Only one wish

Трудно забыть боль, но еще труднее вспомнить радость. Счастье не оставляет памятных шрамов. Покой учит нас так малому. Чак Паланик

Я раньше безумно любил сказки. Каждую ночь, перед сном, я бежал в комнату родителей и просил маму прочитать мне любую из них. Когда мне исполнилось восемь лет, мамы не стало. В одно мгновение я возненавидел эти глупые выдумки. Я пришел к выводу, что волшебства в мире не существует. Ведь тогда мама бы осталась со мной. Добро же должно всегда побеждать зло, разве не так? Оказалось, что все далеко не так, как я воображал. Реальность обрушилась на меня градом, что бил не просто куда придется, а лишь по самым болезненным, по самым слабым местам моего сознания. Вот мне восемь, я стою у гроба моей мамы, моей опоры, которой больше нет. Через несколько дней у папы первый сильный приступ аритмии. Радует, что после похорон у нас на несколько дней остался его младший брат. Без дяди я бы не справился. До тринадцати лет все было более или менее спокойно. Я научился готовить, чтобы поддерживать диету, что была назначена папе. Стал вместе с ним бегать по утрам, чтобы хоть немного восстановить его здоровье. Поддерживал порядок в доме. Однако, в тринадцать, я осознал то, что впоследствии изменило всю мою жизнь. Я понял, что я – гей. В тот же день я признался в этом отцу. Он как раз только вернулся из своей мастерской по ремонту машин. Узнав эту, не слишком радостную, но вполне ожидаемую новость, папа на пару секунд задержал дыхание. После он лишь сказал, что, если я уверен в своем выборе, он меня поддержит. Ведь для тринадцатилетнего парня странно интересоваться не играми в мяч или лазаньем по деревьям, а журналами мод. Глаза его были пустыми. Я понял, что, по сути, ему было все равно. Самое страшное случилось в мои шестнадцать. У меня к тому моменту были отношения. Около полугода я встречался с парнем по имени Митчелл. Митч был в выпускном классе, в то время как я должен был еще год провести в гомофобной дыре под названием «школа МакКинли». Мой парень решил, что будет хорошей идеей пойти на его выпускной вместе. И это не смотря на годы травли спортсменами. Он убедил меня, что если мы немного опоздаем, а потом уйдем пораньше, то все будет нормально. Никто ничего не успеет сделать. И я согласился. О чем пожалел. Но было поздно… Нас поймали рядом с его машиной, когда Митчелл и я решили, что пора уходить, ведь вечер подходил к концу. Их было восемь. Восемь тупых, здоровых футболистов. Футболистов, которые решили, что нам просто необходимо преподать урок за то, что два «педика» посмели явиться на выпускной, да еще и вместе. Последнее что я помню из того вечера, это удар ногой по лицу, хруст носа и темнота. Очнулся я уже в больнице. На мои вопросы мне удалось узнать, что нет информации о том, кто был среди тех уродов, избивших меня так, что мне потребовалась операция, во время которой некоторые кости пришлось собирать по частям. А Митч, оказывается, сбежал. Сбежал и бросил меня там одного. С восьмью гориллами. Вот вам и гребаная любовь. Но хуже всего то, что вместо моего отца зашел в палату другой человек. Мой дядя. И он стал тем, из чьих уст прозвучало самое страшное за все время после смерти мамы. Ведь он дал ответ на самый важный для меня вопрос: где мой отец. В тот вечер, когда ему позвонили из больницы, папа был в мастерской. Взяв трубку, он услышал приветливо-равнодушный женский голос: - Берт Хаммел? - Да. - Полчаса назад в городскую больницу Лаймы поступил Ваш сын, Курт Хаммел, с множественными переломами, ушибами и внутренним кровотечением. Сейчас идет операция. Мы бы хотели, чтобы Вы подъехали и заполнили все необходимые документы. Через сколько Вас примерно ждать, Берт? Берт?... На мое и моего отца счастье именно в это время приехал за своей машиной один из клиентов мастерской. Как я узнал после, минут пять-десять и папу было бы не спасти. Какая ирония, я лежу в больнице, без возможности пошевелить чем-либо кроме шеи, а двумя этажами выше, тут же, лежит мой отец. В коме. Ровно через месяц мне исполнилось семнадцать.