«Джабервоки» мы смотрим в мае

Сложный май 1999г. Хван Хёнджин после августа девяносто восьмого целый год святил тускло выраженным раздражением наперекор здравому смыслу, и начал относиться к Мелоди со злобной серьёзностью. Любое необдуманное действие, раздражающее слово или нелепое прикосновение к его разбитым рукам воспринималось в штыки. В штыки, которые будто застревали в грудине. За девять месяцев он так истлел. — Не трогай меня, — хрипел Хёнджин, заматывая розовые разбитые костяшки куском оторванным от любимой белой футболки. — Ты мне не нужна, а твоя помощь — тем более. Нелепый лжец, думала Мелоди. Если бы она и правда не нужна была Хван Хёнджину, он бы не пришёл за ней на вечеринку Джексона. Он бы не был зол, когда поймал Мелоди за пьяным поцелуем с Кевином, и не набил бы студенту рожу. Хёнджин бы просто забился в кучку присвистывающих старших и безэмоционально бы за этим наблюдал, потягивая коктейль с воткнутым в него зонтиком. Парень смотрел прямо в глаза, мысленно истязая и прибивая взглядом к сидению машины. Неторопливо разминал кулак и глухо процедил: — Ты такая маленькая дура. Мелоди сказала раньше, чем успела подумать: — А ты такой взрослый кретин. Прекрасный диалог, заставляющий Хёнджина кипеть как смоляную жидкость. Злость разносила его мозг в мясо, а под глазами приютились кошмарные синяки. Хвана нехило потрепало исчезновение Мелоди на два дня. Добило пренебрежительное жаклиновское, прилетевшее в лицо как из ебучего детского пистолета: «Ну не поедешь же ты искать эту идиотку». Семь — столько раз Хёнджин раздирал свои костяшки в кожаные лоскуты, пока искал её. Если бы лицо Мелоди было бумажным — не по цвету, а по настоящему — оно сгорело бы от прожигающего взгляда Хвана. Девчонка покрутила ручку стеклоподъёмника, и почти вылезла на улицу через окно, но её резким движением затащили назад. Так легко, как золотое пёрышко. — Куда собралась? — почти поломанные, но грациозные руки обвились вокруг её талии. Воздух вокруг кипел как во фритюре. — Я всё меньше могу сохранять спокойствие. — Мои поступки нервируют тебя? — Да, — Хван выпустил девчонку из своих рук, крутанул ключ зажигания и с нервным рывком снял пикап с ручника. — Это плохо, чтоб ты знала. Двенадцать — столько раз Хёнджин проклинал появление Мелоди в его жизни. Хван вжал педаль в пол, и пикап с ржавым скрипом сорвался с места. Густой пряный запах древесины не успел поцарапать глотки, потому что мимо лесопилки они проехали на сумасшедшей скорости. Желудок прилипал к спине — один сухой хот-дог с жаренным луком без горчицы и кетчупа, съеденный Хёнджином за последние два дня уже давно рассосался, поэтому из-за голода он становился ещё злее. Так он думал, потому что ему не хотелось верить в увиденное. Где-то там, в лачужке Джексона, на мусорной вечеринке, Мелоди целовалась с кретином Кевином, пока Хван безуспешно пытался её найти. И у неё всё было прекрасно, пока потерянный Хёнджин помаленьку сходил с ума. Ноль — столько раз Хёнджин хотел забыть о ней. — Заедем в минимаркет к Грэгу, — просипел Хёнджин. Прочистил горло, сказал: — В моём холодильнике мышь повесилась. Мелоди ничего не ответила, а Хёнджин реакции и не ждал, но всё равно решил спросить: — Вы ели или только колдырили? Этот вопрос тоже остался без ответа. Хмурился, но не поворачивался в её сторону. Было слегка обидно, но больше плевать. Хёнджин был всё ещё зол, и оставался в той секунде, когда только зашёл в гостинную Джексона. На его щеке ползло и жгло разодранное пятно от скольжения по шершавой стене, как напоминание об увиденном поцелуе между кретином Кевином и его Мелоди. Услышав всхлип, Хёнджин повернул голову так резко, что слышно было, как его шейные позвонки завизжали. Мелоди вдавливалась: спиной — в сиденье, лицом — в колени, пальцами — в ремень безопасности, а сердце Хвана — в пятки. Её сильная дрожь вскрыла брюхо Хёнджина, как консервную банку. Он влепил резко ногой по педали тормоза, и Мелоди в эту же секунду громко закричала, задыхаясь в слезах. — Эй! — Хван только с третьего раза смог отстегнуть свой ремень безопасности, чтобы приблизиться к Мелоди так близко, насколько позволял тесный пикап, и схватить её за лицо. Мелоди изо всех сил пыталась не запачкать ладони Хёнджина своими слезами. — Не вырывайся! Смотри на меня! На меня смотри говорю! Что с тобой?! — Ты, — тихо, сжато, — ты едешь быстро, — с надрывистым вздохом, — паничка, у меня паничка, Джинирет, — острые ногти вцепились в обгоревшие плечи Хвана, а нос уткнулся в острые ключицы. Одеколон выбивал слёзы. Спокойствие всегда пахло так, как пах Хван. — Паника всегда приводит к гибели, — сухие губы Хёнджина врезались в взмокший висок. — Мой папа не паниковал перед тем как погибнуть, слетев с дороги. И Мелоди шарахнулась, до ужаса пугаясь воспоминаний. ...голос отца — оружейный залп. Крик матери — гнойник, разрастающийся в мозгу. Испуганные глаза Жаклин — впрозелень голубые — сущий кошмар. А начиналось так красиво. Утренний рассвет царапал стекла новой машины, на которую семейство Моррис копило добрую половину жизни. Из новой магнитолы музыка лилась как слёзы счастья, а не плевалась шипящими голосами. Любимый папа, не попадая в такт музыки, настукивал пальцами по рулю. Самая красивая мама звонко смеялась. Наигранно злая Жаклин, поджав губы, не могла сдерживать улыбку, а Мелоди тихо сопела на коленях сестры, под еле заметные поглаживания кудрявых волос. В то время Жаклин ещё пыталась полюбить сестру, хотя бы ради родителей, но когда их не стало — бросила эту идею и начала ненавидеть ещё больше, потому что перед подростком встал сложный выбор: попытаться спасти родителей и потерпеть поражение, потеряв всех троих. Или спасти сестру, так отчаянно борющуюся за свою крошечную жизнь. — Я не знал. — Врешь. — Вру, — несмело выдохнул Хёнджин. — Я забыл, и это веская причина меня ненавидеть. — Но я не ненавижу. — Врешь. — Вру. Проморгавшись, Мелоди немного пришла в себя, но тело продолжало гудеть как телеграфный столб. Хёнджин поднял голову девчонки за дрожащий подбородок и заметил, как её глаза сверкали красными хлопковыми нитями. Хван вдруг оказался ближе, чем секунду назад. Сначала было неясно: ближе телом или душой — всё ещё сухие губы Хёнджина несмело коснулись солёных губ Мелоди. Это была неожиданность для обоих. И Хван поклялся себе, что это был последний раз, когда он ослабел перед ней. — Не отстраняйся, — надломлено попросила Мелоди. Язычок ремня безопасности настороженно брякнул. Девчонка неумело перелезла через коробку передач и села на колени Хёнджина. Лицом к лицу. Было неясно, что звучно хрустнуло: её лодыжка, автомобильное кресло или самообладание Хвана, когда Мелоди поёрзала и уселась поудобнее. — Не понимаю, как раньше жил без такой занозы в заднице как ты, — говорил так, будто ласково срывал маргаритки. — Счастливо? Хёнджин вымучено усмехнулся. Его щёки красиво напряглись: они обладали магнитными полюсами, поэтому Мелоди не удержалась и ткнула Хёнджина в левую. Хван среагировал для обоих неожиданно: взял её ладонь, раскрыл, улёгся в неё скулой и талантливо делал вид, что ему всё равно на такие вещи, и они не заставляли его сердце стучать в пятках. Оказалось, его клятвы ничего не стоили. — Что ты делаешь? "Бля-я, — подумал Хван. — Бля-бля. Бля-ять". Но ответил таким спокойным голосом, что аж самому горло свело: — Сильно устал. Сегодня я не буду ругать тебя за попытки поцеловать меня или залезть в штаны. Девчонка, ничуть не оскорбившись, поправила: — В сердце. Хёнджин проглотил ненужное: "Ты уже нагло залезла". Выдержка оказалась той ещё крысой: сбежала. Поэтому Хван коснулся её шеи. Легонько убрал волосы, прилипшие к линии кукольной челюсти, невесомо выцарапал на мягкой коже птичий символ и увёл пальцы к веснушкам. Внешне казался спокойным, но это было запредельно сложно. Заливающийся гул в теле особенно подло выдавал его полную готовность сорваться. Сердце нужно было придерживать, чтобы оно не отлетело при стуке. — Иронично, — усмехнулась Мелоди. — Ты ведёшь себя подло. — Да, — согласно улыбнулся Хван. — Мне нравится видеть, как ты разочаровываешься, и если мои слова на тебя никак не влияют, то поступки — вполне. — Зачем тебе исчерпывать свой кредит доверия? Хёнджин устало выдохнул, покосив взгляд в треснувшее окно. Растелившаяся паутина трещин на стеклах его машины дышала только её именем, поэтому ему хотелось побыстрее отсюда сбежать. Сжатое пространство старого пикапа налилось молочным светом — Хёнджин ткнул пальцем в кнопку включения света. Заколки-бабочки, сцепленные на персиковой вонючке в машине, шарахнули блеском. Девчонка немного растерялась, когда Хван невозмутимо потянулся к пачке ванильных папирос, лежащей возле спокойного спидометра, прикоснувшись щекой к её груди. Задержала дыхание, когда он нащупал зажигалку в заднем кармане её шорт. Несмело выдохнула, когда Хван откинулся на спинку кресла, покрутил ручку стеклоподъёмника и поставил локоть на дверцу машины. Не могла отвести взгляд, когда Хёнджин языком вытащил папиросу и чиркнул колёсиком зажигалки — наконечник папиросы утонул в огоньке и загорелся ядовито-ржавым цветом. — Нам нужно к Грэгу, и ты сама всё поймёшь, — глотнув дым в пустой желудок, сказал Хёнджин. — Он кое-что расскажет. Та ещё ёбанная сплетница, а ты слушай внимательно и впитывай. *** Луна лежала в лужах. Полночь существовала, и губы ощутимо покусывал весенний холод. Идеалом было очухаться дома и увидеть золотые волосы на подушке с вкраплениями белых перьев. Почувствовать полусонное дыхание на зацелованном плече. Услышать хриплый шёпот и отыскать его под завалами кудрявых колец. Но он мог наблюдать только за удаляющейся спиной, скрывающейся в потёмках тихой улицы, и ощущать кинжальные взгляды диких котов из мусорных баков. Что-то распоролось. Из колена брызнуло. Мелоди в ужасе зажмурилась. — Кто сделал эту колдобину? — агрессивно взвыла девчонка. — Клянусь покемонами, вчера её тут не было. — Я, — хрипло, вполголоса сказал Хёнджин, перехватывая руку, которой Мелоди слепо шарила по ране. — Определённо, это был я, и покемоны тут не виноваты. Куда ты лезешь грязными руками? — Убери это. — Руку? — уточнил Хёнджин. — Нет, колдобину. Она тут не нужна. — Хорошо. Хёнджин присел перед Мелоди на корточки, взял кровоточащую ногу, скрывая беспокойство. Оглядел лоскуты кожи и песчаные камушки вокруг воспаленной раны. Пару раз выразительно вздохнул, обозвал неуклюжей и приказал зацепиться за его плечи, чтобы донести до мини-маркета. Они тащились по асфальту с разбросанными жестяными банками мимо разрисованных стен в каменных улочках. Брали передышку у качелей за сетчатым забором. Морщились на ряд шприцов возле аптеки и разбросанные подпаленные ложки. Воистину чужой мир для них — центр Вудсборо. Прекрасная реальность на окраине города — дом Хёнджина. Мелоди сдула прядь волос с шеи Хвана и воткнулась холодным носом в кожу. В его грудине, горевшей от желаний, безбожно саднило. Это было сродни рассердившимся стигматам или отсечении частей тела по кускам. Особенно, когда он почувствовал её крошечные поцелуи за ухом, на пульсирующей вене на шее и оголённом плече. Контраст её холодных губ на разгорячённой коже било по дыхалке наотмашь. Сознание штормило так, что Хван чудом не вписывался в кирпичные углы. — Хватит, — поплыл Хёнджин. В его глазах вечерело. — Прошу тебя, прекращай изводить меня. Мы почти дошли. Я тебя почти дотащил. Мини-маркет Грэга святился усталостью и покосившейся вывеской. Колокольчики над дверью не зазвенели, когда Хван и Мелоди зашли в магазин, потому что язычки перепутались в нитях. — Хва-ан, мать твою, Хёнджин, я думал ты помер. Йоу, чел, как сам? Куколка Мелоди, тебе низкий поклон. Грэг поставил газировку на потёртую витрину и отсалютовал пальцами-пистолетами. Вытянул руку для рукопожатия: она пахла ядрёными химикатами, потому что парень недавно проводил ночную уборку, и немного алкоголем. Грэг всегда был любителем бухнуть на работе. В пепельнице шипела сигарета, и старый кондиционер плевался тёплым воздухом. Неуютное и гиблое место. — О боже, — шепнула девчонка в красные волосы. — Спусти меня или сейчас стошнит на тебя. Хван послушно расцепил руки и опустил Мелоди на оборванный линолеум. Вытянул лапу в ответ на рукопожатие и незаметно обтёр руку об спину Мелоди. Девчонка нахмурилась, ткнув локтём в рёбра. — Ну, рассказывай. — Дороти Беннет разродилась, — хохотнул Грэг. — Девку родила. Такая рыжая, будто коррозия пожрала. — От того оранжевого ирландца с заправки? — полюбопытствовал Хёнджин, косясь на Мелоди, которая безуспешно делала вид, будто не слушала диалог. Впитывала, как велел Хван. — Да, — вновь хохотнул Грэг, а Мелоди чуть не стошнило на чёрствые булочки, — малолетка думала, что студенту будет дело до неё. Идиотка, — не унимался Грэг. — Бакли кинул Дороти с девчушкой и укатил обратно в Ирландию искать горшочки с золотом. — На подработку? — Ну типа. Мелоди изучала Грэга – Грэг изучал Мелоди. Она старалась изо всех сил проникнуться его психологией, но не испытала ничего, кроме отвращения. Ткнув пальцем в натёртую витрину, сказала: — Этот курник выглядит тухлым. Как и вы с Хёнджином. И пнув дверь, вышла на улицу. — Мерзкая баба, — хмыкнул Грэг. — Э, Хван, спокуха. — Ты белый, что слушает чёрных. Прекращай, пока тебя не завалили в переулке. И не стоит поливать дерьмом бабу, которую любишь. Дороти привет и не позволяй малышке...Да-да, Каролине, я помню, жить в приюте. Там паршиво, уж поверь мне. А Грэг не послушался и позволил. *** Мелоди немного потерялась, но дошла до дома Хёнджина на автопилоте. Хёнджин, идущий сзади, не понимал, где она успела купить три чекушки бальзама, и когда выпила все. Её босые ноги собрали все лужи, а кроссовки, связанные шнурками, остались где-то в кустах. Хёнджин поравнялся бок о бок с Мелоди, подхватив за талию. — Спрашивай, мелюзга, пока я добрый. — Зачем мне было слушать всю эту грязь? Хёнджин глупо улыбнулся, как будто это не Мелоди всосала в себя триста миллилитров алкоголя. Мелоди с какой-то извращённой радостью заметила, что улыбка у него слишком вымученная. — Просто чтобы ты знала о том, какие бывают люди в Вудсборо, и вообще, в мире. — Я не понимаю, — остановилась Мелоди, и чуть не свалилась в лужу. Хёнджин удачно её придержал. — Ты намекаешь на себя или Кевина? — На обоих. Ядовитая боль въедалась в каждую кость ещё не повзрослевшей девочки. Мелоди хотела, — боже, как же она хотела, — ударить Хёнджина по красивому лицу, ничуть не испорченному ссадинами из-за драки. — Я бы никогда не стала с ним спать. — Да, — усмехнулся Хван. — А я бы никогда не стал изменять Жаклин с её малолетней сестрой. Вдох. Выдох. Усох и сдох. Ого, от своих же слов воротило, и даже боялся представить, как херово себя чувствовала Мелоди. Он ощущал пронизывающий взгляд девчонки на своей скуле, пробивающий кость. А сам искренне надеялся зайти в душ, чтобы смыть с себя остатки своей и чужой крови, и пробить себе голову бутыльком от шампуня. Хёнджин прекрасно понимал, что у них никогда не будет посиделок у искрящегося озера без боли в сердцевине тела, никогда не посетят кинофестиваль в Акапулько и не будет у них долгих поцелуев под солнцем в заброшенном аквапарке, в котором так хотела побывать Мелоди — ничего из этого он не сможет ей дать, потому что искренне боится сказать: "Я люблю тебя" и...перегореть. Хван Хёнджин серьёзно так думал. Вот долбаёб. Да и принципы продолжали его рвать, как неподкупный полицейский стодолларовую купюру, любезно предложенную богачём в смокинге, сбившим толпу людей, как кегли, в пьяном угаре. Отец Хвана расколол ему детство, нарядившись пьяным в Санта Клауса в середине июля, а Хёнджин не хотел раскалывать детство Мелоди. Но, ой, уже сделал это в день её пятнадцатилетия. — Просто я не для такой, как ты. Косая усмешка сорвалась с губ Мелоди. Девчонки её возраста остались на вечеринке Джексона, вероятно, держались с парнями за руки и несдержанно целовались, пока она говорила о взрослых проблемах с человеком, от которого так и веяло детским сумасбродством. — Отпусти, — поёрзала в его руках Мелоди. — Не трогай такую как я. Хёнджин повёл челюстью так, что становилось страшно. Сам не мог понять, из-за чего злился. В таких случаях обычно говорили: "Правда глаза колет", но не в этом случае. В этой ситуации правда смастерила из тела Хван Хёнджина трухлявую игольницу. От такой повсеместной боли хотелось разораться и завыть на луну. Хван не сдержался, припечатал Мелоди к двери своего дома, а девчонка дёрнулась, пытаясь скинуть пальцы Хёнджина со своего запястья. Хван склонился над Мелоди и заглянул в стеклянные глаза. Он знал, что пугал её и подло воспользовался моментом: — Через пару лет... — Через..., — сдавленно повторила Мелоди. —...у тебя спросят: "Кого ты ненавидишь больше всего на свете?", и ты безоговорочно укажешь на меня, но это будет только в том случае, если я сдамся перед тобой. — Так сдайся. — Ты не выдержишь этого, и ту боль, которую я тебе принесу. *** После мая девяносто девятого, Хёнджин сильно изменился. Играл роль того самого хахаля сестры, который смеётся над нелепой малышкой. Мелоди разочаровалась и не могла понять, сколько же личностей в этой красной иволге. Заебал этот май. 2000г. Мелоди тащила свой рюкзак по пыльному асфальту, зажимая в руке пустую банку вишневого сидра. Покачала ей из стороны в сторону, усмехнулась и достала сигарету из мятой пачки. Прикурила, вышвырнула дым из лёгких и снова усмехнулась, когда увидела оранжевый пикап под персиковым деревом возле её дома. Жестянка драматично была откинута в кусты, а фильтр сигареты разжеван зубами. Неожиданно неприятная встреча. Мелоди пару раз пыталась повернуть ключ в замке, но только с четвертой попытки поняла, что дверь не заперта. Девчонка не церемонясь с обувью, пыталась незаметно проскочить на второй этаж и запереться в комнате со своими демонами и плакатами Monifah. Но — провал. — Ты где была? — голос Жаклин с хрипотцой заядлого курильщика, окрикнул Мелоди, когда она только поставила ногу в кедах на первую ступень. Это же странно — бояться собственную сестру. Единственного живого родственника в штате Мэриленд. Когда Мелоди была маленькая, ей было до дрожи в зубах страшно спать без света, особенно после просмотра фильмов ужасов. Мать тогда сказала: «Надо бояться живых, а не мёртвых», но больше никаких указаний не дала, прежде чем погибнуть. Кто же знал, что этим «живым, а не мёртвым» станет собственная сестра, спасшая ей жизнь. — В дайнере, — коротко ответила Мелоди, и когда услышала шаги за спиной, развернулась к лениво подходящей сестре. — Ты пьяная. Мелоди вздрогнула. — Ты тоже. Мелоди вздрогнула второй раз. Хёнджин не вмешался. Распластался на диване, зажимая в пальцах банку пастеризованного пива и пялился в мигающую картинку телевизора. Точнее, делал вид. Глаза Мелоди ему напоминали разграбленную забегаловку «God’s menu», и Хёнджину не должно было быть до этого дела, потому что для себя решил: как можно чаще показывать свою мудаческую сторону. До безобразия наигранную, неправдоподобную, но полностью подходящую под его образ жизни, чтобы у девчонки не оставалось сомнений, что он не тот, кого нужно любить. Слишком жестокая и сложная схема. — Жаки, отстань от Порко Россо, — бездушно сказал Хёнджин, сделав глоток из прохладной банки. — С утра наваляешь ей. Сейчас бесполезно разговаривать. Кличку Порко Россо Мелоди получила в подарок от сестры на свой девятый день рождения. Ничего общего с внешностью девчонки она не имеет, но Жаклин ненавидит бекон с тех пор, как подавилась им на семейном завтраке, узнав о беременности матери. Ненавидит сестру даже больше, чем свинину. — Мне кажется, она сейчас разрыдается, — плотоядно смеётся Жаклин, блуждая взглядом по понурому лицу Мелоди. — Пусть рыдает, — лениво цокает Хёнджин, и свешивает ноги с журнального столика на пол. — Только не при мне. Я ненавижу морально слабых женщин, — он отрывает взгляд от телевизора и смотрит на Мелоди. — В твоём случае, слабых детей. — Ты бессердечный кусок сэндвича, Хван Хёнджин, — вырывалось у Мелоди прежде, чем она успела подумать, — А ты, Жаклин, та ещё сука. Девчонка, падла, швырялась правдой, от которой Хёнджину хотелось взвыть на звезды. Те самые, под одеялом которых, сидели две незрелые башки в начале августа девяносто восьмого в оранжевом пикапе с Коми под боком. — Хотела бы я тебя ударить, Порко, но руки марать не хочу об такое дерьмо, — с губ Жаклин капала злость. — Пошла нахуй от сюда и не вылезай из своего загона. Хёнджин после слов Жаклин тихо выдохнул. Не пережил бы шлепок грубой ладони по нежному лицу. Точно бы сорвался, давая Мелоди очередную надежду, в пух разругавшись с Жаклин. Хёнджин и Мелоди снова целовались под сливами. В тот день поссорились, поцеловались, чуть не умерли. Мелоди тогда вырвалась из рук Хёнджина и убежала в сторону дома Ли Минхо. А потом случился июнь, и Хван самостоятельно присел на эмоциональные качели. Потому что больше не вывозил без Мелоди. Перегрыз, разжевал и выплюнул все свои принципы. Вовремя ли? Июнь, 2000г. Любить, в общем-то, оказывается чрезвычайно больно. Мысли плодятся, пока пикап шуршит по дороге среди тёмного света: они напуганные, честные, неистребимые и диаметрально противоположные прокля́тым принципам, которые зудят в голове на протяжении двух мучительных лет. Но вопят и другие, которые ковыряют шрамы затупившимся ножичком: уже может быть поздно. Потрошат сознание в полинявшую дребедень: она могла разлюбить. Препарируют сердце ржавым скальпелем: сможешь ли ты пережить это? Хёнджин грубо вдавливает педаль тормоза в пол и хрипло усмехается: — Не уверен. А она пережила или переживает до сих пор. — Боже, я схожу с ума, — Хван не без агрессии выкручивает колёсико громкости на магнитоле, чтобы заглушить собственный разум частушками про отходосы. Их записал Феликс и раздал каждому другу по копии. «Если что, подготовлю аптечки по всем дому: абрикосовый шнапс, марихуана, джин, бренди, кокосовый грог», — думает Хёнджин и резко рвёт с места. Из-под визгливых колёс выстреливает дым. Манэки-нэко — белая игрушка кота, прилепленная к торпеде на виноградную жвачку — методично машет лапками, точно как Мелоди, когда Минхо учил её кататься на скейтборде, а Хёнджин с банкой пива в руках наблюдал за этим. Такие воспоминания ежесекундно болят, скулят и ёрзают, потому что это он должен был научить её кататься. Пластмассовый кошак несчастно летит в окно вместе со сгустком жвачки и хлёстко разлетается на куски. В голове расползающийся шум и гам. «Эспумизан» однажды улыбнулась Мелоди, пока красила Джисона осьминожьей кровью — интересной синей краской для волос, которую нашла в мини-маркете по уценке. Девчонка была такой счастливой, потому что хотя бы кто-то согласился на дикие эксперименты без применения угроз. Чанбин тогда молниеносно открестился и незаметно уплыл в ларёк за пивом. Минхо и Чонина трогать не стала: они придумывали имена трём котятам, которых нашли в банке из-под маршмеллоу возле заброшенного боулинга. — Есть предложения? — полюбопытствовал Ян, выколупывая из шерсти куски зефира. — Шашлындос, Лапиндос и Додик, — с умным лицом накинул идеи Минхо. — Жемчужина, Импульс, Пион, — предложил Феликс и незамедлительно получил в лоб бордовым попрыгунчиком. — Дерьмо. Ладно, понял. Хёнджин, сидящий рядом с Жаклин, и разгоняющий курево скрученной телепанорамой, предложил весьма неплохие идеи: — Мик Джаггер, Пол Маккартни и Оззи Осборн. Но... — Не делайте рокерами хотя бы котят, — Мелоди, зачёсывающая волосы Джисона гребнем, недоверчиво на всех покосилась. — Как вам: Чернышевский, Маяковский и, скажем так, Мандельштам? — Было бы удивительно, если бы ты предложила что-то нормальное, — щёлкнула жвачкой Жаклин, и девчонка заметно потускнела. — Жак, помолчи, — сдержанно попросил Хёнджин. — Нормальные варианты, — заступился Сынмин с зелёным пятнышком краски на брови. Он тоже красил, но только Бан Чана и в рыжий. — Это точно тот цвет, который ты хотел? Ты зеленеешь. — Чего? — испуганно спросил Крис. — Отвалите, это Шашлындос, Осборн и Мандельштам, — решительно огласил Хо и еле отскрёб себя с примятого ковра. — Прости, Феликс, твои варианты говно. Хёнджин не помнит, что тогда чирикнул оскорблённый Ли, но детально помнит распухающую агрессию в глотке только из-за фразы Минхо: «Мэл, поможешь мне отмыть их от зефира?». И безобидной: «Надень мой свитер, у меня в ванной окно выбили, там прохладно». По крупицам помнит, как тонкие руки с хулиганскими татуировками, выбитыми блестящими маркерами, утонули в плюшевом кошмаре, и серебристый смех Мелоди, когда Хо придержал отваливающиеся обои локтем, чтобы те не прибили девчонку. Как смотрел им в спины волком, который не успел переварить проглоченного зайца, когда дверь за ними захлопнулась. И никогда не забывал о своих секретных поцелуях с Мелоди. Изо рта аж лезут незабудки. На соседнем сиденье пиликает дорогущая нокиа со сменной панелькой, выволакивая Хёнджина из внезапно навалившихся воспоминаний и напавшей агрессии. Но не на друга или девчонку, а на себя. Хван выворачивает на обочину, едва не сбивая билборд. Матерится, отвечает: — Алоэ. — Понял, — ничего не понял. — Ты частушки слушаешь? — Нет, — магнитола скорбно гаснет. — Мелоди вернулась? — Вернулась. — Слава дьяволу, — трёт лоб Хван, и на выдохе откидывается на спинку сиденья. Хёнджин слышит шорох — телефон перехватили в другую ладонь. Хо обрекает себя на мучительную смерть: — Но снова ушла. Убежала, если быть точнее. Хёнджин моментально звереет. Ли только по его дыханию слышит, как трещат собственные рёбра и по телу растекаются насыщенные синяки. — Дослушай, — пытается отсрочить экзекуцию Хо. — Они с Жаки посрались, честно, не было времени вникать. Когда я вышел из толчка — Мэл уже под шумок слиняла, а пацаны успокаивали Жаклин. Она словила белку или что-то типа того. Короче, хотела отпиздить Мелоди, но Феликс принял удар на себя. — Ближе к сути, — сквозь сжатые зубы просит Хёнджин, кроша их в белоснежный порошок. Его голос звучит воистину пугающе. — Думаю, она у озера в парке Вудсборо, — тихо предполагает Минхо. — Их там два. — На маленьком, где беседка. Там ищи, это её любимое место. — Не хочу даже знать, откуда ты это знаешь, и что могло происходить между вами в этой беседке, — и не сбрасывая вызов, откидывает телефон на соседнее сиденье. Тот пружинит, шлёпаясь на пол. Хо цокает языком в автомобильный коврик и сам отключается. На улице лязгает грохот: сначала Хёнджин случайно сбивает мусорный бак, потом выруливает на дорогу. Кожаная обивка руля скрипит в кулаках. Раньше, под линзой безрассудства, Хёнджин бы снёс голову Минхо под корень, но сейчас хочет снести только себе. Дорога темнеет, светлеет, пестреет — во многих фонарях вдоль трассы повыкручивали лампочки, какие-то раскрошили подростки самодельными рогатками, некоторые закрасили розовыми маркерами, поэтому оранжевый пикап иногда красиво сияет слабоватым неоном. Хёнджин думает о Мелоди. У него куча пьяных мыслей, а он даже не нюхал алкоголь и не грыз конфетки с ликёром. Девчонка не покидает его разум и выливает столько красок в его жизнь, что татуировка чудовища-дракона «Джабервоки» на левых рёбрах кажется невзрачной. Доезжает до парка и выкидывает себя из машины в поблёкшую местность. За деревьями ютятся полуразрушенные скейтерские рампы, скрипят детские площадки, жгут маршмеллоу над кострами безобидные компашки тинейджеров, шуршит вода в озере, сидит Мелоди в беседке. Его маленькая неповторимая девчонка. Хёнджин делает привал у футбольных ворот без сетки, облокачивается плечом о штангу и облегчённо улыбается. Душа Хёнджина очищается, и в ней зацветает май. Девчонка смотрит вдаль, будто ждёт кого-то, но Хёнджину кажется, что вовсе не его. Озеро восхитительно, потому что здесь Мелоди. Воздух вокруг жжётся от блестящей воды, высокой травы и Мелоди. Всегда только из-за неё. Неоспоримое безумие же. Подойдя ближе, Хёнджин смотрит на её тонкие пальцы в пластиковых побрякушках, которые зажимают банку вишнёвого пива. Мир в глазах Хёнджина пиксельно рушится, и теплеющий май превращается в пожухлый октябрь. Хёнджин закрывает глаза и считает планеты. Злость в теле — межзвёздный мусор. — Мелоди придёт на наш концерт, — невзначай предупредил Минхо. — Это я её пригласил. — Рад за неё, — Хёнджин сказал это так, будто нажрался биоразлагаемого кондиционера, а теперь блюёт. — И за тебя. В тот день после концерта, Хёнджин и Минхо впервые подрались в заплесневелом баре. Потом выползли на улицу, свалились в жёлто-красные листья от крови, а не осени (из их ран немилосердно капало) и смеялись сквозь разбитые губы. Руки друг другу не пожали, потому что совсем их не чувствовали, но забодались лбами в знак примирения. Глупая, глупая, глупая была драка. Девчонка мелодично закашляла, привлекая внимание. Адепт разноцветия бесцветно спрашивает: — Опять кричать будешь? — Бесполезно кричать, пока в тебе рокочет юношеский максимализм. Мелоди усмехается, пытаясь перевести тему: — Ты знал, что луна сделана из сыра? — Она не может быть сделана из сыра. — С чего ты взял? — У сыра маленькие дырки, а у луны — большие, — забавно, что Хёнджин с удовольствием аргументирует абсурдные вещи. — Сыр бывает разный, — Мелоди трясёт бордовой банкой, допивает остатки и мастерит из неё пепельницу, выкидывая туда окурок. — Как ты нашёл меня? — Тебя бессовестно спалили, — отвечает Хёнджин, перепрыгивая через перила беседки и заваливается рядом — плечом к плечу — как любит. Он пытается бесшовно срастись с Мелоди, чтобы никто не смог отодрать его от нее. — Что случилось? — Ничего, — по-простецки жмёт плечами. — Сказала Жаклин, что её новая причёска похожа на содержимое пылесоса. — Согласен с тобой. Хёнджина накрывает нежностью, когда Мелоди улыбается и крошит в щебень, когда её взгляд обжигает холодом. Предчувствие паршивого исхода под корень срезает трахею. Хёнджин отворачивается от чудесного, прекрасного лица и чувствует, как атласная мягкость её губ, которую он так любит, больше ему не принадлежит. А была ли она вообще твоей? Хван отгоняет от себя грызущие мысли, разрушающие кости. До кипящего сердца хочет повалить Мелоди в полевые цветы и бесконечно долго целовать. В этих двоих не должно быть ничего ноющего, кроме ласковых укусов на щеках и губ от любимых поцелуев. Хёнджин бы прямо сейчас признался ей в любви на птичьем диалекте, но у него язык не раскладывается сделать это даже на английском. — Как прошёл кинофестиваль? — спрашивает Мелоди спустя парочку столетий. — Меня там не было, — она знает. Хёнджин не может себя сдержать и снова поворачивается к девчонке. Боже, с какой же неприкрытой влюблённостью он на неё смотрит. Его глаза поблёскивают как пайетки, и их нужно любить. — Ты самое неизведанное, что со мной случалось, — говорит Хёнджин и сердце худшей сволочи схлопывается. Он хочет быть с ней, потому что без неё совсем херовит. — Значишь для меня так много, что свихнуться можно. Хван прикусывает язык, чтобы не заорать, когда Мелоди говорит: — Хёнджин. — Хёнджин, — блёкло повторяет он. — Больше не Джинирет. — Больше нет, вернее, сейчас мне не хочется тебя так называть. Хёнджин чувствует себя сдохшим мотыльком, которого булавкой прикалывают к тетрадке. Его сердце больше не раскроется, потому что орган принадлежит мальчику, который умирает внутри. А глаза поблёскивают как бензиновые лужи, и их нужно любить. — Знаешь, я хотела раскрасить весь мир твоими любимыми цветами. Готова была идти за тобой всю жизнь и умереть в окружении написанных тобою песен, в твоих руках, — её губы заражаются дрожью. — Я пыталась, правда пыталась достучаться до тебя, но каждый чёртов раз несправедливо проигрывала. Я не дрянь, но счастлива слышать, что теперь проигравший — ты. Мелоди смотрит на Хёнджина. Её глаза искажены болью и пульсируют искренностью. На красивых ресницах скапливается стекло, которым Хёнджин готов изрезать себе рот, проглотить и разорвать им желудок, лишь бы не видеть этого на её глазах. А его поблёскивают обычными слезами, и их, вероятно, разлюбили. Глаза стали другими. Хёнджин весь изменился, но его волосы такие же как в первую их встречу: красные, вкусно пахнущие и практически достающие до подбородка, но отличие есть — слегка взлохмачены, а не аккуратно зачёсаны назад и зафиксированы гелем. Это не потому что он игнорирует расчёски, просто поднимается ночной ветер. Он приносит запах клубничного парфюма из набора для принцесс, и тот с удовольствием лижет нос. Хёнджин и Мелоди оба смотрят наверх, рассматривают промежутки между ветхих дощечек, что бы не дать волю слезам. Они должны застыть под веками, запутаться в ресницах, не скатиться по щекам на колени. Пальцы Хёнджина вьются вокруг холодной ладони Мелоди. Она сжимает его руку в ответ. В корень языка вшит пустоцвет, который Хёнджин с трудом глотает, чтобы сказать: — Не могу тут сидеть. Нам надо полежать в том колоссальном количестве зелени у воды, потом потанцевать и поцеловаться. Его одуревшие слёзы соберёт озеро. — Так странно, — задумчиво, с едва уловимой усмешкой говорит Мелоди, поглаживая тыльную сторону его ладони большим пальцем. — Мы так изменились, мы прощаемся, но всё равно хотим одного и того же. Хёнджину больно. Боже, ему так больно. У него больше нет Мелоди, но есть головокружение, только от одной просьбы: — После поцелуя нарисуй мне татуировку на левых рёбрах. — Какую ты хочешь? — Кудрявую альпаку или наглого зайца. Хёнджина разрывает на атомы, но он просто кивает. Он только сейчас замечает за её ухом, под волосами, перламутровый фломастер. В её хаотичных кудряшках ютится целый мир, заклинания, начало июня, язычки одуванчиков, и, кажется, потерянная любовь, которая никогда не умрёт. Они отрываются от деревянной лавки, не разжимая рук. Несутся до берега так быстро и едва тормозят у кромки спокойной воды. Улыбаются со звериной болью в щеках и синхронно заваливаются в траву, придавливая цветы спинами и разноцветными макушками. Фломастер, выпавший из-под волос, тут же облепляют муравьи. Лютики щекочут мочки ушей, а начало июня облизывает лица. Они болтают о какой-то бессмыслице больше пятнадцати минут, соскребая с сердец любые признаки грусти. — ...в итоге его ресницы выдержали соломинку и зубочистку. — Ты гонишь. — Сам видел, — открещивается Хёнджин, — Минхо всегда проигрывает в спорах, но я продолжаю ставить на его победу. — Хван чешет азартную венку на шее, — В тот день я сорвал большой куш. — Какой? — любопытствует Мелоди. Она закусывает стебель цветка по середине, имитируя жучиные усы. — Пацаны на пятьдесят баксов накупили мне больше пятидесяти пачек бисквитных мишек с шоколадной начинкой, — Хёнджин чиркает колёсиком зажигалки и вдумчиво рассматривает токсично-оранжевый огонёк. — Ты ненавидишь шоколад, — Мелоди смотрит на Хвана. — Почему не купили с ягодной? — Я попросил, — отвечает он, — потому что знаю как сильно ты их любишь, — хоть что-то ты помнишь, Хван Хёнджин. Губы Мелоди дрожат от крошечной улыбки. Нет-нет-нет. Отпустить девчонку равносильно самому изощренному самоубийству. Хёнджин не готов к этому. Не сможет вырезать из памяти любимое чародейство, а если мир будет заставлять, подкидывая под подушки бытовые ножи, — он с ним подерётся, вырубит и кинет к её ногам. — Прости меня за всё, — вполголоса просит Хёнджин, нависая над Мелоди. — Я не хотел влюбляться в тебя, а теперь не хочу разлюбить. У Хёнджина в глазах пластиковые звёзды, и их любят до сих пор. — Мне было страшно думать о тебе и чувствовать меньше, чем раньше, — она оставляет невесомый поцелуй под глазом. — Я не разлюбила тебя, Хван Хёнджин, но ты ассоциируешься у меня только с болью, а я теперь панически её боюсь. Болит везде: её слова — текстильная удавка, а из живота прорезаются собственноручно загубленные мечты. Хёнджин обречённо осознаёт: — Ты думаешь, нам будет лучше друг без друга? — Не знаю, — честно отвечает. — Мы никогда не пробовали, только делали вид. — Но мы и не пробовали быть вместе, Мэл. Между нами произошло очень много приятных моментов... — И все были перекрыты неприятными, — перебивает Мелоди. Прошитый пулями правды, не скрывающий согласия, лишённый контроля над ситуацией Хёнджин с опаской спрашивает: — Почему ты думаешь, что я не смогу тебя сделать счастливой? — Потому что я тебе не доверяю! — резко выплёскивает Мелоди и ладонью отталкивает Хёнджина от себя, заставляя отшатнуться. Он встаёт на колени. Девчонка тоже, продолжая связно стрелять словами: — Ты бессовестно игрался с моим отношением к тебе. Хочу — целую, хочу — веду себя как мудак, хочу — кричу, и ещё очень много этих «хочу». И после всего этого дерьма мне страшно снова ошибиться. Я боюсь, просто, сука, боюсь, что это может стать очередной твоей хотелкой, которая меня точно доломает, — голос Мелоди срезает дрожь. Девчонка изрешетила Хвана кровоточащей правдой, а свои малиновые щёки исполосовала слезами. Она понимает, что не в силах вытащить свою любовь из озера, потому что та жаждет захлебнуться. Внутренности барахлят. Хёнджин притягивает к себе Мелоди, и она котёнком жмётся к его плечу, впиваясь пальцами в лопатки. Забавно, как от парочки неправильных решений поменялись две жизни. Два года Хёнджин раздирает глотки своим принципам, и когда с особым удовольствием одерживает победу, становится поздно. Хван всё глупо проебал. Он хотел быть для Мелоди пушистым одеялом, под которым можно спрятаться, но специально сшил из себя огрубелый колючий плед, который если натянуть до подбородка — трахею передавит нахрен. Рыдание Мелоди звучит как океан и Хван болезненно в нём тонет. Хёнджин утыкается поцелуем в солнечную макушку и жмурится. Все воспоминания о причинённой боли хочется свернуть в бумажный шарик и сжечь, но это будет несправедливо. Поэтому Хёнджин не знает, что ему делать. Хван растерян, надломлен, слегка освежёван. Он творил с Мелоди, что душе было угодно и прекрасно это осознавал. Бессердечно крал все струны души для новенькой гитары, и безжалостно перебирал пальцами, разрывая на эмоциональных аккордах. Потом крошил штукатурку стен, иногда путая с левыми лицами, попадавшими под горячую руку. Потом плакал от своей же неправильности и ублюдочности по отношению к Мелоди. Слёзный ажиотаж воцарил в августе девяносто восьмого. Когда они поговорили и поцеловались, когда затрещали по швам и расползлись. Когда он её отпустил. Тогда начался садистский пиздец над чувствами, и над своими, и над чужими. И горло не отдыхало от воплей. Только подыхало. Хёнджин топит колени в траве. В них впиваются мелкие камушки и потерянные кем-то спички. Он жмётся подбородком в золотую бровь, продолжая обнимать крошечную Мелоди. Пробегается взглядом по высоченному папоротнику за её спиной и бессильно просит, закрывая глаза: — Помоги мне, — Хван понимает: отпустит её — умрёт, не отпустит — не умрёт. Всё просто. — Не имею права просить у тебя о подобном, но я не знаю что мне делать, так что помоги мне, Мэл, пожалуйста. — Просто подумай, действительно ли я тебе нужна или это очередная твоя прихоть, которая закончится моими слезами в плечо Минхо, — Мелоди тянет Хёнджина на себя и вместе с ним падает под веер папоротника. — Я знаю, что вы уезжаете в Вирджинию давать концерт. У нас будет месяц чтобы понять, как нам будет лучше: вместе или порознь. — Сегодняшняя ночь может стать для нас последней? — Да. — Тогда давай делать только счастливые вещи. Губы колет привкус океана. Хёнджин скучал. Как же он скучал по ним. Поцелуем вычищают друг другу головы и заранее прощаются. Их щёки в кристаллах — они смешиваются, спаиваются и липнут к языкам. Над связанными тучами сыпется яркий июньский звездопад. Это так же красиво и не справедливо, как и два человека, плачущих, возможно, в прощальный поцелуй. Хёнджин не торопится, целует медленно, царапая укусами контур бесценных губ. Хван заводит её руки выше головы, зарисовывает в сознании сплетение их пальцев и ощущения, крутящиеся перед глазами круглым номеронабирателем: чувства в солнечном сплетении пульсируют не хуже сердца, и небо меняется местами с землёй. Пока Хёнджин чувствует её в своих руках, всё, наверное, хорошо. — Только счастливые вещи, Хёнджин, — Мелоди дразнит его, не давая спрессовать свои губы поцелуем: отворачивается, и Хван, врезавшись в щёку, оставляет в отместку слабый укус на контуре челюсти. — Только счастливые. Нам нельзя плакать. — Если мы перестанем плакать, это не значит, что нам больше не будет больно. Два сердца — открытые раны. Разрушенные, нарочно расквашенные, с вырванными желудочками и колючим крошевом. Хёнджин мягко дышит в след укуса и точечными поцелуями приближается к губам, мило покрасневшим гранатовым цветом. Хочет коснуться каждого миллиметра красивого лица, запомнить солнечную мозаику на аккуратном носу. Втягивает нижнюю губу, смазано зализывая языком, ещё отдающим солью. — Лишь бы это не оказалось сном, — скулит Хёнджин в ухо и закусывает мочку с блестящей серьгой-сферой. Металлическая планетка приятно бьёт прохладой в разгорячённый язык. Мелоди пунктирно вздыхает, извиваясь под телом Хёнджина мультипликационной русалкой. Девчонка выпутывает руки из пальцев Хвана и цепляется ногтями в шею. Царапает, будто пытается оставить как можно больше пунцовых отметин или найти застёжку, отцепляющую его сознание от тела. Обхватывает его поясницу ногами, притягивая к себе вплотную. Хван крепко стискивает зубы, чтобы перекрыть боль в паху и стараясь гортанно не зарычать ей в ухо. — Мы не можем... — Хёнджин едва не задыхается, — не в парке, Мэл, — закусывает тонкую ключицу, языком вырисовывая на ней необыкновенные руны. — Мы ничего сверхъестественного не делаем, — Мелоди случайно оцарапывает грудь Хёнджина, прикрытую тонкой футболкой, любовно пришитыми кнопками джинсового комбинезона. — Но ты прав, нам надо остановиться. Конусообразное оружие на её комбинезоне щёлкает. Хёнджин стягивает грубую ткань до нижней части живота и задирает мешающую футболку до груди — выше боится. Хван сильно хочет припасть языком к выпирающей тазовой кости, вычертить вязкую линию до рёбер и густо закрасить их винными штампами, но просто спрашивает: — Определилась с татуировкой? — Ты никогда не увидишь себя моими глазами, — Мелоди смахнула блёстку с брови Хвана, конец которой надвое раскалывается из-за пирсинга. — Но ты же художник, так что попробуй это представить и нарисуй мне себя. Хёнджин разваливается. На языке кусается привкус прощания. И так вышло, что у прощания токсичные клыки. Они похожи на ядовитые наконечники, или чрезмерно сладкий пудинг, который бесчувственно убьёт диабетика. Мелоди поставила Хёнджину непосильную задачу, и пока он пытается её выполнить, попутно покрывая редкими поцелуями плоский живот, девчонка с уставшей лаской скручивает волосы Хвана в красные спиральки, пугая отсутствием любопытства. Обычно её не отлепить от самых дурацких вещей. — Я не чувствую тебя, — негромко говорит Хёнджин и ложится виском на солнечное сплетение. Ощущение, что в голове Хёнджина плетётся корзинка с чудесами, потому что он начинает смеяться над моральной болью и путать её с веткой шиповника, завалившейся в щель между душой и телом. — Будто и не было никогда. Кажется, что Мелоди не пускает его в своё убежище, а если он заявится на пороге — она будет стрелять. Надо же: Хёнджин и правда без неё умрёт. Девчонка забирает фломастер, зажатый в кулаке и безмолвно просит Хёнджина лечь рядом. Зарывается в его объятия. — А так? Так ты чувствуешь? — Да, — врёт Хёнджин, прижимаясь щекой к её волосам. — Так чувствую. Смертельную лихорадку только если. Он осязает свои несчастные кости, в которых прорастают цветы, съеденные по чистой случайности вместе с пуншем на дне рождении Мелоди в июле девяносто восьмого. — Мы так и не потанцевали, — сказал Хёнджин, слушая тихое сопение в грудь. — А татуировку я всё-таки дорисовал.