бездушность.

сначала дазай боялся боли. его даже несколько пугал вид шрамов на своём теле — пусть даже многие из них были получены бытовым путём, а вовсе не тем, по которому он следует сейчас. сначала дазай резался совсем не глубоко. так никто не замечал, что с ним что-то не так, что он морально разлагается — медленно, но ещё обратимо, в отличие от того, что от его души осталось сейчас. сначала дазай позволял себе выплеснуть эмоции. тяжёлый день мог для него закончиться даже слезами — только тихо! услышит ещё кто… и оставалось лишь едва заметно всхлипывать, погружая нос как можно глубже в подушку, неосознанно желая задохнуться в ней — не то, что сейчас, когда он специально перекрывает доступ воздуха к лёгким, но раз за разом инстинктивно вдыхает новую порцию, растягивая муки — сначала было лучше. сначала… а потом дазай захотел уничтожить себя. со временем порезы становились только глубже и глубже. изрезая нежную кожу запястий, бёдер, живота и плеч, юноша входил в какое-то невероятное состояние экстаза, затмевающее прежде трезвый ум осаму. резь! — и вдоль пореза неравномерно выступили капли алой жидкости. будет ещё более жгучая боль, если облизнуть свежую рану, и дазай знает об этом, а потому вновь прикладывает к повреждённой коже сухие губы, пропитывая их кровью. уставшему мозгу это даёт небольшую передышку, которой, впрочем, достаточно, чтобы осаму, отпрянув от собственного запястья, презрительно смотрел на продукт экстаза: хаотичные порезы покрывали почти всю руку, и кровь с них, стекая, капала на холодный пол квартиры дазая: пыльной, неубранной, серой. он снова чувствует лёгкое головокружение и вот-вот должен пойти за бинтами и тряпкой, обработать и забинтовать раны и вытереть пол (ведь именно так всегда и происходило), но именно в этот день смутная печаль сменилась озлобленностью; именно в этот день дазай решил изрезать себя не от вожделения, а в наказание. всё ещё надеясь перейти черту в этом состоянии, он, всё-таки, остановился лишь тогда, когда на коже рук почти не осталось живого места. (и это он еще к ногам не притрагивался!) и вот… эмоциональная истощённость взяла своё: непреодолимая апатия терзала его, мешала испытать хоть какие-то чувства к этой ситуации; тягучая усталость застилала глаза сонной пеленой; полное безволие наконец подняло полуживую тушу страдальца и повело сначала на кухню — чтобы исполнить до автоматизма доведённое, а потому не причиняющее дискомфорта, перевязывание ран, а затем в спальню — восстанавливать силы перед следующим днём, что будет, объективно, весьма неплохим, но полным, разумеется, неисцелимой безнадёжности.

***

      проснувшись, дазай не пытался вспомнить, что произошло вчера, и уж тем более не пытался думать — ведь именно склонность к размышлениям, вероятно, и привела его к нынешнему, так скажем, агрегатному состоянию — он, едва протерев глаза от остатка сна, молча встал и направился к ванной. в квартире, в ушах, в голове назойливо звенела тишина, и дазай старался как можно скорее прервать это молчание звуками воды, падающей из душа. снял вчерашнюю одежду, бинты.       …холод сковал тело. «отключили», — мимолётно пролетело в пустой голове юноши. но ледяная вода для него, очевидно, не была так уж плоха — чем не страдания?       дазай боролся с инстинктом, не сворачивался в клубок, чтобы спастись от холода, но продолжал, подрагивая, стоять, подобно тому, как он продолжает жить, несмотря на жизненные преграды, которые он, впрочем, выстроил сам.       «тс-с!», — сквозь зубы прошипел дазай — вода попала на вчерашние раны, всколыхнув воспоминания. стало дурно. обтеревшись и обернувшись махровым полотенцем, осаму переступил край ванны — жаль, что не дозволенного прошедшим днём. — что же ты творишь с собой? — воззвал он к пустоте и, криво улыбнувшись искусанными губами зеркалу, добавил: — фальш.       улыбка приносила даже бо́льшую боль, чем порезы (разумеется, не только физическую), и дазай стёр её с лица — жаль, что не себя, да? но ничего. наобум загадав цифру от одного до тридцати, осаму отметил её в календаре красным. скоро всё закончится.