Водоворот(последняя глава план ФФ чтобы закрыть гештальт)

Мицки ничего не беспокоит. Он наслаждается весной и теплом, прогулками и тем, что прижимается и хватается за Узукаге или Карин, когда те рядом. Он нервничает внутренне, когда видит слуг, но хотя бы привыкает к тем двум девушкам, которые приносят им еду в спальню. Также нервничает из-за людей в деревне — слишком глубоко в нём страх прошлого — но он под защитой, и, по большей части, Мицки ничего не беспокоит. Он понимает, что внутри него есть темнота, что она скребёт холодными лапами, когда он видит чужаков, когда кто-то рядом, но он не тонет в этом. Он ощущает, что что-то в нём снова изменяется. Может… он становится нормальным? Да, он странное существо, но… здесь он — не чудовище, не мусор, не то, что нужно пытать для результата. Он просто собственность Узукаге, тёплого, доброго мужчины, который усаживает его к себе на колени и обнимает, целует в макушку, пока продолжает работать. Мицки живёт. Он просто живой, дорогой щенок Узукаге, которому нечего бояться, которому можно гулять и от которого ничего не требуют. Мицки счастлив из-за этого. Спокоен. Он не переживает ни о чём. Только волнуется в некоторые моменты, но… это пока. Он ловит себя на мысли, что когда-то и это пройдёт. И он будет жить. Просто жить и не беспокоиться совсем. Только о том, как ластиться к мужчине. Мицки признаёт, что он любит это. Ему даже нужно это. Не только чтобы показать мужчине свою благодарность, а потому что он ощущает его тепло и спокойствие, что он больше не брошенная несчастная душа. Правда, глубоко внутри всё ещё сидит мысль, что пусть ему хорошо, пусть его подлечили и следят за ним, он может всё равно довольно скоро умереть. Это его не отпускает. И он переживает из-за этого. Не потому что умрёт, а потому что недостаточно покажет Узукаге свою благодарность. Признание. Потому, хоть ему и неловко, страшно из-за нервов, но он всегда прижимается к нему. Ищет возможности побыть в кабинете рядом с ним, посидеть на коленях, прижаться к руке мужчины и схватить её, когда Узумаки гладит его по щеке. В глаза смотрит, правда, всё так же нервно, и он бросает лишь короткие взгляды, чувствуя, какое лицо горячее, но всё же он прижимается, держится за него и периодически ходит следом. В один день он даже идёт за мужчиной в деревню — у Узукаге полно дел, пусть страна и остров не такие и большие, как на континенте, но всё же. Людей много, много проблем, и не всё решается в кабинете. И потому Мицки идёт следом, держась за руку и стараясь не нервничать из-за того, что на Узукаге обращают внимание. В какой-то степени это удаётся. По большей части, потому что он рядом с мужчиной, который о нём заботится. Так что ему не так страшно, он думает, что это — как прогулка, тем более позади привычно идут АНБУ, и он с интересом осматривается. Это место для него всё ещё новое, он не выучил здания, дороги, не привык к нему, потому и оглядывается, не так боясь из-за мужчины рядом. — Мне нужно кое с кем встретиться, а ты подожди здесь. Или прогуляйтесь недалеко, хорошо? — Гладит его мужчина, когда они останавливаются в тени какого-то цветущего дерева. Мицки послушно кивает и ждёт, пока Узумаки уходит. К несчастью, он сразу понимает, что это больница, и несмотря на всё произошедшее, на уверения Узукаге, внутри всё сильно скручивает холодом ужаса. Сжимается. Мицки замирает, холодеет, и руки начинают дрожать. Что бы он не думал, как бы себя не уговаривал, а страх и темнота всё так же остаются в нём. На самом дне. И вылезают своими лапами, когда происходит такое. Даже несмотря на то, что Мицки не подводят к воротам этого места. Страху это безразлично, он всё равно впивается в живот, сердце и горло. И ему страшно, и обидно, и в глазах мутнеет от слёз. Слишком сильная тьма внутри него. Мицки отворачивается, стараясь снова не превратиться в тень, мусор — который никто не замечает, и идёт куда-то в сторону. Даже не знает куда. Ему просто хочется сбежать, что он и делает. Ноги заплетаются, дрожат и холодеют, но он идёт. Он хочет сбежать. От страха. От себя… От того, что несмотря на всё, он по-прежнему полон кошмара. Мицки смаргивает слёзы и до боли смотрит на зелень и небо, которые видны с этого холма. Да, весь остров наполнен холмами, лишь берег оставляя ровной линией песка. И Мицки старается думать об этом. О том, что дальше, на горизонте, где-то там небо переходит в море. Он не хочет думать о плохом, бояться, но боится. Всё ещё. Мицки цепляется руками за ограждения, которые, он уже догадывается, часто встречаются на улицах, разделяя верхние кварталы от нижних, не позволяя упасть с холма. Горячий металл сперва обжигает руки, но Мицки сжимает ограждение, и оно натужно скрипит. — Всё хорошо?.. — Осторожно спрашивает Хьюга, подходя сбоку, и Мицки ощущает её пристальный, растерянный взгляд. Как АНБУ переглядываются между собой за его спиной. — Вам плохо? — Настороженный аккуратный вопрос. Плохо, но… что сделать-то с этим? Мицки перестаёт так сильно сжимать ограждение, и руки дрожат уже от боли, после напряжения. Он так давно не применял силу, что сейчас от такого руки дрожат. Но… кажется, это переводит его внимание, и тьма внутри ударяется в какую-то стену. Также растерянно замирает, как и девушка рядом. Мицки молчит, вытирает рукавами лицо и снова сжимает ограждение. Правда уже не сильно — руки болят от усилия. А он продолжает стоять и смотреть на деревню, на парк, открытые поляны, улицы внизу. Там везде покой — насколько может быть в деревне — идёт обычная жизнь, своим ритмом, своими планами. А дальше — небо с облаками и где-то под ним море. Мицки усиленно пытается не думать, просто смотрит. Молчит. Дышит. Он не хочет портить это своей болью, не хочет её испытывать, так что хотя бы отвлекается, как может, чтобы она снова не вернулась. Должны же у него теперь быть силы, чтобы не задохнуться из-за этого. Мицки просто смотрит на деревню, на красную черепицу и напоминает себе, что здесь покой. Здесь его не вскроют. Всё хорошо. И он правда старается в это верить. Правда всё равно молчит и тихо идёт всю дорогу домой, а там прячется в кресле, обнимая колени. До самого вечера. Не то что бы ему плохо или страшно, но… он впадает в какое-то тоскливое состояние. Будто сейчас зимний ливень, а не жаркая весна за окном. — И что сегодня случилось? — Уже вечером, когда солнце красное, спрашивает Узукаге, пока они сидят на балконе, ужиная. Мицки опускает глаза и молчит, неловко перебирая пальцами подол кимоно. Мужчина рядом в кресле сдвигается и тянется к нему, осторожно удерживая за подбородок и поворачивая лицо Мицки к себе. Он бросает неловкий быстрый взгляд на спокойные, ждущие глаза мужчины и снова опускает глаза. Мужчина не давит, но ждёт, легко гладит подбородок большим пальцем и продолжает его держать. Осторожно. — Мицки… расскажи. Я хочу, чтобы тебе было хорошо. Что тебя расстроило? Мицки на секунду замирает. И так не двигался, а сейчас ему кажется, что даже кровь в нём застыла на мгновение. Или мир вокруг. И он отворачивается от мужчины, смотря на колени. Он выдыхает пару раз и даже приоткрывает рот, но не сразу решается ответить. Мицки знает, что у мужчины можно быть на руках, можно о него греться и получать первую ласку за всю кошмарную жизнь. Но… это всё ещё слишком неправильно — отвечать. Он не отвечал никогда. Он молчал, чтобы его не видели, не слышали, чтобы его не узнали, не тронули. Он всеми силами старался не существовать. И теперь сложно. Даже если это Узукаге. Тёплая рука мужчины опускается ему на колено. Мицки смотрит на неё, впитывает тепло. — Больница. — Шепчет он, борясь со своим горлом, со своей сутью. Мужчина молчит, просто гладит колено. — Ты боишься? — Спокойно спрашивает он, будто ничего не происходит. Мицки кажется немного неправильно это, но наверное хорошо, что Узукаге ведёт себя спокойно. Так можно подумать, что это не проблема. Не ужас. — Да. — Так же тихо отвечает Мицки. Узукаге ждёт немного, а потом встаёт, обходит стол и садится рядом с Мицки. Близко. Он осторожно берёт нервные руки Мицки в свою ладонь и легонько сжимает. — Потому что ты другой? — Мицки вздрагивает от вопроса, сжимается. А мужчина всё так же спокойно держит его руки. — Тебе никто здесь не причинит вреда. Слышишь? Я обещаю. — Так же ровно говорит Узукаге, будто рассказывает о погоде. — Тебе не нужно туда ходить, но это и не страшное место. В больницах залечивают раны, помогают. Мама и Карин там учились. И потому смогли помочь тебе с твой болью. — От этих слов Мицки словно в голове что-то режет. В том самом месте, из которого вылезала адская боль, скручивая его до черноты в глазах. Но это фантом — сейчас там ничего нет. Мицки знает, помнит — что они сделали, и это тоже вызывает боль и холод внутри. Пробуждает темноту, из-за чего он сжимается. Мужчина вздыхает и обнимает его напряжённого, скованного старыми ранами. Узумаки прячет его в своих тёплых руках, прижимая к себе, целует макушку. Мицки страшно. Он знает, в словах мужчины правда, но ему всё равно страшно. Он боится таких мест. Просто не может их принять. — Послушай, с тобой ничего не сделают, я тебе обещаю. — Гладит его Узукаге. — Ты же мне веришь? Мицки молчит, так же сжавшись. Да он верит… верит впервые. Но всё равно не может ничего с собой поделать. Он не может это вырвать из себя, что бы не делал. Может забить поглубже, затеряться в тепле Узумаки, но на самом деле это никуда не денется. Но как хочется, чтобы оно хотя бы молчало, глубоко-глубоко внутри. Мицки судорожно всхлипывает и сжимает футболку мужчины, цепляясь за него. А тот ничего не говорит, просто усаживает себе на колени и качает, обнимает. Шумит ветер в деревьях, поют птицы, какие-то голоса долетают из-за угла дома, там, где кухня; кричат чайки. Ну да, Мицки ведь здесь, сейчас. Всё… в порядке. Всё хорошо. В этом доме он может спать спокойно. *** От того случая Мицки отходит быстро. Или ему так кажется, потому что все дни здесь одинаковые. Нет, это не плохо, это полный покой, но иногда просто становится немного скучно и время он теряет совершенно. Потому и не знает, когда успокаивается, да и вообще — не помнит, когда был тот день. Но это и хорошо, он ни о чём не думает, не переживает и лишь развлекается. Снова его игрушки, книги, пазлы, снова он ходит за Узукаге и сидит в его кабинете — теперь даже имея некое оправдание, что присматривает за цветком — и понемногу гуляет. Это куда больше, о чём он мог когда-то мечтать, и он не хочет думать о плохом. Потому долго сидит у той мелкой речки, где когда-то господин Минато ловил рыбу. Звук воды успокаивает. А ещё он даже однажды смелеет и идёт в сторону озера. Вода ведь уже должна быть тёплой, а если и нет, то он справится. Хотя в тени леса после этого он ощущает — как холод прокатывается по спине, и Мицки вспоминает — он ослаб здесь, стал беспомощным, и тело слишком разнежилось. Так что холода он не выдержит. От этого грустно, и он поджимает губы, но идёт дальше, надеясь, что не путает дорогу. Хочется хотя бы посмотреть на озеро и посидеть на берегу. Дорогу он всё же находит верную, и даже сквозь подлесок пробиваются блики солнца от раскинувшегося озера. Гладь воды медленно колышется слабыми волнами и блестит, отражая солнечные лучи прямо в глаза, заставляя жмуриться. Сразу становится даже как-то жарко. Но спокойно и хорошо. Разве что теперь, когда Мицки здесь лишь с АНБУ, этот берег не пустынный. Да, с этой стороны парка у резиденции Узукаге людей поменьше, но всё же они есть. И невольно это нервирует. Хотя места достаточно, и он всё же выходит на солнце, ощущая его жар, и присаживается у кромки воды, запуская в озеро руки. У илистого берега она тёплая, приятная, плещется, в зарослях квакают лягушки. Так приятно. Мицки даже снимает сандалии и, приподняв штаны, заходит в воду. Проваливается правда в ил, отчего холод скручивает по щиколотки, но всё же приятно ходить вдоль берега. — Господин, мы ведь не взяли одежду, не заходите далеко. — Улыбается рядом Хьюга, тоже бродя следом в закатанных штанах. Мицки осматривает озеро, людей — которые в нём плещутся, плавают на — как он уже знает — надувных подушках и колечках, смеются. И ему тоже хочется. В воду. Да, там, где глубже она наверное прохладнее, но он так любит природу, любит в неё окунаться. Он замирает ненадолго, а затем, с волнением отмахнувшись от всего, делает быстрые шаги в воде и прям в одежде плюхается в глубину. От этого так радостно плещется в сердце, особенно когда он приседает и уходит под воду. Правда ил поднимается, пачкая его, и Мицки быстро плывёт дальше, уже там, зависнув в толще воды, рассматривая дно под собой, и как сквозь поверхность на него падает свет. Так приятно, так радостно. Рядом правда появляется недовольная Хьюга, и её сведённые брови над лавандовыми глазами, по большей части, смотрятся смешно, чем грозно. Особенно, когда она, видимо, что-то кричит, выпуская пузыри. Мицки тоже не сдерживается и выпускает воздух, подгоняя себя руками вверх, хоть и так вода выталкивала. Да, прохладно на глубине, но ему больше приятно, чем что-то смущает. Девушка правда каким-то обиженно-возмущённым тоном пытается его… ругать. И от этого в животе снова скручивает старым страхом, но он сжимает зубы и снова ныряет, чтобы вода закрыла его уши и он ничего не слышал. Мицки приседает в воде, удерживая себя руками в толще, смотрит вверх, как переливается поверхность блеском солнца, и с усилием старается не думать. Как и с больницей. Узукаге пообещал ему, что здесь всё хорошо. Потому он не должен ничего бояться, и он должен заткнуть эту панику. Это тёплое место, это не тот кошмар, в котором он выживал. Мужчина не раз это говорил ему. И он судорожно сглатывает, зажмуривается и сидит под водой до того, что лёгкие режет, а девушка ныряет к нему и выталкивает его на поверхность. — Вы в порядке? — Волнуется она. — Да. — Тихо шепчет он, ощущая — как сводит горло, как к глазам подступают предательские слезы. — Не говори так… не говори… — Почти скулит он. — Что? — Она растеряна, а он бросает на неё затравленный взгляд и снова ныряет. Её руки отпускают его. Он старается не думать, усиленно старается не плакать, и лишь плещется в воде. Он хочет вымыть из своей головы всё это, хочет всё забыть и пропитаться водой и солнечным светом, запахом травы и ила. Хьюга ничего ему больше не говорит. Они с Хатаке просто сидят в стороне, и вроде всё как всегда, но Мицки ощущает что-то странное. Но всё же подчиняется и выходит, когда уже даже мужчина его зовёт, говоря — что губы у Мицки синие. И правда… его уже начинает потряхивать от холода, и он сжимается, капая на землю водой со своей одежды. Вернее, из него просто льёт поток. Но он ополаскивает ноги от ила и надевает сандалии, и потом небольшим остатком своей потухшей чакры пытается себя высушить. Правда после этого зубы начинают стучать, и он устаёт ещё сильнее. И как доходит до резиденции — не помнит, а там просто сразу залезает в кровать, действительно пропахнув природой, и крепко засыпает. И не важно, что ещё не вечер. А утром просыпаться не хочется совсем. Ни свет, ни мужчина рядом не будят Мицки, он лишь полусонно ворочается, не в силах и не в желании просыпаться. В конечном итоге, когда он всё же открывает глаза, то в комнате уже жарко от солнца, Узукаге нет рядом, а голова — тяжёлая и пустая. Зато ему приятно, и он ощущает себя спокойным, счастливым и пропитанным природой. Правда, когда он всё же как-то приходит в себя, то видит, что чистая постель — грязная. Из-за его кимоно, что испачкано в иле и водорослях. Мицки замирает, и ему становится стыдно. О нём здесь так заботятся, а он взял и испачкал всю постель. Ему от этого плохо и грустно, а что делать — он не знает. Пока думает только о том, что нужно хотя бы себя умыть, как бы не хотелось ещё побыть вместе с природой. И он выскальзывает из кровати, надеясь больше ничего не испачкать, и как мышь бежит в ванную. Там становится ещё более стыдно, ведь у него ещё и волосы грязные, зеленоватые — и как получилось так испачкаться? — а не только он сам. Как мужчина вообще таким позволил ему спать в кровати? Стыдно. Он чувствует себя виноватым перед Узумаки. И ещё одно светлое кимоно испортил. Хотя то вроде перекрасили… или было ещё одно? В любом случае он ощущает себя плохо, из-за того что натворил. И как минимум ему нужно положить одежду в корзину и помыться. Уже даже не особо жаль, что озером от него не будет пахнуть, да и вода с него стекает грязная, что лишь больше заставляет чувствовать себя виноватым. Некрасиво это. И вещи грязные, и постель. А мужчина ещё и спал рядом с ним. Спал ведь? Мицки слишком крепко спал из-за усталости и не знает точно. Лишь то, что его пытались разбудить, когда было светло. Наверное, да. И стыдно за это. Но умывшись и вытеревшись, одевшись в чистое — он не знает, что дальше делать. Вернее, понятно, что нужно сменить постель, но он не видел здесь другого, и это всегда делали девушки, так что он не знает — что делать. И это нервирует, пока он беспокойно топчется, разглядывая испачканные простыни и подушки. И да, теперь он видит, что мужчина с таким грязным ним точно спал рядом. Щёки горят. И всё же он не может этого терпеть, и стягивает с кровати всё белье, закручивая его в один моток на полу, и угрюмо, виновато прячется за подушкой, обнимая её. Нехорошо это. Ещё и не был вчера с мужчиной, только утром, а потом гулял и вот дошёл до озера. И хочется побежать к Узукаге, чтобы порадовать и чтобы он не злился, и стыдно при этом. Мицки долго сопит в подушку, слушая ветер и перезвон колокольчика на двери балкона, и всё же тихо выбегает из комнаты. Он крадётся по коридорам, лестнице, что даже не скрипит под лёгкими шагами, и замирает близко к двери в кабинет, прислушиваясь. Но там тихо, и, кажется, помощника нет, так что Мицки снова тихонько скребётся в дверь и виновато заглядывает, боясь смотреть на мужчину. — Надо же, проснулся. Даже почти до обеда. — Смеётся Узукаге, и Мицки ещё более неловко. — Иди сюда. — Голос у него мягкий, радостный, будто он совсем не обижается, но Мицки всё равно хочется побежать обратно и спрятаться. — Ну иди сюда. — Со смешком снова зовёт Узукаге, и Мицки с горячими щеками осторожно проскальзывает в кабинет и устраивается на коленях у мужчины. Тот крепко его обнимает и позволяет Мицки прятать лицо на своём плече. — Выспался? — С улыбкой спрашивает Узукаге, и Мицки поджимает губы, неловко пыхтя в плечо и хватаясь за футболку. А Узукаге смеётся и целует его голову, продолжая гладить. Он совсем не переживает, не злится, будто всё хорошо, будто Мицки и правда маленькая милая собачка, подобная той, которую он видел на фото. Милая собачка Узукаге, которую любят гладить, держать на руках, и которой позволяют валяться в кровати грязной. Это неловко, но в то же время что-то щемит в сердце, сжимает душу и в закрытых глазах становится горячо. Но не от слёз страха или боли, это другое. Это… счастье. И он прижимается крепче к мужчине, не в силах сделать для него что-то, кроме того, чтобы быть послушным и милым. Но он и сам это хочет, и с новыми, точнее… давно забытыми ощущениями любви, обнимает мужчину. С кроватью же, решается всё само собой. Мицки сначала о ней забывает, сидя в кабинете Узукаге, развлекаясь и убирая сухие листики с растения. Обедают они тоже там, а к вечеру выходят прогуляться, и когда возвращаются на ужин — уже в спальню — то кровать в полном порядке и с чистым бельём. Мицки сперва даже немного недоумевает, а потом снова становится стыдно. Правда уже не так сильно. *** У Мицки заново устанавливается план его дней. Утром он провожает Узукаге, а затем, под присмотром АНБУ, идёт гулять по деревне. Сердце колотится в груди, но он уже куда лучше может справиться с волнением, с дрожащими руками. Правда, обойти всю деревню или доползти до пляжа — всё так же сложно. И на полпути он обессиленно сидит под деревом на лужайке, пока его охрана просто отдыхает и наслаждается холодным льдом. Этого Мицки не понимает, да и вообще, нет у него сил на то, чтобы есть что-то. Не говоря уже о том, что такое холодное — просто противно есть. И его передёргивает от такой мысли. Хьюга правда предлагает ему разные пирожные, даже показывает меню с картинками, но у него нет сил, и даже красивые пирожные с кремом его не привлекают. Вообще, домой хочется. На сегодня он нагулялся слишком много. Хотя на море бы… но приходится только тяжело вздохнуть. Но он ведь однажды дошёл до пляжа, разве нет? Да. Но в этот день у него нет сил, и он устало плетётся обратно домой, пока Хьюга ведёт его, придерживая за руку. Будто Мицки упадёт. Он, конечно, устало шаркает ногами и выглядит, должно быть, измотанным, но всё же не падает. Правда расстраивается, что Узукаге нет в резиденции — слышит разговор помощника и Хатаке — и снова раньше времени ложится спать. В этот раз, правда, не грязным. Только вот крепкий сон прерывается кошмарным звуком, отчего сердце и сжимается, и стучит слишком быстро. Мицки испуганно вскакивает на кровати и в ужасе застывает. Звон продолжает резать темноту комнаты. Ему страшно, и он испуганно отползает к спинке кровати, прикрываясь одеялом, и хочет доползти под бок Узукаге. Только вот мужчина тоже вскакивает и бросается куда-то в сторону. Слышится щелчок, и ужасный звук заканчивается. — Да? — Слышится хриплый сонный голос Узумаки где-то в темноте. Мицки задерживает дыхание не понимая, что случилось. — Хорошо. — Так же хрипло отвечает мужчина, и снова слышатся щелчки и стук. А затем Узукаге включает свет в комнате, который больно режет по глазам. Мицки жмурится, моргает быстро, стараясь привыкнуть к свету, и видит — как мужчина тоже трёт глаза и моргает. Стоя недалеко от комода, на котором стоит… телефон. От понимания случившегося сердце облегчённо падает куда-то вниз, но всё ещё колотится, а страх держит тело. Это был всего лишь телефонный звонок. Но так неприятно… и не от страха, а потому что мужчина возвращается к кровати, скидывая свою ночную одежду, и одевается в обычную. — Есть срочное дело, нужно убежать. — Спешно говорит Узукаге, одеваясь и обуваясь. — Не бойся, всё хорошо, ложись спать. — Слишком коротко и быстро улыбается ему мужчина и выключает свет, выбегая из комнаты. В пустом ночном коридоре слышится, как он убегает. Мицки тихо, всё так же испуганно и в недоумении сидит, привыкая к темноте. Дела? Что-то случилось в деревне? Мицки сжимается, прячется за одеялом и нервно смотрит в окно. АНБУ — его ночные сторожа — остаются на своих местах. От этого хоть немного спокойнее. И всё же, он испугался этого звонка, и теперь слишком неуютно сидеть в спальне одному, зная, что мужчина куда-то убежал. Не просто так, а из резиденции… Нервно. И грустно. Какое-то время он так и сидит, вслушиваясь в ночь, а затем ложится, продвинувшись к половине кровати Узумаки — там пахнет им, правда, простынь и одеяло уже остыли. Но Мицки хоть немного успокаивается. Только к утру Узукаге так и не возвращается, а Мицки мается неспокойным сном. Даже просыпается на рассвете и замечает, как АНБУ сменяются, слышит их приглушённые голоса. А Мицки как-то не весело. Его не особо беспокоит, если мужчина сидит в кабинете долго, даже если весь день, но сейчас Узукаге просто сбежал. Это другое. Такое странное чувство. Беспокойно. Он долго вертится в кровати, но не может спать, да и лежать спокойно. Потому встаёт и тихо выходит на балкон, обнимая себя руками от утренней прохлады. Он стоит там, всматриваясь в горизонт, наблюдая — как светает, как просыпается природа и деревня — где-то там, дальше — откуда сквозь утреннюю тишину пробиваются звуки. Правда колокольчик их глушит, как и нарастающий шелест деревьев, словно и ветер только сейчас просыпается. Холодно от этого, и он зябко сжимается, сбегая обратно в комнату. Там спать с открытым окном — тепло, но выйти вот так на балкон — ещё слишком холодно, и Мицки сразу кутается в плед, желая согреться. Он нервно бродит кругами по комнате, не зная, отчего волнуется. Это ведь нормально, что Узукаге вот так может сорваться по делам, нормально, когда он целый день работает. Но почему-то этот резкий побег и пустота давят на Мицки. Он волнуется? Наверное да, но… Узукаге ведь сильнее всех на этом острове. Не считая госпожу Кушину — джинчурики девятихвостого, самого сильного хвостатого. От воспоминаний про это их «знакомство» у Мицки холод сковывает всё тело, а ноги подгибаются, и он тихонько опускается на ковёр, стараясь спрятаться в пледе. Но он старается заглушить страх, осознанно — Узумаки ведь ему не причинят вред. И сам хвостатый, как и говорила госпожа. Так что он старается не передёргиваться от той огромной, жуткой чакры. Так вот… Узукаге самый сильный здесь сейчас, его опасаются даже на континенте, да и вообще — сейчас он пошёл разбираться с делами в деревне, так что не о чем переживать. Логикой Мицки это понимает, но чувствует себя расстроенно и взволнованно. Чувствует себя… покинутым. Он вздрагивает от этой мысли. Покинутый… Да, он ощущает себя так, будто его оставили, будто он не нужен. Это… так странно. Мицки не понимает, что делать с этим ощущением, и как оно вообще появилось. Почему. Всё ведь в порядке, ничего не случилось странного. Ну, позвонили ночью и Узукаге убежал, но ведь такое не странно для его положения. Да и в целом для любого шиноби. Так почему тогда? Он долго пытается понять, но так ни к чему и не приходит. Зато приносят завтрак, и девушка ставит на стол только одну тарелку, для него. И как только знает, что мужчины уже нет? Мицки задумчиво ковыряет еду в тарелке. Как всегда вкусно, но сегодня он растерян и не наслаждается этим. Даже пирожным. Он вообще зависает в растерянном ожидании и бесцельно бродит по комнате, внутренне отсчитывая время. На обед он так же в одиночестве, и от этого почему-то в глазах щиплет, а губы поджимаются. Нелепость. Он ведь понимает разумом, что ничего странного в этом нет. Но ему обидно и грустно и хочется к мужчине, а не быть в одиночестве. АНБУ он не считает, тем более сегодня они даже не подходят к нему, когда он выходит во двор и бесцельно бродит там, вертя в руках листик фикуса. Мицки пытается осмыслить и разобрать эти странные тяжёлые мысли. Усмирить их. Ну и признать, что он так сильно теперь нуждается в Узумаки. Даже грустит из-за этого — что один, без мужчины. Это выглядит странно, очень странно, особенно эта обида. К вечеру же Узукаге всё равно вернётся, так что ей неоткуда было взяться. Ни раз уже мужчина уходил в кабинет ещё до завтрака и возвращался только к ужину, так что Мицки не привыкать. И незачем обижаться. Глупо он себя ведёт, очень глупо. И это нужно прекратить, ведь всё как обычно, всё хорошо. Мицки как раз закрывает глаза и поднимает лицо к небу, впитывая солнечный свет, звуки природы, когда замечает мужчину. Его чакра появляется рядом быстро, как и ещё одна, и он с замиранием сердца и радостью поворачивается в ту сторону. Чтобы как раз увидеть как Узукаге — совершенно злой — входит в ворота. У Мицки в животе скручивает холодом, как от вида девятихвостого, настолько его пугает лицо — полное холодной злости. Он замирает на месте от шока и страха. Мужчина не выпускает чакру, но он выглядит таким пугающим, что ноги трясутся. Так Узукаге ещё и ругается, и Мицки от этого, вероятно, ещё страшнее, чем от девятихвостого. Он впервые слышит — как зло может говорить мужчина, как яростно. Совсем не то, как всегда. Не то, как с ним. Мицки даже всё равно, кто там идёт следом за Узукаге, он просто в страхе пялится на него, замерев и не в силах двинуться. Эта ярость на добром лице, в голубых глазах — убийственна. И он почти задыхается, когда острый голубой взгляд впивается в него. — …дебилы, блять… Ой, Мицки, — резко спотыкается Узукаге, и его лицо словно растворяется — как иллюзия, голос становится мягким, и мужчина идёт к нему совершенно иначе, чем миг назад. У Мицки замирает дыхание и, кажется, даже сердце. А Узумаки его обнимает, прижимает к себе и мягко гладит по волосам, тяжело вздыхая. Сердце Мицки колотится, он так и стоит — парализованный шоком, пока мужчина его обнимает и запускает пальцы в волосы. Которые сразу застревают в непослушных прядях. Обыденно, тепло, мягко. И поцелуи в макушку, тоже как всегда. Только вот, что же это было перед этим? Эти глаза, полные гневом, лицо страшного, резкого, сильного Узукаге… Узукаге, который сейчас вздыхает. — Как они меня достали, такие идиоты. Накрутили кучу всего, что сами разгрести не смогли. — Устало тянет мужчина, также обнимая Мицки и покачиваясь из стороны в сторону. Это он сейчас жалуется так? Мицки может только ошеломлённо хлопать глазами, пока мужчина треплет его волосы и гладит по лицу двумя руками, сжимая щеки. — Я ещё поработаю и приду к ужину. — Говорит он и целует Мицки в чёлку на лбу, и просто уходит. Незнакомый шиноби неуверенно слегка кланяется всё такому же растерянному Мицки и следует за мужчиной в дом. А Мицки просто пялится в открытые двери, когда оба уже исчезают в глубине резиденции. Мицки моргает. Ещё раз. И отмирает наконец-то, заходя под тень дерева и опускаясь там на землю. Это что вообще сейчас было? Он просто понять не может всё это представление. Все эти перемены. У него не сходится в голове то, к чему он уже привык, и то, что сейчас произошло. Вот обнимать его, трепать по голове, целовать, чесать как собачку — да. Это он знает, это привычно, это его положение, и это Узукаге, которого он знает. Это так устроено. А вся эта злость мужчины, вся эта сила, которая режет даже без чакры… Этого он не знает. Хотя постепенно в голове всплывают воспоминания о первом времени здесь — как он до ужаса боялся Узумаки — воспоминания о всех тех слухах, которые он слышал об Узукаге, о том, что на континенте боялись его. Боялись Узумаки в целом. Верно. Он — Узукаге. Он управляет страной, он держит всё в своих руках, он сильнейший шиноби. И даже без девятихвостого его сила напрямую влияет на его положение, на то, что его выбрали — как нового правителя. Естественно, когда что-то случается, то Узукаге не будет нежным. Он шиноби, опытный, закалённый, сильный. Упёртый и своевольный, жёсткий. С норовом Узумаки, который и отображает Водоворот в их символах — мощный, глубокий, бесконтрольный. От всего этого осознания по спине ползёт щипающий холодок. Оттого, что Мицки и забыл всё это, видя рядом с собой лишь заботливого, тёплого мужчину. А он ведь настоящий Узукаге. Глупо, что Мицки это забыл. Точнее, не видел этого в тепле мужчины, в его заботе о себе. Но теперь от этого сжимает сердце — с ним Узукаге осторожен, ему он позволяет многое, его он гладит, его оберегает. Своего нового питомца. Это… приятно. Очень. Но в глазах плывёт от слёз, и Мицки моргает, вытирая их рукавами кимоно. Кимоно, которое куплено специально для него. Как и вся одежда — красивая и дорогая — как игрушки, растения, украшения. Как давно он этого не ощущал, как давно не надеялся на такое. И понять это снова так… больно и сладко. Ему хочется пойти к мужчине, и он даже заходит в дом, но застывает в коридоре. Теперь он уже может нормально думать и потому идёт в спальню. Если Узукаге позвали ночью — значит, случилось что-то серьёзное; если он был так зол и всё ещё был в кабинете — значит, всё ещё не было закончено. Тем более с ним был кто-то из шиноби, не тот, который следил за домом и Мицки. Так что Мицки понимает, сейчас ему не стоит мешать, сейчас лучше подождать мужчину в спальне. Только теперь уже спокойно, потому что до Мицки наконец-то всё доходит и укладывается в голове. И он даже не расстраивается, что ужин ему снова приносят на одного. Скорее волнуется, что мужчина не ест. Но, может, ему туда принесут? Мицки же знает, что часто в кабинете стоят чайник и чашки, фрукты и сладости. Может, принесут и ужин. Так что он ведёт себя тихо и ждёт, когда уставший мужчина возвращается наконец-то в комнату и идёт в душ. Узумаки вымотан, и Мицки ничего не делает, просто ждёт — когда тот тяжело упадет на кровать, и прижимается, как можно плотнее, цепляясь за футболку. Он надеется, мужчине этого достаточно, и не беспокоит его сильно. Только вот Узумаки засыпает моментально. Вымотался. Как бывает после миссий. Но завтра всё будет спокойно. И Мицки не двигается, просто обнимает мужчину и слушает его спокойное сердце и дыхание. Как не странно — это все даёт ему какие-то спокойствие, понимание. Он наконец осознаёт, кто такой Узукаге на самом деле, и осознаёт, что он здесь его любимая игрушка. Что здесь он правда в безопасности. Сколько ему говорили, сколько он сам уже думал подобное, а вот после этого он понимает. Резко успокаивается, будто нечто внутри меняется. Как вырвать кусок и заменить его другим. Он не волнуется больше. Ну да слегка, но это незаметные вещи. Зато он теперь действительно знает, что из себя представляет Узукаге и какое положение у него самого. В этот раз прям точно. И многие вещи разом проходят, лишь внутри вызывая лёгкое волнение, неуверенность и смущение. Но с этим Мицки справляется. Разве что со смущением не всегда удаётся, когда, например, Узумаки — и Узукаге, и Карин — на выходном слишком разыгрываются и подвыпивши тискают его до полуобморочного состояния. Это, может, и забавно, но Мицки немного перегружен и смущён настолько возросшим вниманием. Но это не плохо. Просто щёки горят, и он сопит неловко, пока с ним сюсюкают и тискают щёки, целуют лицо. *** Мицки правда почти ко всему начинает относиться спокойно. Не беспокоится. И можно посчитать, что даже наглеет, потому что почти целыми днями гуляет со своими АНБУ по деревне и без раздумий ведётся на то, чтобы — то в одном кафе, то в другом поесть сладости. А затем он начинает понемногу приносить в дом новые растения. То одно маленькое, то другое. Расставляет их на полках, тумбочках. Узукаге даже как-то не сразу замечает это, и Мицки виновато опускает глаза, когда мужчина спрашивает, а когда это всё появилось, увидев растения и удивляясь им. Мицки тихонько теребит рукава кимоно и ждёт. Мужчина оглядывает все новые горшки с растениями и хмыкает, треплет его по волосам и уходит. А через несколько дней в спальне появляется новый стол. Под окном, вровень с подоконником, чтобы туда можно было поставить все растения, которым нужно солнце. Кресло из-за этого правда отодвигается от окна. Но не страшно. Узумаки с интересом наблюдает, как Мицки расставляет на новом столе вазоны, и улыбается легко. Мицки же чувствует… что-то похожее на тот покой и счастье, которое было с отцом. Чувствует себя дома. Чувствует, что он… с семьёй. Ему спокойно и легко, и он благодарно прижимается к мужчине, обнимает его и держится за футболку. А Узумаки улыбается, смеётся и гладит его. Мицки счастлив. И чем дальше, тем больше появляется в доме растений. В кабинете Узукаге тоже оказывается ещё несколько горшков — жёлтые, синие цветы и суккуленты с мощными листьями. *** Ритм жизни устанавливается просто. Такой обычный, к которому Мицки привыкает. Наполненный спокойствием и жарким солнцем Водоворота. Мицки хорошо, на самом деле, но с очередным завтраком что-то внутри скребётся. Жалобно вздыхает. Он размазывает по тарелке очередное вкусное и красивое пирожное, но внутри сердце ноет. Вся еда здесь такая вкусная, разная, но сегодня её не хочется. Всё это не то. Всё кажется лишним, ненужным, невкусным. — Что такое? Ты всегда пирожные ешь с удовольствием. Не вкусное? — Спрашивает Узукаге, долго за ним наблюдая. Мицки медленно оставляет ложку в тарелке и опускает руки на колени. — Ты и другое не ешь. — Замечает мужчина, а Мицки чувствует на себе его взгляд. Узукаге откладывает свои палочки. — Что не так? Тебе что-то не нравится? Мицки молчит. Да, он чувствует себя спокойно, но говорить всё ещё сложно. Он приучился открывать рот только в крайних случаях, и от этого даже после всего — сложно избавиться. Вернее, научиться снова говорить. Он теребит рукава. — Нравится. — Отвечает он тихо. Еда ведь действительно вкусная. Просто ему тошно. Он хочет… того, чего давно не ел. — Не похоже. — Спокойно замечает мужчина. — Что именно не так? — Я… — Мицки мнётся, перебарывая свои привычки. — Всё вкусно, просто… я хочу яйца. — Яйца? — Недоумённо спрашивает мужчина. — Ну это не сложно, скажу, и тебе приготовят. Какие? Пожарить? К бутерброду? Мицки отрицательно качает головой и бросает на мужчину быстрый взгляд, даже в глаза смотрит на миг. — Не так… как у папы хочу. — Почти шепчет он. Мужчина тоже молчит, смотрит на него, а Мицки грустно опускает плечи. — И как приготовить? — Спрашивает Узумаки тихо и осторожно. — Я сам. — Отвечает Мицки, удивляясь своей смелости. Узумаки молчит какое-то время. — Пойдём. — Мужчина поднимается и протягивает ему руку. Мицки хватается за неё и со смесью грусти и взволнованного биения сердца идёт за ним. Они идут туда, где все работники, где пахнет кухней, где шумно. Он нервничает, а слуги удивляются. — Мы тут немного поготовим. — Улыбается Узукаге, и повар со служанками — как будто обходят их, как вода скалу. Мицки нервирует это, переговоры между мужчиной и работниками; то, что все явно хотят рассмотреть его, тем более в таком месте. Но он старается не обращать внимание и просто рассматривает полки холодильника, когда Узумаки его открывает, ища нужное. Яйца и сметану он находит быстро и осторожно берёт, стараясь, чтобы руки не дрожали. — Мне тоже сделаешь? — Тихо спрашивает Узумаки, пока Мицки пытается пристроить это на столе и разобраться, где здесь посуда. Да и просто собраться с мыслями. Но на вопрос кивает и, к счастью, находит сковороду прямо рядом с плитой. Мицки старается думать только о том, что он делает, вспоминает, как это делал папа, и старается не плакать. Ему… грустно. И хорошо, потому что он ощутит этот вкус. Он разбивает яйца на сковороду, бросает в них сметану и перемешивает всё прямо там. Яйца шипят, смешиваясь в жёлтую теплую и мягкую массу. Слегка влажную. Пахнет вкусно, и Мицки сглатывает. Не из-за голода, а чтобы унять ком в горле. Он как-то не замечает, что на кухне становится тихо, пока высыпает яичницу в тарелки, которые ставит на стол Узукаге. Пару минут, и эта тёплая масса — его единственная связь с прошлым — лежит в тарелке. Они молчат, и Мицки подчиняется безмолвному указанию, присаживаясь на стул на кухне. Идти никуда не нужно. Он берёт ложку и тихо пробует. Тот самый вкус. Сердце сжимается, и он моргает — по щекам стекает несколько слёз. Вкусно, как всегда, но больно. Ещё и вспоминается, что давно, когда он собирался умирать, он сумел набраться сил и попросить такое приготовить в каком-то кафе. А теперь он в новом доме, в тишине снова ест эту яичницу. Хорошо… но больно. Дома с отцом это было… лучше. Там ведь был папа и он — маленький в своей родной крошечной семье и уютном полумраке дома. А сейчас… сейчас у него другой дом и всё хорошо. Но всё же он тихонько плачет, пока в тишине доедает яичницу. — Вкусно. — Так же тихо говорит мужчина, когда они оба заканчивают есть. Мицки слегка улыбается, но губы быстро кривятся и поджимаются из-за того — как больно, как грустно. Узукаге осторожно гладит его по ладоням, забрав у него тарелку. — Всё хорошо. Всё будет хорошо. — Говорит он тихо, согревая ему руки. Мицки кивает. — Я скажу, чтобы тебе время от времени готовили это. — Мужчина гладит его руки, пока несколько капель слёз срываются на них. Узумаки не спешит, не заставляет, просто тихо ждёт. Мицки поднимает голову и смотрит на него. Ему в глаза. А Узукаге ждёт. Мягко, грустно улыбается. Понимающе. Гладит его по щекам, вытирая слёзы. «Я хочу к папе» — звучит у Мицки в голове и дерёт горло, но он не говорит этого. Не может. И… не хочет. Его разрывает на куски желание отправится к отцу и остаться здесь. С этим мужчиной, что за всю его жизнь наконец-то дал Мицки счастье. Потому он не может уйти к отцу. Не сейчас. Пока ещё он чувствует себя хорошо, умирает не так медленно, и… он не может сказать это Узумаки. Не хочет расстраивать его после всего. Потому Мицки лишь крепко зажмуривается, выгоняя из глаз последние слёзы. Здесь… здесь всё хорошо. А к папе он отправится чуть позже. *** До моря Мицки всё же добирается. Это сложно — ноги гудят, сердце колотится, дышать сложно, ещё и от солнца он слепнет и перегревается. Он даже удивляется — каким вообще образом он стал настолько немощным? И почему задумался об этом на второй год жизни здесь. И почему с покоем и без изнеможения он не восстанавливает силы, а так и остаётся слабым. Впрочем, всё это быстро вымывает из головы шум моря и непрекращающейся смех чаек. Мицки ходит по краю берега и улыбается, оттого что вода омывает его ноги. Правда гулять получается тоже недолго, ведь он сюда еле дошёл, и он лишь сидит в теньке под каким-то зонтом и смотрит на волны, слушает их. Да и вообще его сила и слабость теперь не имела смысла. А вот причина… ну он же не прекратил умирать, просто это замедлилось, так что не удивительно. Мицки это отмечает краем сознания, не желая думать. Разве что расстраивается, что ноги всё так же болят и он не выдержит ходить сюда каждый день, не сможет легко бежать, как было раньше. Или там было не легко, а необходимо… Мицки предпочитал растворяться в шуме моря и воплях чайки. Сейчас было это. И крики людей, на вещи которых напали эти жирные, огромные туши, разворовывая еду. Мицки с удивлением и интересом смотрит на это, как семья типа Узумаки — все красноволосые — отгоняет птиц. Сначала руками и вещами, полотенцем. А потом женщина, видимо, мать, выходит из себя — точно как госпожа Кушина — и буквально сдувает птиц волной ветра. Так абсурдно, так ярко, так нелепо и непонятно для Мицки. Но он смеётся тихо, как смеются рядом Хьюга и Хатаке. Как смеются другие жители, недалеко от той пострадавшей семьи. Глупость. Но так… обыденно. Мицки хорошо. — А… Они тоже Узумаки? — Тихо спрашивает Мицки, посматривая на красные волосы. Алый цвет всех оттенков, который был почти везде на этом острове. — Да, практически все здесь принадлежат к клану. — Отвечает внезапно Хатаке, и Мицки даже удивляется. И оборачивается на его спокойный голос. Шиноби сидит в своей вечной маске и повязке на глаз и читает книгу. — Но есть много ветвей. Госпожа Кушина и её мать с тётей относились к двум главным. Остальные имеют номера ветвей, всего пять. Ну, а остальные — это другие семьи. Есть маленький клан Намиказе, правда, господин Минато не вмешивается в их дела, и клан Хьюга… — Это я, я! — Задорно улыбается девушка рядом, помахав рукой. — Из кланов шиноби это, по сути, всё. Остальные не так выражены и без особых… примет. Остаток — одиночные семьи, и там имена разные. — Вот, — снова радостно вскидывается девушка. — А я Хьюга. Моя мама — сестра дяди Минато, а папа из клана Хьюга. Но мама вошла в наш клан, так как не захотела быть шиноби. Да и наследия у неё было немного, чтобы проявиться. — Улыбается она. Мицки зависает, обдумывая это всё. Ветви, семьи, шиноби, теперь ещё и дядя… Не странно тогда, что Узукаге, да и вся семья, относились к ней как к младшему ребёнку. И ясно, почему она присматривает за Мицки. Не только в бьякугане дело и в том, что она отличный шиноби, но и то, что просто близка. Ей Узукаге доверяет. Естественно. Почему тогда девушка всегда называет Узукаге «дядя»? Получается, они ведь брат с сестрой… Хотя… девушка была молода, младше Мицки, а мужчине было уже тридцать. Тридцать два? Он старается вспомнить, но не особо выходит, но с такой разницей наверное и понятно, что для неё Узукаге скорее дядя, чем брат. И Мицки замирает, переваривая всё это, а потом как-то задумчиво и растерянно смотрит на Хатаке, где-то в подсознании удивляясь тому, что так дерзко себя ведёт. Но до сознания это не доходит. Мужчина же чувствует его взгляд, удивлённо поворачивается к нему и улыбается. — Я попал сюда по стечению обстоятельств. — Мягко отвечает он и снова возвращается к книге. — Мы давно с командой были на миссии и попали в ловушку. Одного убило, как мы думали, затем вторую ранило. Я не выдержал и отключился. Очнулся, уже когда шиноби Водоворота лечили меня и выжившего друга — оказалось, ему повезло. А вот подруге нет, хотя рана была не смертельная, из того что я видел, но что произошло потом не знаю. О нас позаботились, дали прийти в себя, и оказалось, не всё так ужасно, как говорили в Конохе. Да и возвращаться уже было невозможно. Хатаке говорил спокойно, лениво, как будто это не имело значения, как он всегда разговаривал, когда Хьюга его донимала — будто устал. Но история-то… ужасная. И у Мицки внутри шевелится тёмное щупальце его собственных кошмаров. Но мужчине повезло так же как и Мицки. Он здесь. Его не бросили, не добили, к ним проявили сочувствие. Человечность. И теперь Водоворот и их дом тоже. А то, что в Конохе его называют «предателем» — это её мерзкая составляющая. Мицки помнит, что госпожа рассказывала про их отношения с Огнём, про своих родителей и тётю. Коноха была ужасным местом и умела только лгать и сочиться ядом. Нести боль и кровь. Мицки знал это на своей коже. Он сидит тихо, смотрит на море. Вокруг кричат чайки, люди и всё это живое, правильное. И темнота внутри успокаивается. Для неё нет реальной причины. А вот своих АНБУ в этот день Мицки тоже перестаёт бояться. Уже полностью. И их глаза не пугают совсем. Пугает как раз-таки то, что обратно Мицки тоже нужно добираться своими ногами. Это заботит его куда больше. Но день хороший, и он кивает девушке, когда на одной из улиц он видит, как нарезают такие яркие и сочные фрукты. — Перекусим? — Спрашивает взволнованная девушка, и Мицки, кажется, она хочет этого даже больше него. Мицки кивает, и они получает свои тарелки с фруктами. Сладко, вкусно и хорошо. Мицки счастлив — он был на море, видел чаек и ел фрукты. *** После Мицки почти всегда соглашается пробовать что-то в кафе. Только убегает от тех мест, где готовят рыбу. Закрывает нос рукавом и прячется от противного запаха, хотя это сложно, учитывая, что они живут на острове. Вода кругом, а значит — и едят здесь всё, что живёт в ней. К счастью, хотя бы морской ветер помогает Мицки с этим справиться. Но что его приводит в ужас, так это… моллюски. Он был только в Огне, а там нет моря так близко, и такие вещи не водились. Или Мицки просто не замечал… не важно. Сейчас он видит эти мерзкие, склизкие создания в расковырянных ракушках и его подташнивает, а по коже ползут колючки холодного отвращения. Страха. Он смотрит на это с каким-то ужасом. — Кажется, вам не очень хорошо… ха… — Слегка смеясь, отмечает Хатаке. Хьюга рядом тоже хихикает. А Мицки крепко зажимает нос и рот и спешно уходит куда подальше. Как эту жуть вообще можно есть? Зато на другой улице его кормят желе с фруктами, и он успокаивается. Ещё он упрямо пытается всё так же ходить на море. Или на озеро. На озеро — когда совсем нет сил, а на море — чтобы вернуть себе хоть часть своих возможностей. Наверняка же, дети даже сами бегают к морю. Он почти уверен в этом, и расстраивается, что ему сложно это. Но… дети, наверняка, не сидят дома всё время, как он, так что не должно быть странно. Понемногу он даже перестаёт так сильно уставать, хотя ноги всё равно гудят, но до моря он всё же доходит раз за разом. И сам среди дня, и на выходных, когда Узукаге и Карин сами хотят развлечься. Он плавает, с восторгом ловя волны, но боится заходить далеко в море. Потому остаётся рядом с Узукаге, цепляясь за его крепкое тело. А затем с удовольствием кутается в полотенце. Он наслаждается всем этим, своей спокойной жизнью, и доверительно прижимается к мокрому после купания мужчине, когда все они отдыхают. *** Как-то незаметно для себя Мицки чувствует себя куда свободнее. И начинает запоминать улицы, рассматривать их. То, чего он раньше не делал, потому что нужно было прятаться ото всех. А сейчас он с увлечением рассматривает всё и смотрит, как течёт обычная жизнь. И ему даже не становится страшно, когда он видит шиноби — и молодых ещё генинов, и старших. Странно, но символ Водоворота на повязках очень быстро становится нормальным для него. Хоть не так давно он испугался шиноби… Но теперь всё в порядке. И, кажется, эта спираль его и успокаивает, даёт чувство того, что он в безопасности. Он даже вполне спокойно себя ведёт — внешне, по крайней мере — когда замечает взгляды, что бросают на них троих. Но рядом с АНБУ он не волнуется особо. Привыкает. К тому же к ним и не подходят, всё из-за его же нянек. Всю деревню он пока не обходит, не знает полностью, но знакомится с улицами, и шум на них не пугает. Даже когда в один из вечеров его наряжают и вся семья Узукаге отправляется на ярмарку. АНБУ тоже с ними идут, а на самом празднике их находят и госпожа Кушина с господином Минато. Улицы полны людьми и прилавками, которых в два раза больше, чем обычно. Везде мелькают разные пёстрые товары, витают запахи еды, и не стихает мощный гул голосов. Мицки слегка боится потеряться в этой давке, но не самого происходящего. Разве что, немного непривычно давит на голову и уши, но он осматривается шальными глазами. Всё такое яркое, шумное, столько всего продаётся, что он не успевает осматриваться. Правда снова приходится то и дело закрывать нос от запахов рыбы и прочих тварей — Мицки всё так же удивляется, что ещё кроме рыбы люди едят — но ему интересно смотреть на все эти прилавки. И около одного они задерживаются дольше. Там всё заставлено украшениями из жемчуга — молочный, тёплый сливочный, розоватый, розовый, чёрный. Гладкий круглый и разных неправильных форм. Всевозможные украшения и оттенки жемчуга. Жемчуг… правильно, Водоворот славится тем, что выращивает его, как и добывает перламутр. Его воды богаты этими драгоценностями. — Нравится что-то? — Спрашивает Узукаге, пригнувшись к уху Мицки, пока он разглядывает прилавок. В глазах слишком пёстро от всего этого, но он рассматривает переплетения бусин. Мицки не противится, когда мужчина выбирает один браслет, из мягко-молочной цепочки и продолговатых жемчужин кремового цвета. Он позволяет ему сдвинуть рукав кимоно и зацепить тонкий браслет на запястье. С его бледной кожей это украшение приятно сливается. И на две разные заколки, с огромными светлыми жемчужинами — он тоже согласно кивает. Доверяет Узумаки. И осторожно держит украшения, пока они продолжают гулять. Без цветов они тоже не уходят с ярмарки. Только это — не новые растения в горшке, и не букет, а мягкая сладость в форме цветов. Сладкий-сладкий зефир, который Мицки ест с удовольствием, не беспокоясь ни о чём.