За декабрьским дождём

Декабрьский дождь — совершенно особенный. Он холодный, освежающий и рассказывает о дальних и тяжёлых дорогах, выстукивает ритм пеших прогулок — тех, когда мёрзнут пальцы и их невозможно согреть дыханием. Он нашёптывает кристально-чёткие истины. Обжигающе ледяной, он похож на скорбь небес и на пересечение границы между сном и явью. Ван Ибо и пересекает эту грань. Перед ним — декабрьский мир. Уснувший, почти мёртвый, опустошённый, где ветви обнажены, а ветра — студёны. Этот мир жив, кажется, только танцующим по плитам и камням, по провисшим безжизненным плетям хмеля и опустившимся ветвям дождём. Ибо шагает вперёд и замирает. Ему слышится зов в этом шорохе тысяч шёпотов. Внезапно он чувствует ужасающей силы притяжение. В тот же момент мир вокруг меняется, и он оказывается не в декабрьском парке, а под водой, и своды пещеры сходятся над ним, едва пропуская вниз тонкий луч света. Ледяные пальцы касаются его кожи, скользят по лицу, трогают губы, приникают к шее. Быстрое движение не даёт сосредоточиться, Ибо смаргивает, удивляясь мимолётно, что, кажется, дышит этой водой. Он словно провалился под лёд, а может, прошёл оборотной стороной дождя, и мир вокруг него иной, сумасшедший. Наконец Ибо понимает, что рядом с ним широкий и сильный хвост. Не огромная рыба, совсем нет. Что-то совершенно другое. Он опускается ко дну очень медленно, тонет, не сопротивляясь, а это что-то другое поблизости, но не даёт себя рассмотреть. Ибо протягивает руку, словно стремясь удержать, но лишь чувствует, как проносятся порождённые чужим движением водяные потоки. Он всё настойчивее тянется вперёд, продолжая бесконечно затянувшееся погружение, стремясь хоть что-то уловить, но не получается, не получается снова и снова. Он, кажется, опять вдыхает воду, но лёгкие не горят от этого, не наступает помутнение, не приближается гибель. Ибо смаргивает и касается собственного лица, а когда отводит руку, наконец может увидеть. Русалка? Русал? Тритон? Подводный обитатель с удивительно красивыми, будто точёными чертами лица. Он смотрит на Ибо со скучающим интересом и удивительно похож на заблудившегося в наступающей тьме ребёнка, не ждущего больше, что его найдут и согреют. Волосы — хоть они сейчас оба под водой — как будто бы промокли насквозь и слиплись прядями, глаза то кажутся тёмными, то становятся бесцветными, точно краски унесло слезами. Тонкие пальцы прозрачны до синевы. Ибо удивляется. Это создание смотрит так, словно одним взглядом может увести его за край. Туда, где белое небо соединяется с темнотой воды, туда, где свет одинаково ярок, а ночь всегда черна, где туман строит стены вокруг, где не надо думать о дыхании. Наверное, ему нужно проснуться?.. Не может этого быть на самом деле. Этот болезненный сон следует прекратить, пока он ещё не захотел увидеть собственное отражение в чужих зрачках. Но его руку уже охватили холодные пальцы. Ван Ибо вздрагивает от чересчур реального прикосновения, и теперь они падают ко дну вдвоём, глубоко-глубоко. Сон это или явь, но что-то изменилось. Всегда казавшийся себе неловким и скромным, Ибо касается чужого живота, опускает голову и рассматривает кожу, сияющую перламутром. Отчуждённое, но такое красивое лицо манит его, притягивает. Он жаждет поцелуя, он даже тянется за ним… Он почти касается чужих губ своими. И всё-таки просыпается. Пробуждение неприятное — его кто-то трогает за плечо с завидной настойчивостью. Смаргивая остатки сновидения, Ван Ибо осознает, что идёт дождь. Он ужасающе промок, настолько сильно, что, кажется, на нём нет ни единой сухой нитки. Он сидит на скамейке в парке, и деревья на мгновение кажутся сводами пещеры. Стремительно темнеет, отчего-то не загораются фонари. — Тебе нехорошо? — повторяет снова и снова тот, кто его разбудил. Глаза у него тёмные, а лицо — той самой пригрезившейся русалки, того самого… тритона? Ибо облизывает губы — на них собрались капли дождя. Горло так болит, что он не может ответить. Красивое лицо теперь не отчуждённое, не холодное. Напротив, в глазах так много сочувствия, столько заботы. Но Ибо ведь ничего такого не заслужил. — Пойдём, — поднимает его незнакомец. — Идём скорее, тебе надо согреться. Ты и так разболеешься. Декабрьский дождь — совершенно особенный. Он холодный, освежающий, но способен столкнуть в глубину удивительной сказки. Ван Ибо идёт из парка, удерживая эту сказку за руку изо всех сил. — Меня зовут Сяо Чжань, — слушает он теперь вместо дождя чужой голос. — Живу неподалёку. Что с тобой случилось, отчего ты… Ибо едва понимает слова. Дождя так много, словно они опять под водой и бесконечно тонут, опускаются к незримому дну, чёрному-чёрному. Его колотит, говорить он не может, и только горячие пальцы, в которые он вцепился со всей страстью, подсказывают, что он ещё держится, не соскользнул во мрак насовсем. — Ох, похоже, ты совсем плох, — слышится тёплый голос. Ибо всё же теряет сознание. *** Он пробуждается много позже в чужой постели. На тумбочке рядом поднос с чашкой чая, над которой поднимается пар. Ибо с трудом понимает, что, кажется, одежда ощущается непривычной, да и не спит он обычно в пижамах. Он не узнаёт спальни, тонущей в полумраке. Взгляд цепляется за приоткрытую дверь, вычерченную на фоне голубоватых стен золотым прямоугольником. Память то рассыпается на кусочки, то становится удивительно ясной, только показывает отчего-то подводную пещеру, стремительное мелькание грациозного хвоста, синеватые отблески на чужой коже. Наконец из темноты поднимается имя. Сяо Чжань. Ибо закрывает глаза, чтобы сосредоточиться, ему слышится домашний уютный шум, переплетающийся со стуком капель по жестяному подоконнику. Последний звук странный — что это за дом? В его собственной квартире подобного не услышать, современное здание с панорамными окнами, где никаких подоконников из жести за стеклом не найти. Наконец удаётся хоть как-то сфокусировать внимание, и Ван Ибо с удивлением сознаёт, что успел захотеть немыслимых вещей — прикосновений, поцелуев, вот так сразу и запросто! Он сглатывает, горло охватывает болью, и тогда приходится дотянуться до чашки и сделать несколько сначала обжигающих, но потом успокаивающих глотков. Жмурясь, Ибо неаккуратно ставит чашку обратно, в ней звякает чайная ложка, и вот, словно откликнувшись, дверь широко раскрывается. Первой входит круглая серо-белая кошка. Смотрит на него неодобрительно невозможно золотыми глазами. У неё такие смешные короткие лапки, но Ибо не думает даже улыбнуться, пока она так внимательно изучает его. — Эй, Орешек, не вредничай, — слышится голос. И вот свет на миг закрывает стройная фигура. Снова Ибо кажется, что перед ним не человек, а русалка или иное создание, столь же мифическое, уж слишком плавно и грациозно двигается этот… Сяо Чжань. — Как ты? Лучше?.. Ибо пытается сказать хоть слово, но тело подбрасывает неприятный сюрприз — у него совсем нет голоса! Тут же хаотичная более обычного память рассказывает ему сказку про русалку. Там тоже нельзя было произнести ни слова… Стоп! Но в таком случае русалкой оказывается он сам? Запутавшись, Ван Ибо качает головой, показывая пальцем на собственное горло. Сяо Чжань совсем необидно усмехается и кивает: — Неудивительно. Кто же спит под декабрьским дождём в парке? Ибо поступил бы так снова, только бы опять встретиться с Сяо Чжанем. А тот запросто присаживается на край кровати. В его руках будто сам собой появляется электронный градусник. Лёгкое прикосновение — писк, от которого Сяо Чжань чуть хмурится. — У тебя жар, нужно выпить лекарство, — добавляет он. — Потом поспишь, и утром наконец сможешь говорить, Ван Ибо. Хочется спросить, откуда Сяо Чжань знает имя. Неужели обладает какими-то такими способностями, а?.. Как это? Но потом Ибо замечает собственный бумажник на краю тумбочки. Ничего сверхъестественного, и от этого почему-то обидно. Он пьёт сладкий сироп, словно ребёнок, и глаза тут же начинают слипаться. Сяо Чжань подхватывает уже устроившуюся на постели кошку на руки, говорит что-то, но его голос Ибо уже не слышит, потому что погружается в сон. Декабрьский дождь продолжает стучать по подоконнику, и кажется, только это он и слышит, пока тонет в темноте сновидения.