебя. Даже если крошево бутылки отлетит в глаза — это будет не так больно, как всё происходящее. — Ненавижу, потому что даже сейчас не считаю тебя ошибкой, — Мелоди колотит его кулаками по груди и трепет за майку, а он ни-че-го не делает. Мохнатые мотыльки в желудке трепещутся в жуткой агонии и помирают, вместо них вырастают металлические ножи-бабочки. В мокрою шею летят убийственные взгляды и последние укусы. Хёнджину становится холодно, когда Мелоди безмолвно выпускает его из своих рук, запрыгивает на кровать, а потом — на подоконник. — Закрой за собой окно, — всего-то говорит Хёнджин. — Мне дует. Не хочет отпускать, но отпускает. Так правильно. Теперь, когда она ушла, он ощущает Мелоди болезненной галлюцинацией. Сном, вызванным жаром. Сакурой, прорастающей через укус на губе. Хёнджин плетётся в ванную, чтобы принять холодный душ. Не заморачивается с одеждой, залезает в ней. От кого-то слышал, что это очень удобно. Упирается лбом в потрескавшуюся плитку и его сердце свистит в такт ржавой сантехнике. В слив стекает красная вода от волос, боль и слёзы. Мать честна́я, Хёнджин и правда плачет.