За декабрьским дождём

Холод исподволь пробирается под одежду. Сперва как будто бы ничего не происходит, но вот уже становится прохладно коленям, а затем почему-то локтям. Свежее дуновение касается лица, и даже кажется, что оно влажное — но нет, всего лишь очень и очень холодное, отчего кожа уже не может разобрать, в чём разница между холодом и влагой. Ещё чуть-чуть — и вот уже на ресницах откуда-то иней, на плечах — по пушистой снежной шапке. Да что там! Всё тело Ибо мигом переменилось, вытянулось, выросло... получило корни и крону. Теперь, качаясь деревом в зимнем парке, он не думает о жаре или холоде, а принимает всё как есть. Ветер играет в его — Ван Ибо — ветвях, снег кружится вокруг, чистота обнимает весь мир, выстилает самую его душу. А потом он внезапно выныривает из этого облика, точно разбивает полотно гладкой озёрной воды, падая спиной с невероятной высоты. Зимний парк и снег мгновенно сменяются совершенно другим холодом. Глубины омута манят темнотой. Погружаясь туда, Ибо исподволь ждёт проблеска голубоватой чешуи, но вокруг него мир совершенно недвижим, никого. Тогда только мрак кажется удушающим, и Ибо, закашлявшись, всё же просыпается. Он сидит на постели, и кашель сотрясает всё его существо. Рядом осуждающе шипит кошка, спрыгивает и укатывается на смешных коротких лапках прочь. Ван Ибо пытается задавить кашель внутри, ощупывает тумбочку. Обнаружив стакан воды, выпивает его залпом, и тогда только приходит осознание, что он — в чужом доме, чужой постели. Сквозь незашторенное окно льётся скудный свет, не похоже, что уже утро. — Ибо?.. — раздаётся от двери. — Всё ещё не можешь говорить? Ван Ибо видит перед собой русалку, моргает — и понимает, что это Сяо Чжань и у него нет хвоста. А у самого Ибо по-прежнему нет голоса. Они словно бы снова играют в странную версию «Русалочки», разбив страдания главной героини на двоих. «На месте принца, — думает Ибо, — я бы всё равно выбрал русалку». Но тут же понимает, что, наверное, раз это у него нет голоса, значит, и выбирать будет не он. Становится обидно. В этот самый момент — когда спутанные мысли доходят до апогея абсурда — Сяо Чжань снова предлагает ему сироп и отчего-то гладит по голове. — Тебе не о чем волноваться, — говорит он. И Ибо чуть хмурит брови, пытаясь понять, откуда Сяо Чжаню известно — он отчаянно беспокоится, что окажется морской пеной к утру, когда прекрасный принц его отвергнет. — Я, конечно, поступил… сомнительно, — и тут Сяо Чжань улыбается, а все мысли Ибо рассыпаются на цветные лоскутки, которые невозможно собрать вместе. — Но всё же взял на себя смелость предупредить, что ты не придёшь на занятия. «Ещё и родителям позвонил? — отчего-то всплывает в голове Ибо собственный недовольный голос. — Теперь они с ума сходят от беспокойства и собираются приехать сюда?» Но Сяо Чжань смотрит на него внимательно и добавляет: — Нужно было предупредить кого-то ещё? Ван Ибо отчаянно мотает головой, и ему снова на мгновение кажется, что он — дерево, крону которого треплет декабрьский ветер, а следом приходит уже такое знакомое ощущение падения и погружения в воду. Глаза закрываются сами собой. Ибо чувствует мягкое прикосновение горячих — разве у русалок бывают такие? — ладоней. Ему хочется, чтобы эти руки не исчезали, но они тут же растворяются в окружающей его темноте. Он тонет и тонет, на этот раз в глубинах обрывочных сновидений. *** Наступает утро. Крепкие кошачьи лапки мнут подушку прямо у лица Ван Ибо, и он морщится, потому что мех щекочет нос. Даже хочется чихнуть, но едва он отодвигает голову, как кошка недовольно машет хвостом и уходит; прежде чем спрыгнуть с кровати она оглядывается и на мордочке отражается вселенская обида. — Ну прости, — тянет Ибо, — я не хотел, — и замирает. Голос вернулся, пусть он едва слышный и сиплый. Вчерашний день словно скрылся за занавесью декабрьского дождя, и все странные мысли про русалок, глубокий омут и спасённых принцев кажутся нелепой чушью. Как прекрасно, что он не мог высказать ничего из этого, тем самым спас себя от позора! Но тут дверь открывается полностью, и Ибо снова лишается дара речи. Он и вчера рассмотрел достаточно, но сегодня светит неверное зимнее солнце, лучи пронизывают воздух, и в этом сиянии белая рубашка Сяо Чжаня с небрежно завёрнутыми выше локтей рукавами, искрится снегом, который забыл путь в город. Сяо Чжань улыбается, и Ибо замечает крохотные точки родинок, каждую из которых ему невероятно хочется сразу же собрать губами. — Орешек, наш пациент проснулся? — уточняет у трущейся о его ноги кошки Сяо Чжань, а Ибо, невольно захваченный его голосом, переводит взгляд ниже и едва не давится внезапной слюной. Потому что ноги Сяо Чжаня длинные, а их стройность и изящество подчёркивают узкие джинсы. А ещё — он босиком. — Ты… доктор? — отчего-то спрашивает Ибо, ну лишь бы что-то спросить и хоть как-то дать понять, что он теперь способен поддерживать контакт, как обычные люди. Сяо Чжань смеётся в ответ на это предположение и покачивает головой. — Нет, всего лишь не совсем безразличный прохожий, — поясняет он, поставив перед Ибо поднос с завтраком. Наверное, следовало заметить его в первую очередь, но Ибо смотрел совсем не туда. — Если тебе интересно, чем я занимаюсь — что, конечно, вряд ли, — так я дизайнер. Работаю из дома, потому мне не пришлось ничем жертвовать, приютив тебя. — Мгм… — отзывается Ибо. Горло уже протестует, и он прекрасно понимает, что следует помолчать ещё, иначе снова накатит неприятная беспомощность. Чтобы не глазеть на Сяо Чжаня снова, он тянется к ложке. Перед ним — овсяная каша, и это удивительно, потому что отчего-то он не может представить Сяо Чжаня за приготовлением такого простого и вместе с тем не китайского блюда. — Отдохни ещё, — советует Сяо Чжань. — Ты сильно простудился. Странно, что он не советует обратиться к доктору. Впрочем, Ибо точно не пошёл бы, он терпеть не может больницы. В своё время провёл там слишком много неприятных дней. Может, это очевидно Сяо Чжаню. Только теперь Ван Ибо понимает, что Сяо Чжань, похоже, старше его самого. Он ни за что не сказал бы так вчера, в полубреду, разве что сделал бы скидку, что мифические существа живут совсем не так мало, как люди. Но теперь он вдруг краснеет от осознания, что Сяо Чжань возится с ним, как старший брат с младшим. Неловкость едва ли не душит. Ибо опускает ложку в кашу и понимает, что не может есть. Наконец он выдыхает напрашивающееся: — Чжань-гэ, значит?.. — М? — Сяо Чжань отвлекался на кошку, а может, просто смотрел в сторону. Теперь он оборачивается и смотрит с вежливым вниманием. — Хочешь, чтобы я звал тебя Бо-ди?.. — и снова смеётся. Ван Ибо сгорает от смущения и оседает на подушки пеплом. Над ним насмехается кошка Орешек, солнечный свет и каша в глубокой деревянной тарелке. Но он не может сказать «Нет». Это не в его силах. Как будто бы если позволить между ними такие обращения, и их знакомство продлится дольше, чем случайная встреча и мягкое сочувствие одного незнакомца к другому. Сяо Чжань поднимается, его голос плывёт и рассыпается искрами, а может, Ибо только кажется, потому что снова поднимается температура: — Поешь и поспи ещё, а мне пора немного поработать над проектом. Идёт? Ибо невразумительно мычит в ответ, прикрывает глаза и снова видит глубокий омут, движения сильного хвоста, изящное и гибкое тело.