«Джабервоки» мы смотрим в мае

Июль 2000г. Хёнджин вкатил чемодан в пустующую комнату три дня назад, и тишина ветхого дома сразу же спрессовала лёгкие. Почему-то Хван был уверен, что приедет из Вирджинии и обнаружит смеющуюся Мелоди на полу с пачкой кукурузных чипсов и банкой холодной кока-колы, смотрящую очередную низкосортную заварушку между психом с ножом и грудастой блондинкой. Но этого не произошло. С ковра, удобного и ворсистого, впитавшего летнее безрассудство, не вылетела ни одна задорная улыбка. Ни звонких приветствий, ни золотистого волшебства, ни даже катышка от любимых спортивных штанов. Ничего. Пустота. Тишина, больше напоминающая вязкую мешанину, залитую в комнату и поглощающую любые признаки жизни. Отстувие Мелоди налетело на шею Хёнджина хлёсткой петлёй. Больно, тяжело, но нельзя сказать, что внезапно. Даже ожидаемо. У Хвана помойка вместо организма, потому что весь месяц жрал таблетки как разноформенные леденцы — парацетамолом и флувоксамином был усеян весь желудок. Хёнджин по двадцать минут стоял над раковиной, уперевшись руками в борты, и балансировал на грани тошноты и бессознательности. Его рвало около семнадцати раз, и он безостановочно надраивал рот яблочной зубной пастой. Успокаивался только когда клейкое ощущение во рту напоминало о поцелуях. Потом месил кроссовками скейтборд, выступал с группой и засыпал в одиночестве сгустком мёртвой усталости. И так по кругу. Пацаны пытались привести его в чувства, но попытки заканчивались лаем и потасовками. «Месяц, Джин. Потерпи ты, блять, месяц» — клокотали друзья в один голос. Хёнджин отмахивался дружелюбным: «Отъебитесь». Иногда недружелюбно квасил носы. Пострадали: веснушчатый, острый и куча незнакомых. Хван Хёнджин давился воздухом, собиравшимся в помойном теле, и очухивался только у зеркала. Когда смотрел глаза в глаза призрачно-немигающим взглядом. На нём раскалённым штампом светилось клеймо: собственноручно разрушен. Вечерами становилось так больно, что Хёнджин падал на пол выплюнутой жвачкой, накрывал свой отупевший лик подушкой и тренировал горло воплем — кристальное звучание. Засыпая в обшарпанном мотеле в Норфолке, обнимая твёрдое одеяло, катал в голове воспоминания: "Ещё чуть-чуть, и ты перестанешь мне сниться", — однажды сказала Мелоди. "Будет здорово, — однажды соврал Хёнджин. — Потому что наверняка тебя мучают кошмары". Он рвал на себе волосы за глупости и тихо вопил, закусывая раздолбанные костяшки пальцев. Успокаивался только вслушиваясь в гул сквозняка, прекращая нервно обкусывать губы. Хван Хёнджин сильно страдал. Каждую ночь в полубреду срывался, хотел уехать в Вудсборо, но Минхо всегда вовремя оказывался рядом и удерживал. Буквально держал за шкирку, пока Хван молил отпустить или угрожал смертью от аллергии на кошачью шерсть. — Да, сука, не держи меня, или я тебе быстренько инопланетный зонд в жопу вставлю. — Успокойся, — просил Минхо, упорно балансируя на ветке спокойствия. — Дай ей время, Джин. Вы по глотку в драме. И после таких истерик Хёнджин валился в кровать трупным материалом. Скручивался в бледный клубок, вдыхая запах волос Мелоди, который был с ним повсеместно: на одежде; на полароидных снимках; на запястьях, обвитых тонной браслетов, которые она любовно для него делала. Мелоди у него под костями, и Хёнджин, по подсказкам здравого смысла, понимал, как же он налажал. На улице стонет дождь и плачут окна. Коми дрыхнет в коробке из-под кроссовок, спрятавшись в меховые лапы. Иногда поскуливает и скрипит горлом, потому что ловит собачий сон. Хёнджин валяется на ковре полутрупом, облачённым в юношу, выплёвывает позитивную ухмылку в потолок и продолжает бухать лежа вискарь на два процента смешанный с колой для минимальной сладости. Давится, кашляет, вытирает щёки от алкогольных капель, удивляется, как так вышло, снова пьёт и весело-задорно съезжает нахуй вниз по социальной лестнице. Классическая дохлятина. Бутафорский труп, на горле которого никак не может лопнуть пластиковая стяжка. По ящику крутится слащавое шоу, и Хёнджин без интереса на него отвлекается, потому что иначе ему точно крышка. На экране мигают счастливые рожи завсегдатых американцев, а Хёнджин из-за этого зрелища мечтает спрыгнуть с башен близнецов. С обеих по очереди. Хван выключает телевизор, врубив по кнопке, и откидывает пульт под тумбу, а не в экран. Хотя ему очень хочется услышать хруст толстенного стекла. Шуршит взглядом по внутренностям комнаты, напичканным пылью и бесценными побрякушками: по дискам на верёвочках, по пластиковой черепной коробке из набора с журналом "Как устроено тело человека". Приглядывается к акварельному рисунку, нарисованному поверх, блять, каких же стрёмных обоев, и не узнаёт его. Глаза в глаза встречается с краснопёрой иволгой. Превосходный рисунок накреняет сознание Хёнджина в любопытную сторону, и Мелоди без слов тянет к себе. В выжженной серединке груди, чуть левее, и правда застучало сердце. Мелоди, когда рисовала полусдохшей акварелью, думала о том, что Хёнджину нужно посвящать не фрески, а иконы. — Так вот я какой, — шёпотом усмехается растрёпанный Хёнджин. — А я на твоих рёбрах нарисовал дракона-вампира. Хван, осознав, торопливо выпутывается из ниток, пледа и огромных наушников. Надевает разные носки, потому что одинаковые искать бесполезно. Запирается в дебильную олимпийку, застёгивая до подбородка, и рывком открывает входную дверь. Отскакивая от рёбер, сердце ускоряет ритм, а пульс долбит в гортани: бах, бах, бах. Но окружение странно помалкивает. Смертоносная, но сильно озябшая богиня под стать ситкомовской ситуации косится на свой поднятый кулак с модными побрякушками на запястье, неловко улыбается и распихивает руки по карманам, чтобы не морозить ещё больше. Салютует с родной, оттого драгоценной несерьёзностью: — Миру мир — зефир. Надо же, как любимый голос с лёгкостью может вернуть сбежавшую душу обратно. Хёнджин, кажется, собирается подбежать и накинуться с хлесткими объятиями, но они оба не понимают, что его останавливает. Он всё сжимает ручку двери, плавая в вегетативном состоянии, пока органы отключены. Даже не моргает, разглядывая белоснежное лицо напротив. Из его глаз готовы вылупиться птицы. Нет. Слёзы. — Ты не один? — Хван необдуманно кивает, затем бестолково мотает головой и тут же затаскивает девчонку за локоть в дом. Мелоди такая белая и холодная, будто из ванильного мороженого вылеплена. — Теперь не один, — отвечает Хёнджин и не видит никакого блеска в глазах. Они непривычно не светятся в темноте. Мелоди, когда ещё стояла на улице и вглядывалась в стены, изрисованные окнами, не знала, как заходить, потому что окна Хёнджина ночью всегда были приглашающе открыты, а сегодня — угрожающе закрыты. И Хван не может по её взгляду прочитать: рада ли она тому, что они случайно столкнулись, а не кинулись к домам друг друга через разные лазейки. Вдруг, когда Мелоди шла мимо закрытых киосков, накормленных голубей и проржавевших гаражей, надеялась, что они не пересекутся? Ну и бессмыслица. Девчонка, напоминающая монпансье из-за кучи цветных заколок в волосах (и леденцового голоса), приземляется на обувную тумбу. Стягивает промокшие кроссовки с блестящей шнуровкой, смахивает дождевые капли с щёк и ожидающе пялится на растрёпанного — или растерзанного — Хёнджина, который потихоньку умирает от неожиданности всмятку с внезапным счастьем, готовым просочиться через кожу. Хван распаковывает славное чувство заботы: — Тебе нужно переодеться и выпить горячего чая. Мелоди вызывает светлое буйство в шатком сознании: — Одолжи свои любимые домашние вещи. — Мои любимые вещи тобой давно приватизированы. Мелоди соглашается тихой улыбкой, а Хёнджин готов пустить из своей вены кровь. Или сок роз. Готов, только чтобы появление девчонки на пороге его дома не оказалось сном, вызванным опьянением. Он не желает проснуться утром в холодной постели, не хочет обнаружить отсувие краснопёрой иволги на его скучной, блять, стене. Он готов ко всему, но только не к этому. Вскроет любые сновидения или себя самого. Мелоди почему-то не собирается вставать с неудобной обувницы, а Хёнджин боится сказать лишнее слово, потому что не хочет быть воспринят неправильно. Не хочет показывать свой возраст, взрослую заботу — старший младшему. Боится. Он так сильно боится её спугнуть. Поэтому присаживается на колено, лицом к лицу; мелодичное к хёновскому. Прикасается горячим лбом к холодному, мирится со страхом и клянётся не отпускать девчонку, как бы страшно ему сегодня не было. — Я скучал по тебе, — шёпотом сокрушается Хёнджин. — Так скучал. "Пожалуйста, скажи, что ты тоже", — да, Хёнджин знает, что девчонка его ненавидит, но это не значит, что она не может его любить. — Знаю, — сжимает сердце Мелоди. Потом вырывает: — Минхо мне рассказал. Хёнджин старается держаться, сжимает зубы так сильно, будто они из железа и не лопнут. Жмурится, мысленно распиливает друга и тратит себя на фальшивую улыбку: — Кот блохастый. Хван чувствует себя псом, который всё же словил свет, попав под машину. Небесный свет. Мягкие облачка и всё такое. Ли — мать его — Минхо. В один из важнейших моментов попался в сферу сознания Мелоди. Ли — мать его — Минхо — парень, который приносил ей сладких мишек с шоколадными внутренностями, никогда не ругался, несмотря на разницу в возрасте, был чрезмерно внимателен к её эмоциональному состоянию, дарил кленовое биомороженое в ведёрке, иронизировал, швырялся сарказмами, но когда было не в тему — просто слушал. Мелоди за ним никогда не увязывалась по следам, поэтому он сам приходил к ней. Поселился в сознании, где главенствует поздняя осень, которую так любит Ли. Показывал фокусы, крутил настроением как калейдоскопом, меняя цветные картинки; этим они были похожи с Мелоди. Оттого и сблизились. Минхо был тем, кто первый показал ей море, и Мелоди, вспомнив о разрешении Хёнджина, специально выкинула красноволосую катастрофу из своей головы, позабыв о контурах его лица и бархатность голоса. Хвану страшно представить, что из списка Мелоди дал ей ещё Минхо. — Ты горячий, — шёпотом замечает девчонка. — На твоём лбу можно расплавить маршмеллоу. Ты болеешь? — Бог дал мне сил, а я их к хуям протусил, — некрасочно усмехается Хван. — Не бойся, это не заразно. — Мне не страшно заболеть, — он знает. Разбуди его даже мёртвым, он без запинки расскажет всё о Мелоди. — Ладно, давай свой чай. Хёнджин отстраняется от девчонки, чтобы больше не обжигать. Поднимается с колена, ждёт того же от Мелоди, и она послушно встаёт. Идёт в комнату Хёнджина, оставляя за собой малюсенькие следы от насквозь мокрых носков. Почти птичьи. Хван снимает свои тапки (боже, и правда собирался бежать к ней в махровых шлёпках), и плетётся за ней по полу, мытому только месяц назад цитрусовым моющим средством. Прячет пустые бутылки из-под пива, раздосадованно задвигает ногой под лестницу старый бульбулятор, убирает разбросанную коллекцию кока-кольных крышек, и их пути с Мелоди расходятся: мальчики — налево, девочки — направо. Мелоди скрывается за дверью в комнату Хёнджина. Хёнджин скрывается за аркой на кухне. Наливает воду в чайник, но его руки так трясутся, что медные обгоревшие бока заливают капли воды. Как слёзы его щёки час назад. Хёнджин открывает дверцы верхних шкафчиков по порядку и зависает на третьем. Стоит, вцепившись в остатки ручек (шурупы) и пялится на чайные заварки. Взгляд примагничен к грейпфрутовым, и полупустая бутылка водки, стоящая рядом, прожигает зрачки. Чем не грейпфрутовый эль? Такой же спиртуозный, когда тёплый. — Мне брусничный, — вдруг шепчет Мелоди в больное плечо. — Без сахара с... — ...с вареньем из крыжовника и чайной ложкой молока, — неосознанно перебивает Хёнджин. — Напугала. Её дыхание плавит перебитый сустав даже через олимпийку, но мягкое поглаживание левых рёбер отвлекает внимание. Мелоди по-особенному обнимает Хвана со спины, и Хёнджин не удивляется, когда внутри что-то трескается: — Татуировке уже год, а я её так и не видела. Покажешь? По его желудку бегут мурашки. Или шагают бабочки. Хёнджину всегда до одури было приятно слышать подобное от неё, но когда рубишь измельчителем пищевых отходов в сливе раковины свои принципы и не пугаешься своих желаний — сносит и без того ветхую крышу. Хван только в эту секунду осознаёт, что живёт. Хёнджин послушно достаёт из шкафчика брусничные пакетики и ставит на столешницу. Дёргает за язычок куртки, и Мелоди помогает её снять. С футболкой Хван справляется самостоятельно, буквально движением одной руки. В мозг выстреливает пониманием: — Жук навозный тебе все мои секреты выдал? — Кот блохастый, — исправляет Мелоди. — Нет, не все. Даже под пытками не сдался. Хван Хёнджин любит жареный сыр. И twilight imperium. И Том и Джерри. И ещё парочку штук, которые он старательно от всех скрывает. Красную макушку Хёнджина приобнимает алый свет от гирлянды, развешенной над головами из разных углов кухни. На ней лампочки загораются и потухают с перебоями, и на деревянные прищепки прицеплены тетрадные листочки — подчистую все исписанные, изрисованные пятнами пепла и любовно надорванные в уголках. Пара колец на ниточках, свисающих с этой же светящейся проволоки, гладят Хёнджина по волосам. Хван уже хочет повернуться к Мелоди, чтобы она могла не только пальцами очертить контур его слегка выцветшей татуировки, но девчонка его тело сильнее сжимает в руках и делает несколько ударов по эмоциональному состоянию: — Позже посмотрю. — Боишься? — Нет, просто нам нужно поговорить. Хёнджин раскалывается. Щёлкается легко, как фисташка или задачка. — Ты будто казнить меня собираешься. Ожидание смерти хуже самой смерти. Хёнджин, одержав вот такусенькую победу над собой, развязывает руки Мелоди на своём торсе и отпускает. Подхватывает две кружки с чаем и шагает пятками по растоптанным запретам в сторону своей комнаты. Мелоди идёт за ним след в след, как по стрелочке. Как за Минхо никогда не шла. Но Хёнджин об этом даже не догадывается, поэтому душевные вопли размазываются в голове, играя болью на черепно-мозговых нервах. Сейчас Хвану по-настоящему страшно. Он тревожится в муках, и таких моментов всегда было много. Они тянулись по лабиринтам ниток на фенечках-браслетах, пока не бились об узел. Хван знает себя поперёк (хотя вдоль всегда удачнее), поэтому пытается усмирить свой холодный, чуть удушающий взгляд, когда садится на пухлое одеяло напротив Мелоди. Ему нельзя показывать свою сучью натуру, взрослую безэмоциональность и убить непрошенную гордость. Подростковые щёки напротив светятся искусно-малиновым из-за кипятка и брусники. Лимонная цедра, самозабвенно болтающаяся в чае, оказывается сразу съедена. Мелоди разбрызгивает капли чая, когда в её локоть врезается одуревшая морда Коми, и шершавый язык дважды проходится по щеке. — Как же я скучала по твоей лохматой башке, — улыбается девчонка, позволяя псу развалиться на её коленях. Мелоди смотрит на Хёнджина, пока тот с бестолковой серьёзностью рассматривает свежий синяк на её лодыжке. — Хочешь тайну? — Хочу. — По тебе, прелестное исчадие ада, — звучит безболезненно, — я тоже скучала. Хёнджину на секунду нечем дышать. Хочется улыбаться. Улыбаться и плакать. Хвану понадобилось два года. Два сложных лета, пропитанных неимоверной, но магической болью и любимыми словами, чтобы смириться с запрещённой любовью и догадаться, что без странной, модной и бисквитной девчонки в его жизни нет ни крупицы смысла. Хёнджин понимает, что погибал без неё, разлагался и никогда на землю обратно не возвращался. Мучения, и её, и свои, утягивали его на дно суглинистой почвы. А сейчас он чувствует воздух в лёгких, а не комья земли в ноздрях. Каким-то образом летняя девочка, у которой он украл первый поцелуй, смогла вдохнуть в него жизнь, полностью задушив его принципиальность, навеянную самым близким родственником — матерью. «Твой отец — мудозвон, — констатировала мать, отводя руку с сигаретой в сторону, чтобы не прожечь щёку Хёнджина. — Не стань таким же». «Хочешь к отцу? Если ты так хочешь — вали. Вали, Джи, вали к папаше и больше не возвращайся. Превратись в этого уёбка целиком, а не только личиком, и брось меня, как это сделал он». В такие моменты маленький Хёнджин пульсировал непониманием. Ему всю жизнь вкручивали в сознание, что разница в возрасте — самое худшее, что может быть в отношениях между мужчиной и женщиной. Недопонимания, склоки, пропасть между поколениями — всё это сделало его мать несчастной. И пока отец вскрывал все карты (свой характер), она вскрывала вены. И Хёнджин, насмотревшись на этот ад, не хотел повторять их судьбы. Хотел быть счастливым. Потом — не хотел сделать несчастной Мелоди, но сделал. Два блядских года ему понадобилось, чтобы раскусить истину: дело не в возрасте, а в людях и их поступках. — Ударилась? — осторожно спрашивает Хёнджин, отрывая взгляд от синяка на лодыжке, потом невзначай: — Ударили? Как ты жила этот месяц, Мелоди? — Нормально. — Мы с тобой не очень-то нормальные, так что давай на чистоту. — Аллергия на падения, — увиливает Мелоди, натягивая штанину и без того длинных спортивок Хёнджина, полностью скрывая крошечную стопу. — Меня никто не лупил, если ты об этом. Хёнджин ответ не принимает и ожидающе смотрит, стягивая нити волос в хвост. Ожидаемо, что чрезмерно оранжевая кофта — огонь побольше на огоньке поменьше — вызывает в Хване дивный восторг. Но её хочется снять, чтобы убедиться в целостности хрупкого тела или залечить все иссиня-сочные синяки поцелуями. Есть у Хёнджина удивительная деталь: несмотря на спокойствие, красное благородие и повадки правителя, он не звучит серьёзным и, как обычно, сильно недовольным: — Будем врать? — А можно? — улыбается Мелоди, пока кончики её мокрых волос жуёт обнаглевшая пасть Коми. — Можно, — кивает Хёнджин, — но Минздрав не рекомендует. Хёнджин похож на пощёчину холсту, оставленную кистью: такой же сумбурный и угловатый. Похож на краснопёрую иволгу, которой оторвали крылья, чтобы он мог упоённо коснуться земли. Похож на хворь, которой себя всегда считал. Хван с мудростью отставляет кружку на ковёр, а не одеяло, допивая алкогольный чай, и жалеет, что налил себе. Потому что в кусочке сердца тлеет желание попробовать вкус травяного бальзама с её языка. Переламывает все свои страдания, но королей не может: продолжает сидеть напротив девчонки, не прикасаясь к ней даже кончиком большого пальца ноги. — У меня так и не получилось научиться кататься на скейтборде, — поясняет Мелоди, пряча золотые кольца волос в капюшоне толстовки. — Поэтому я упала ровно семнадцать раз из двадцати трёх попыток. — Не верю, — улыбается Хёнджин, склоняя голову вбок и пытаясь преобразовать своё давление в нелепую игру. Чтобы не спугнуть. — Когда я падал со скейта, у меня всё тело было в царапинах, ссадинах и рассечениях, но никак не в синяках. — Я тренировалась на гладком линолеуме. Лино-леум. Хёнджина аж передёргивает, и он начинает самую малость тормозить. Хван давно мечтает раздавить Минхо драконьими лапами, и чтобы из-под тряпичных пальцев сочился кошачий ликвор, но не хочет. Не имеет морального права, если быть совсем честным. «Она тебе так нужна? Забирай. И пусть она от меня отъебётся», — сказал Хёнджин, кутаясь в родную шкуру мудака, пока фетровый желудок переваривал неиссякаемую злость. — Жарко, — устаканивает мысли Мелоди. — Дай мою нелюбимую футболку. У Хёнджина защемило межрёберный нерв. Он поджимает губы, стягивая футболку с пятнами от краски для волос и акварели со спинки стула, еле балансирующего на треснувших ножках, и отдаёт Мелоди в руки, а не кладёт на колени. — Благодарю. — Не нужно, потому что отворачиваться я не собираюсь. Мелоди носит кружевной топик и цветочную подвеску на молочной леске. Мило. На левых рёбрах приятно пульсирует свежая татуировка вампира-дракона, в три слоя перемотанная пищевой плёнкой. Если бы Хёнджин знал, зачем Мелоди просила его изрисовать её рёбра — никогда бы не позволил своим рукам изобразить себя. Даже в абстракции. Он прячет улыбку наклоном головы, потому что до одури приятно знать, что у них больше общего на теле, чем среднестатистическая боль. Мелоди натягивает нелюбимую вещь, и пятна от разносортных красок на футболке становятся ярче, когда облепляют кожу цвета топлёного молока. Волосы Мелоди, намученные кудряшками, падают на глаза и губы. Безупречно и невинно. Девчонка так любима и красива, что оголённые нервы Хёнджина могут прикончить весь мир. — Ты высоко заценил мою татуировку, — улыбается довольная Мелоди, стягивая гигантскую горловину футболки со своего плеча. — На твою я стараюсь не смотреть. — Стараешься, — снисходительно усмехается Хёнджин, не раз ловящий взгляд на волнах своих рёбер. Хван выкапывает полароид из завалов подушек и аудиокассет, делает пару снимков — хочет приклеить вместо рокерских плакатов на свой потолок как оберег. Он щёлкает стопы в спортивных штанах, длинную шею, изысканное лицо с россыпью бежевого бисера. — Даже на фотографии будет видно, куда ты пялишься, — улыбается Хёнджин, размахивая квадратным куском с ещё непроявившимся снимком. Мелоди поднимает голову и смотрит на Хёнджина другим взглядом. Он высокий; не истощённый болью, но измученный; с раскуроченной мозаикой вместо души. Хёнджин — картина, висящая кособоко на стене, вымучено-равнодушно наблюдающая за самоубийством. Или рождением чего-то нового и сверхъестественного. Его осеняет, что они станут единым целым только если их смешают как пластилин в оранжевую скульптуру. Надавив на тату, чтобы причинить себе боль для смелости, Мелоди напоминает: — Нам нужно поговорить. Хван задыхается как огромное животное с ожерельем на шее в виде удава, и холодок начинает прихрамывать по позвоночнику до загривка, но не чтобы спасти, а чтобы помочь убить. Хёнджин тянется к окну через всю длину кровати, задевая лицо девчонки волнующе вкусными волосами, чтобы открыть и выпрыгнуть, но просто распахивает. По его лицу мажет свежестью прошедшего дождя, который он вдыхает в помойные лёгкие. Набирается сил перед самосудом. Но перед смертью не надышишься. Так уж вышло. — Я всегда считал, что не подхожу твоему миру, — говорит Хёнджин, обратно приваливаясь к спинке кровати со своей стороны, и ей богу, лучше бы он молчал, потому что Мелоди становится дурно от его слов. — Не подхожу как пьяный отец или неполная семья. Как смерть детей в теракте первого сентября или в день рождения. ...не подходит как притихший бог или шумная церковная крыса. Совершенный придурок, который пришёл в её жизнь мудаком. — Одним словом, я — непревзойдённая бракованная хуйня по имени Хван Хёнджин, которая не подходит такому чистому и светлому человеку как ты. — Не смей, — перебивает Мелоди, — не смей так говорить. Ты всегда был для меня острой необходимостью, — она втекает в объятия Хёнджина взрослым ребёнком и ловит потерянный взгляд. — Тебе было достаточно полюбить меня вслух, и нет ничего страшного в том, что ты боялся этого. Не решаясь целовать, Хёнджин просто закрывает глаза, позволяя себя обнять, и обнимает сам. Мелоди сидит на его коленях и прижимается сильнее — правые чистые рёбра к исписанным левым. Хван ловит проблеск сгустков звёздной мешанины за окном и тихо прислоняется лбом к её шее, пытаясь переломить дрожь в теле. Если девчонка таким способом с ним прощается, то мозг Хёнджина будет молиться о скоропостижной смерти. Это будет конец. Ёбаная крышка гроба. — Мне покоя не давала мысль о матери, — она истлевала на глазах. — Меня с детства макали лицом в наше сходство с отцом, и чем взрослее я становился, тем больше перенимал его характер. У нас была колоссальная связь и ничтожная одновременно, — Хёнджин очень боится, но смотрит в глаза. Распаковывает свои плечи, стряхивая чердачный плед, и продолжает: — А когда ты подоспела ко мне со своими волшебными кудряшками, я начал бороться с этим сходством теми методами, которыми умел. И когда понимал, что не справляюсь, видел единственный выход – отталкивать, отталкивать и отталкивать, пытаясь запачкать мнение о себе. Потому что мне были важнее твои чувства, чем мои. Хотя зачастую это выглядело совершенно иначе, — Хёнджин впервые звучит больше человеком, чем иволгой. И бережность его движений, когда он убирает волосы Мелоди за ухо, оставляя ладонь на мягком контуре челюсти, впервые больше похожа на человеческую, а не птичью. — Словам легко довериться, но я слишком измучен, чтобы лгать. Мелоди садится чуть выше, приподнимая голову, чтобы зрением дотянуться до уровня влюблённых глаз, перебитых детскими неурядицами. Лицо Мелоди близко, губы пахнут горячим, и Хван молча тает, готовый просочиться через прутья на спинке кровати. — Ты не виноват, — её голос истекает нежностью, вкалывая в Хёнджина смертельную дозу эндорфина. — Доверие к тебе казалось опасной штукой, но оно всё равно зародилось, потому что нихрена у тебя не получалось скрывать свои чувства. — Тогда почему ты не приходила ко мне все эти дни? Хёнджин всю жизнь — от нуля до двадцати одного — был первоклассным лжецом, если дело затрагивало чувства, уязвимость и слабость. Но после встречи с Мелоди система поломалась, и это виртуозное умение начисто стёрлось ластиком. И ему забавно, что в чепуху про картонку с надписью «мне эта девчонка не нужна» вместо мозга никто не верил с ним во главе. — Хотела, чтобы татушка зажила. Мелоди обвивает шею Хёнджина и вместе с ним падает макушкой на перештопанную подушку, стоящую треугольником: причуда, вытащенная из сиротского детства. Его комната — прототип другой планеты. Тесная, молчаливая и чаще всего такая нужная. Мелоди несколько суток подряд спала здесь, уткнувшись носом в вещи Хёнджина, когда до хрипоты в голосе по нему скучала. Внеземное место, в котором парадоксально пахнет болью, не спасающее от слёз, но если поколотить пиньяту-черепушку с наушниками в ушах и песней Scorpions – Still Loving You — выжить можно. Хёнджин смотрит на её лицо, подожжённое сиянием рассвета, и понимает, что ничего прекраснее в жизни не видел. От её губ буквально рассеивается смех, хотя девчонка даже не улыбается, а любуется и разглядывает как в первый раз — с трепетным интересом. Вблизи Хёнджин похож на шестнадцатилетнего. Волосы по подбородок и слегка закругляются на концах, превращаясь в слинки. Случается что-то хорошее: Хёнджин не выдерживает, и, прислонившись к её губам, аккуратно целует. В нём ещё остались рамки, которые он сорвёт, поставит на чердаке в пыльный угол к коробке с отцовскими вещами и забудет навсегда. Сожжёт дом до тла вместе с воспоминаниями, если понадобится. Эндорфином пропитано всё, что есть в Хван Хёнджине. — Безумие, — говорит он в губы Мелоди, — мир так хорош, когда ты рядом, — подумать только, Хван и правда старался этого избегать. — Я был уверен, что ты не придёшь. Не исчезай. Всё парадоксально пахнет болью. Кажется, будто Хёнджин сходит с ума. С визгом и криком слетает с катушек. Весь мир сходит с ума, если уже не сошёл. В общем-то, сердце худшей сволочи сюрреалистично сдохло, просочившись через рёбра и оставив только оболочку, потому что Мелоди стягивает с себя гигантскую футболку и говорит: — Знаешь, я всегда боялась увидеть в тебе настоящее безразличие ко мне. Была готова принять всё, но только не его, и если бы увидела, убедилась — ушла бы. Хёнджин, я бы навсегда от тебя отстала и не пыталась бы больше поливать камень водой в надежде, что он зацветёт. У Хёнджина от этих слов дикая — очень, сука, очень, — дикая боль. — Прости, но я бы никогда не смог стать безразличен к тебе. А теперь поцелуй меня, пожалуйста. Мелоди вплетает руку в его волосы и притягивает к себе. От Хёнджина всё ещё веет любимым запахом магических роз. Хёнджин прижимается к её телу, чувствуя каждую её мысль, которая врезается в их головы одновременно. Позволяет ей обхватить себя ногами. И впервые его поцелуи исцеляют, а не истребляют. — Ты очень горячий, — шепчет Мелоди, пересчитывая его позвонки. — Напоминаешь радиатор. Жжёшься. Хёнджин, уперевшись лбом в её щёку, смеётся: — Рад, что не потерял хватку. Возле блондинистого виска валяется трубка. Мелоди хочет её взять, чтобы вызвать врачей, или, хотя бы ведьму-аптекаршу в лице Джисона, но её запястье прижимается рукой Хёнджина к спинке кровати. — Не надо, — просит он. — У меня всю жизнь температура была больше человеческой, потому что я жил в аду. — Никогда такого не замечала, — Мелоди свободной рукой пытается дотянуться до телефона, переворачиваясь на бок. — Начни себя любить. Хёнджин знает: конечно полюбит. Но осознаёт: никогда так сильно, как её. Он прикусывает подбородок девчонки, забирает телефон, вырывает провода, разрывая, блять, какие же ужасно ягодные обои, и с размаху кидает его в фреску японского солнца. — Джинирет! — Мелоди смотрит на катастрофически усталое лицо, измазанное густыми слоем тоски. — Что происходит? — Это отходосы, — нехотя признаётся лицо, и с тоской перемешивается чужая тревога, которую Хёнджин чувствует своей раскалённой кожей. — Я весь месяц себе не принадлежал, Мэл. Просто считай, что отходы сделаны из лунного света и исчезнут на рассвете. Подумаешь — жар, головокружение, сеть рубиновых капилляров на глазных яблоках, лопается бочка с тротилом в желудке и стеклянная труха в костях. Хёнджин проходил это ни раз за весь месяц, поэтому знает, о чём говорит. — Не сбегай от меня из-за этого, — тихо просит Хван и хрустит душой как помятая картонка. — Но и не забывай меня...настоящего. Не смей делать этого, чтобы не разочароваться. А если разочаруешься — я сам закрою за собой дверь. — Окно. — Точно. Вся его детская боль может уместиться на нижних ресницах. И по голосу слышно, как сильно он хочет доверять своим словам, превращающимся в укол эвтаназии для двоих. Lord Huron — The Night We Met Крошечные, но ничуть не игрушечные веснушки Мелоди сияют в бархатном свете плафона, а глаза — виноградным отливом. Немного винным. И невинным. Чайная брусника ненавязчиво вяжется на языке, когда они вновь целуются. Простынь на кровати прилипает, пахнет морской свежестью и солью. Хёнджин просовывает руку под хрупкой спиной, притягивая Мелоди к себе ближе, чтобы связаться с ней ночной нежностью, и такое острое чувство пронзает Хёнджина, как будто это всё понарошку. Будто он случайно напился до беспамятства и утопает одиноким в своём нереальном мире. Только роза и отстучавший май, сочащиеся из воздуха, дают понять — перед ним та реальность, которую он беспощадно пытался задушить все эти годы. Хёнджин чувствует действие валерьянки, вколотое в сердечную мышцу. Но больше всего он чувствует Мелоди. — Не относись ко мне как ко сну, — одна только девчонка способна угадывать его волнующиеся мысли. Рука — маленькая, с бархатной мягкостью — сама оказывается в ладони Хёнджина, и он, как любит, переплетает пальцы. Его фишка — нежность в нужное время. Шрам под грудью, перекрытый татуировкой и покрытый лихорадочным блеском — дерзость и сексуальность. Мелоди не устаёт удивляться, как этот человек превосходно умещает в себе колоссальное количество контрастных черт. Хёнджин бережно убирает пружинку волос за розоватое ухо. Мелоди тихо вздыхает: — Больно, — расплетает их пальцы, снимая перстень. — Царапается. В висках визжит болезненная пульсация. Как он посмел сделать ей больно тем кольцом, которое покупал, чтобы бить людей и с лёгкостью раздирать лица. По правде говоря, ему ещё понравился символ резного китайского дракона, но в основном да, для раздирания чужих рож. — Надо выбросить, — зачем-то оповещает Хёнджин. И выбрасывает в окно. Захотел — сделал. И так приятно от этого осознания. — Хулиган. — А по моему лицу и не скажешь, что я цветы рисую. Лиловая полоса за окном прорезает небо, поэтому Хёнджин тянется к выключателю на, блять..., в общем, не очень красивой стене длиннющей рукой и щёлкает по нему, погружая комнату в рассвет — в такой же дивный предмет интерьера, чудно не вписывающийся в его комнату. Хёнджин задевает переносицу губами, прикусывает кончик вздёрнутого носа и прислоняется виском к солнечному сплетению. Три слоя плёнки приятно шуршат в ухо. Как море или звёздные переругивания. Как летняя ночь. Как умиротворение. — Ты щекотный, — улыбается Мелоди, когда Хёнджин в третий раз очерчивает пальцем татуировку через плёнку. Хван чуток обезумел без неё. Это видно из его движений, сквозь которые лезет ломкая усталость, одиночество и придушенный возраст. — А ты невероятная. Минхо так тоже говорил, но Мелоди чувствовала только лёгкий разряд, как от намагниченного свитера, небольно ударившего током. А Хван Хёнджин — гроза, которая не бьёт, а бережно прикасается. Хван Хёнджин до зубов вооружён любовью. С контура татуировки шагает пальцами вверх, поддевая лёгкие кружева. Небольшая грудь отлично ложится в ладонь. И Хёнджин упирается лёгкой улыбкой в волны её неисписанных рёбер, когда слышит невинный стон и чувствует, как Мелоди зарывается пальцами в волосы возле виска. — Мой вопрос может показаться резким и даже обидеть тебя, но я должен знать, — Хёнджин захватывает между пальцев сосок, слегка сдавливая, и угощается замутневшим взглядом из полуприкрытых век. — Должен знать, как действовать дальше. Даже если Мелоди своим ответом заберёт его сердце полностью, без остатка — они всё равно упадут в ту бездну, о которой давно мечтали. — Море ценно по-своему, — понимает Мелоди. — А первый секс и первый поцелуй — по-своему. Можно, но нельзя сравнивать. Это разные уровни доверия, Хван Хёнджин. — Джинирет. Меня зовут Джинирет. Хван стягивает лямки кружевного топа, целует в линию острого плеча и греется чужим дыханием. Осознание, что Мелоди только его, плавит душу, как если бы кто-то залил в грудь Хёнджина глинтвейн, только-только разлитый по железным кружкам. — Ты пахнешь очень по-вишнёвому, Джинирет. — Всё потому, что вместо воды я пью доктор пеппер. — Это предисловие к диабету. — Зато какое вкусное. После долгой эксплуатации рта только для разговоров и кратковременных поцелуев, девчонка первая цепляется за тёплые губы. Пока Мелоди Моррис его целует и стягивает с себя спортивные штаны, он готов забыть весь этот чёртов мир и построить для них двоих собственный, где не будет мерзких понятий: ручная чума, глазастые чудовища, обои в ягодку, боль и мо́рок. Только они. И вишнёвый пеппер. Мелоди любит кусаться, и её укусами украшено множество частей чужих тел: разлохмаченная макушка Джисона, лопатка Сынмина, запястье Бан Чана и ляжка Минхо (Чонин уж очень просил). А Хёнджина она обкусывает по-другому, будто высаживая цветы на его губах и сладком языке. Хёнджин обязательно их — цветы-укусы — срисует и увековечит на полулунной кости. Мелоди доводит его мозг до воспаления, а глотку — до рваного хрипа, когда обвивает его торс ногами и притягивает к себе так плотно, будто мечтает сшиться. Ладони Хёнджина по прежнему горячие; девчонка чувствует звёздный ожог, когда его рука оказывается между её бёдер. Они сталкиваются взглядами. — Мы можем остановиться. — Ты такой милый, когда нервничаешь, — Хёнджин чуть ли не давится возмущением. — Нервничаешь-нервничаешь, Джинирет. Чего смотришь? Заткни меня уже, а то вскипишь. Хёнджин послушно зашивает её рот поцелуем. От желания сводит щиколотки, и косые мышцы живота тянет, когда Мелоди их касается, вырисовывая короткими ногтями салюты. Она дарит его миру, не успевшему окончательно сдохнуть, щедрую щепотку сумасшествия, но он пытается шатко балансировать между нежностью и дикой натурой. Не срывает с неё тонкие кружева, а аккуратно стягивает, и смело смотрит сверху вниз на её малиновое смущение, разрисовавшее щёки. Губами проходится по ноге, целуя синяк на лодыжке, и улыбается так нежно, как привык улыбаться только для неё. Мелоди прячет лицо в копне волос, интуитивно пытается сжаться до маленькой блестяшки, но Хёнджин не даёт: разводит её ноги и ложиться сверху, переставая наслаждаться малюсенькой победой. — И кто из нас нервничает? — Оба, — шуршит голосом Мелоди из-под хаотичных кудряшек. — Почему ты не раздеваешься? Так нечестно. — Доверься мне, — просит Хёнджин, покрывая ключицы и часто вздымающуюся грудь точечными поцелуями, спускаясь к животу. И правда — птица. — Расслабься, я не сделаю тебе больно. «Больше никогда», — и надо же, уверен в этом больше, чем минуту назад, потому что взял ответственность. Потому что она безоговорочно слушает его и разжимается, прекращая мелко дрожать. Хёнджин прикусывает выпирающую тазовую кость и ведёт языком вязкую линию до плёнки, отрывается, поднимается чуть выше и секундно оцарапывает сосок через кружевную ткань топика зубами, срывая несдержанный стон. Сейчас Мелоди может делать только это: закатывать глаза, дышать брусничным дыханием куда-то в сторону исписанной тумбы и хвататься тонкими пальчиками за красный взмокший висок. Хёнджин отвлекает её поцелуями: целует в предплечье, солнечную бровь, впадинку за ухом. На ней ни одного места, которое бы он не хотел поцеловать. Хёнджин забирает всё внимание на свои губы, пока рукой оглаживает внутреннюю часть бедра, изредка касаясь клитора. Хван задыхается маленькой страстью, оставляя палец между половых губ, когда Мелоди кладёт ладонь на его член, выпирающий через шорты, и слегка сжимает. — Ты сводишь меня с ума, — хрипит Хёнджин в угол челюсти и сильнее прижимается к её ладони. — Мне хочется сделать всё правильно, — почти как: я люблю тебя. — Ты тоже сводишь меня с ума, потому что пахнешь чем-то превосходным. — Пеппером? — Собой. У Хёнджина вышибает мозг: Мелоди пользуется секундной заминкой, и сама насаживается на палец Хвана, заглушая писк в костяшке большого пальца, на которой сцепилась зубами. — Мы с тобой не очень-то правильные, поэтому... — она не успевает договорить. Хёнджин нежно, но не без дерзости, вгоняет внутрь второй палец. —...поэтому не будем следовать правилам? — Хёнджину башню рубит от её узости, но он продолжает звучать уверенно. — Скажи, если всё-таки передумаешь. Мелоди тягуче кивает: во рту пересохло. Сжимает кулачком сливочную простынь, скребёт взмокшую шею Хёнджина, пока он решительно и исступлённо её целует. Хёнджин продолжает толкаться внутрь, прижимая пальцы к передней стенке влагалища. Тонкие кольца приятно холодят. Он стимулирует клитор большим пальцем и сцеловывает стоны с любимых губ. Его девчонка не приспособлена к таким манипуляциям, а Хёнджин слишком умело пользуется изящными пальцами, которыми однажды очаровалась Мелоди. От Хвана всегда пахло чем-то греховным и пламенно-оранжевым — если вспороть его разум, из раны посыпятся драгоценные топазы вперемешку с искрами. Одно от другого не отличишь. Поэтому Хёнджину хватает нескольких минут, чтобы довести Мелоди до её первого в жизни оргазма. — Я готов кончить только от твоих спазмов, — шепчет Хёнджин. Его эмоциональный спектр граничит с самым ярким самосожжением. — Ты творишь со мной что-то невероятное. Резкий порыв ветра срывает полупрозрачную молочную тюль с окна, укрывая двоих до безумия влюблённых людей воздушным шатром, и лица зажигаются рассеянной зарёй. Мелоди Моррис неосознанно сравнивает мягкую ткань с любовью Хван Хёнджина. Хван Хёнджин неосознанно сравнивает ситуацию с секретом мироздания. Девчонка тянется руками к его лицу, и Хёнджин льнёт ближе, оставляя короткий поцелуй на ладони, позволяя прикоснуться к бархатным щекам. Девчонка улыбается так, что ослепнуть можно, и Хёнджин на это согласен. Он выходит из Мелоди под короткий стон, демонстрирует блестящие пальцы и подносит к губам, истязая её взглядом. Мелоди испуганно хватается за его руку, но Хёнджин делает то, что хочет: слизывает естественную смазку своей девчонки, вбирая полностью в рот. Он как принц под молочным балдахином, и Мелоди ловит второй оргазм в своей жизни, но уже эстетический. Кажется, будто Хёнджин думает на французском. — Если бы мне не хотелось это сделать, я бы не сделал. Хван нависает над девчонкой, и половина его лица скрывается за тканью из-за летнего ветра. Мелоди притягивает Хёнджина к себе ближе и целует с невинной благодарностью. Из-за девчонки ему хочется жить. Хочется вытащить все страхи из головы, как изюм из творожного пирога, поэтому он только улыбается в губы и поглощает обратную улыбку. У Хёнджина схлопнутое сердце и влюблённая голова. Волшебство между ними не истлевает, не убегает через открытое окно. Оно превращается в жизнь и приятную изнурённость. Чувства Мелоди никогда для Хёнджина не сползут на последнее место, поэтому он задаёт закономерный вопрос, хоть и не хочет услышать отрицательный ответ: — Хочешь продолжить или остановиться? — Ты сам знаешь мой ответ, — ей семнадцать, а её искренняя доверчивость никак не может успокоиться. Мелоди выпутывает их из тюли, но не откидывает в сторону, а накрывает своё тело, зажимая между ног и прижимая к груди. Её мило взлохмаченные кудри подсвечивает рассветное солнце, и Хёнджин не удивится, если девчонка распустит белые крылья. Хван, мягко усмехнувшись, встаёт с кровати, копошится в сломанном ящике исписанной тумбы и достаёт не открытый лубрикант. — Не подумай, я не готовился, — врёт, вернее, недоговаривает. Минхо по дружбе однажды закинул бутылёк в открытое окно, сбивчиво объяснил свой поступок и сбежал под собственный хохот. Хёнджин посчитал это нужной вещью и присвоил себе. У него влюблённое сердце и глупая голова. — Не оправдывайся, Джинирет, — улыбается Мелоди, закусывая нижнюю губу. Очаровательно, как она на глазах из невинного ангела, прячущего наготу под шифоном, перевоплощается обратно в кокетку. — Мне всё ещё приятно знать, что ты думал обо мне в таком плане. — Я не... — в язык словно вросла беспомощность. — Это не моё. — Подкинули? — издевательски изламывает бровь Мелоди. — Коми в зубах притащил? — пёс за дверью отрицательно гавкнул. — Не подслушивай или хер тебе, а не вязка, — угрожает Хёнджин, и Коми понятливо отходит от двери, цокая когтями по полу. — Вообще-то, реально подкинули. Эй, я не вру. Прекрати смеяться. Мелоди по яркости смеха составляет конкуренцию квазару. А Хёнджин — скромной школьнице, которую в игре "правда или действие" уличили во вранье насчёт мастурбации. Он быстро перекусывает этот образ и, подойдя к кровати, стягивает с себя шорты, а Мелоди становится уже не так смешно. — Я много о тебе не знала, Хван Хёнджин, — настороженно говорит Мелоди, зарываясь лицом в тюль. Пищит в ткань: — Большую часть тебя, если быть точнее. — Ты невыносимая. — Мне кажется, он тоже. — Боже, — смеётся Хёнджин, заваливаясь на кровать. Забирает штору у Мелоди и накрывает их с головой. — Он...сносный. И больно тебе не сделает, если ты расслабишься. — Ты заговорил как маньяк. — Могу назвать тебя деткой, — издевается Хёнджин, щёлкая крышкой лубриканта. — Крошкой? Мелоди кривится, отрицательно машет головой, разлохмачивая волосы ещё сильнее, улыбается и смотрит влюблённым человеком на Хёнджина. Мир вокруг не останавливается, но взгляды — зрачки в зрачки — радужка к радужке — заставляют стать обоих серьёзнее. Мягче. Задумчивее. Хёнджин считывает с её взгляда любовь, о которой она никогда не говорила, но всегда давала понять: она, сука-любовь, ютится внутри, и если не случится что-то хорошее, девчонку разорвёт от несправедливости. Мелоди касается лица Хёнджина со всей воздушностью, проводит большим пальцем под глазом, пока тюль волнами трепещет над их телами и в свете солнца. У Хёнджина глупое сердце и искренние глаза. — Я безумно, — неумело гремит признанием Хван, — и очень-очень давно люблю тебя, — обездвиживающая, честная правда. — Я безумно и очень-очень давно знаю это. У Хвана немного тлеющий взгляд, чуточку мутный, но кричащий. Что-то вроде: "Мне страшно..." Даже: "...проснуться без тебя" — Ты снова о чём-то размышляешь, — Мелоди хватается ладонью за основание члена, чувствуя выпирающие вены, забирая у Хёнджина гортанный рык в щёку. Сердце если сейчас не разорвалось, то вот-вот бахнет. — Не считай меня хрустальной вазой. Я не пойду трещинами, не сломаюсь и не раскрошусь. Не нужно оберегать от всего на свете, тем более, от себя. Мне повторить фокус с твоими пальцами? — Нет. Я сам. Ты можешь себе навредить, если будешь делать это медленно. Хёнджина разрывает на куски и фейерверки: он скользящим движением входит в девчонку до основания, и запрокидывает голову будто от удара в кадык. Замирает внутри, прислушиваясь к гулу сбивчивых дыханий и тиканью двух сердец. Ему страшно увидеть на её лице боль, страх, сожаление. Но он берёт себя в руки, смотрит на Мелоди, натыкается на лихую улыбку и крошечные слёзы в уголках виноградных глаз. — Не больно, — читает мысли Мелоди. — Значит, ты сделал всё правильно. И мы теперь тоже правильные. —...и нормальные, — его улыбка скудная. Оттого и великолепная. Хёнджин через доли секунд осознаёт, что произошло. И что он совершенно не дышит. Вдох. Хван засекает время, дерётся с нервами, чтобы свыкнуться с мыслью, что он только что сделал. Выдох. Какую важную вещь закинул в свою копилку памяти из первых разов девчонки и как бережно будет хранить эти воспоминания в тетрадке, с вколотым туда мотыльком. Вдох. После осознания нахлынывают чувства и ощущения. Перед глазами от наслаждения яблочно-разноцветные прорехи, как на старой плёнке. И по телу несётся незримая, совершенная волна удовольствия, которая щекочет все внутренности до единой. А ещё спокойствие, которое чиркает по линялой душе, оставляя только тёплые чувства. — Всё...хорошо? — Всё слишком хорошо, чтобы оказаться правдой, — говорит Мелоди губами, обёрнутыми в улыбку. — Если будет больно, говори мне, слышишь? — девчонка затуманенно кивает. — Обязательно скажи, и я тут же остановлюсь. Хёнджин через силу, на пробу, заставляет себя начать неспешно двигаться, и тяжело дышит, втекая ладонями в ладони Мелоди. Их переплетённые пальцы едва ли сильнее любви, пережившей двухлетний возраст. Девчонка хочет неумело взять инициативу на себя, поэкспериментировать, потому что где-то слышала — брёвна-девчонки, лежащие в одной позе, не предмет сексуальности. Но болезненно кривится. Хёнджин тут же пропитывается её болью и останавливается. — Мне не больно, продолжай. — В миссионерской позе нет ничего постыдного и унылого, — говорит Хёнджин. Они и правда читают друг друга. — Не торопись жить. Для экспериментов у нас целая жизнь впереди. — А как же твоё удовольствие? Хёнджин искренне смеётся в щёку. Пару раз неспешно, пунктирно толкается не до основания, чтобы вновь остановиться. Подминает хрупкое тело к себе ближе, просовывая руку под спиной, что бы слепиться влажной кожей. Сжимает острую лопатку, лбом приваливается ко лбу. Признаётся: — Моё удовольствие не зависит от позы. Только от человека, — томно закусывает мочку с серьгой-полумесяцем. Обжигая дыханием, шепчет: — Только от тебя. Хёнджин провозглашает себя психом, когда понимает, что находиться в ней без фрикций приятнее любого второсортного и даже самого дикого секса, приверженцем которого всегда себя считал. Наверное, это потому что с ней он занимается любовью, а не трахается. Быть не может, мистера-грубость-бесчеловечность и правда начинает тошнить от этого ужасного слова, которое он никогда не припишет такому очаровательному и нежному человеку как его девчонка. Хёнджин медленно толкается, наслаждаясь тем, как девчонка неосознанно сжимает его член внутри. Плавно двигается, сохраняя русалочий темп, пока под бёдрами потрескивает простыня. Шифоновая молочная тюль сползает со спины Хёнджина, и Мелоди ловит её, цепляясь ногтями в спину. Получает за это гортанный рык и углубление поцелуя со всеми вытекающими последствиями: безболезненное покусывание языка и посасывание нижней губы. Наращивать темп страшно, но Хёнджин подаётся этому страху, когда начинает улавливать стоны в зацелованное плечо и тихое: "не останавливайся". Исцелованная, обнажённая, пестрящая испариной Мелоди — превосходная и идеальная, как невероятное произведение искусства, на которое хочется смотреть веками и каждый раз находить для себя что-то неизведанное: на её левой груди капилляры образовали небольшое сердечко. Возле пупка, чуть левее, крошечное родимое пятно, ни на что не похожее, но Хёнджин обязательно его сравнит с чем-то неземным. — Мелоди, я могу...ускориться или... — Делай всё, что угодно, только не отстраняйся. Хёнджин увеличивает темп своих толчков. Вбивается быстро, размашисто, но не до самого основания, чтобы не причинить боль. Неожиданный факт: с Мелоди даже хлюпанье банановой смазки не звучит чем-то опошлённым. Хван встаёт на колени, притягивает девчонку к себе ближе, закидывая худую ногу на плечо. Тонкая ткань скользит по гладкой коже, на секунду застревая на остром колене, и сползает на обнажённое тело, прикрывая половину живота и левую грудь. Хёнджин сравнивает её с божеством и понимает: лифт в ад он пропустит — их любовь не преступление. А в рай вознесётся только ради неё — их любовь не наебалово. Хван чувствует, что уже на грани. Меняет положение, наваливаясь на Мелоди и не нарочно отдавливая ей влюблённое сердце. Он кладёт большой палец на клитор, начиная в своём ритме массировать круговыми движениями, и с их языков синхронно выхрамывают стоны в солёные шеи. Девчонка изучает каждый сантиметр тела Хёнджина, до которого может дотянуться, и обхватывает бёдра коленями, спазматично зажимая его член внутри. Хёнджин рывком выходит из девчонки и пару раз проходится ладонью, изливаясь в свои шорты, которые стянул со стула. В конце концов между ними только искры и тяжёлое дыхание. — Мы должны это обсудить? — спрашивает Мелоди. — Если хочешь. — Мы должны признаться друг другу в любви? — Если это правда. Мелоди, прижавшись к влажной груди, тихо шепчет: — Я люблю тебя, Джинирет. Слишком сильно. — Я люблю тебя, Мелоди. Слишком долго. Оранжевые закатные лучи солнца давят на веки. В голове клокочет что-то музыкальное и классическое. Холодная постель скручивает кости. Хёнджин рывком подрывается, рефлекторно откинув от себя одеяло и осматривается: Коми не дрыхнет в коробке, краснопёрая иволга, кажется, моргает. Мелоди рядом нет. В комнате пахнет концом лета, спокойствием и сыром, ведь Мелоди неспроста встала пораньше, включила слащавую оперу на полную катушку и что-то жарит. — Не делай так больше, — ругается Хёнджин, обнимая Мелоди со спины. — Ты так сладко похрапывал, что я бы себе этого не простила. — Я не храплю, я дышу необычно, — твёрдо говорит Хван. Правда в это верит.— А где Коми? — Ну-у... — Мелоди задумчиво чешет щёку лопаткой. — В доме ничего не падает, не шуршит и яичница с беконом и сыром — всё ещё с беконом и сыром. Значит, он на улице, — в подтверждение слов девчонки, розовая пепельница, стоящая на крыльце, с грохотом падает на деревянные половицы. Всё хорошо — их общая боль в прошлом. Их искренний смех, утренние поцелуи, щекочущие щёки — сейчас. Влюблённые люди смеются и просто любят. Что с них взять.