бездушность.

      покуда пушистый блестящий снег поскрипывает под тяжёлыми ботинками дазая, в наушниках негромко играет монотонная мелодия, воспевающая общую меланхоличную атмосферу опускавшейся на йокогаму зимней ночи. клонит в сон — трудности с этим начались уже давно, но юношу это, кажется, совершенно не беспокоит. напротив — он, истощённый и слабый, был бы рад упасть в мягкий сугроб, укутаться им, словно одеялом, с целью заснуть завечно.       дазай возвращается домой, закрыв глаза. уже давно запомнив верную дорогу, он лишь таил в себе надежду на то, что не услышит рёв приближающейся машины, что было бы действительно славно, однако, увы и ах, он благополучно дошёл до дома. и в этом правда нет ничего страшного! он хотел совершить самосуд точно по собственному плану.       зазвенели ключи, юноша переступил через порог квартиры и немного прошёлся до дивана по серому от пыли полу. впрочем, серым был не только он: всё вокруг, словно покрытое пеленой, смешивалось в неразличимую кашу — такую же, что сейчас была вместо души скорого покойника. он не будет грустить об окружающих его людях, равно как и они вскоре забудут про него (собственно, так он и хотел). так что сейчас, дабы укрепиться в этой мысли, юноша достал телефон в, пожалуй, последний раз. знакомые символы-имена, по сути своей, уже ничего не означавших, мелькали в затуманенных, а оттого тусклых глазах. свет от мобильного небрежно отражался от безжизненных очей, когда те зацепились за имя самого близкого человека. настолько близкого, что другие его бы назвали, обыкновенно, «другом». наконец, присев, оставив на диване мокрый след от подтаявшего снега, парень, нисколько не обдумывая сообщение, что уже через несколько минут отправится получателю, заклацал по экрану телефона. случайные гадости, определённые подробности из жизни, секреты и грубые наставления… палец замер над кнопкой отправки, но, чуть помедлив, опустился над удалением — юноша слишком уважал своего «друга», чтобы писать ему подобное.       «береги себя.»       отложив в сторону уличную одежду, склонив уставшую голову и положив на неё дрожащие руки, он в последний раз решил всё обдумать. разумеется, не скорое самоубийство, ведь он так основательно к нему подготовился не ради того, чтобы теперь внезапно обрести желание жить и продолжать влачить своё жалкое существованье… просто обдумать всё: почти прошедшую жизнь, как он проводил время с этим человеком, а как с этим, что было месяц назад, а что вчера. давно отключенная музыка оставила за собой только тишину, только что на мгновение нарушившуюся прерванным вздохом, полным осознания: он совершенно ничего о себе не помнил. едва ли сейчас его что-то отличало от овоща, которому безразлично, какого он цвета и в чём его предназначенье — подобно овощу, юноша уже долгие годы не пытался запомнить особо яркие моменты своей жалкой жизни. и славно. ведь теперь ему не о чем горевать. разве что ему бы правда хотелось в последний раз сделать что-то полезное в этой жизни, но, кто знает, может, его смерть и будет тем самым великим делом.       «такси на улицу ***, пожалуйста.»       «ожидайте через пятнадцать минут.»       этого времени хватало для того, чтобы почти смертник прихватил с собой пачку весьма сильных снотворных, которые довольно давно не применялись ввиду того, что юноша намеренно лишал себя удовольствия от сладостного сна.       последний раз посмотрев в заляпанное и местами потрескавшееся зеркало, он выдавил из себя очередную кривую улыбку, уже через секунду дрожавшую от сбитого дыхания и подступающих слёз.       «нельзя!» — эти слова смешались с хрустом стекла, разбившегося от внезапно прилетевшего кулака, что теперь истекал вязкой тёмной кровью.       «ты только рушишь.»       вновь зазвенел мобильный, из которого неживым голосом слышалось уведомление о приехавшем такси. ещё раз перепроверив таблетки, но, правда, снова забыв надеть куртку с шапкой, юноша вылетел из квартиры, не удосужившись даже закрыть её — а зачем?       «на «landmark tower», пожалуйста.»       тот, кто скоро умрёт, прикрыл уставшие глаза, положив дурную голову на стекло автомобиля. чувствовал ли он себя счастливым? навряд ли. он вообще уже не помнил моментов, когда был искренне счастлив. вещи, доселе радовавшие его, более не вызывали приятное волнение, не имели никакого смысла. тогда юноша и решил лишить себя того, что могло бы привести к невольному счастью: отныне на нём не получалось сыскать искренней улыбки; имев достаточно денег, он бы ни за что не купил себе того, чего бы он хотел; поев чего-то воистину изумительного, он быстро ретировался в туалете, выблёвывая съеденную пищу — будто бы он достоин радоваться всем этим вещам. можно даже сказать, что он боялся радоваться и, хоть сам и не понимал причины столь странного страха, ничего не делал, чтобы избавиться от него. так что, первый и последний раз он надругался над своим принципом только сейчас, когда он должен бы остановить водителя — остановить своё самоубийство, но не делает этого. он предпочитает не думать об этом, дабы после не погрузиться в мысли о том, а достоин ли он избавления от страданий?       «приехали.»       «благодарю», — и вышел из машины, запрокинув голову, смотря на крышу «landmark tower».       …а вскоре уже был там. стоя на краю, замерзая от зимнего холода (и как не кстати сейчас подул ветер!), он дрожащей рукой выдавил все таблетки снотворного на ладонь и проглотил, выжидая, подобно хищнику, запах скорой смерти жертвы.       острый и безжизненный полумесяц едва вынырнул из серого облака, словно бы пронзив его — о, как символично и бесподобно это зрелище! безмолвные звёзды, поблескивающие то тут, то там, слегка расплывались и трепетали, ускоряя темп, внезапно скрывшись за поднимающейся крышей здания.       кончики губ едва подёргивались в усмешке, глаза помутнились сном, а безжизненное тело, скованное холодом, вскоре согрелось растекающейся под ним кровью.       …утопающее неприятное визжание сирены…       он, наконец, уничтожил себя. он справился сам.

конец.