Золотое королевство

      В звёздной библиотеке Хелиаса про оживших мертвецов нашлось немного: свидетельства редких алхимических ритуалов, проводившихся на крови всеми известного и незаменимого черного петуха, пару очерков варкирийских философов и несколько заметок самого Хелиаса. Он писал, что управлять магической энергией мёртвого человека можно, но она слабая и непредсказуемая — для этого нужен был огромный талант.       “У Ерсель могло бы получиться” — подчёркивалось несколько раз.        “Как связать нить сотни людей в одну для удобства управления толпой?” — вопрос сбоку, оставленный без ответа.        “Безвольная кукла, обладающая сознанием” — повторялось на каждой странице.        За многочисленными заметками Хелиаса Бри видела его растерянность — он не знал, с чем на самом деле столкнулся. И это ужасало, в особенности по той причине, что она рассчитывала узнать, почему всё ещё просыпалась по утрам, а не служила кормом для червей. Порой Бри слишком отчётливо ощущала присутствие марионеточника за спиной, не переставая слышать томное дыхание даже во сне.        На прошлой неделе, перепив эля и стукнувшись головой о землю при тренировке выпадов с мечом, Бри на короткий миг увидела чёрный песок и почти опозорилась перед бойцами, когда потерялась в трусливом припадке, взывая к богам и милости, чтобы те пощадили её. Гиера сказала, что ничего странного не произошло, но Бри видела любопытные взгляды остальных и ощущала опухшие от слёз глаза. С тех пор стыд не позволял ей возвращаться на площадку днём, и Бри стала тренироваться исключительно ночью, вынуждая Гиеру тратить время на неё, а не на драгоценные часы сна.         После того случая голос сказал ей странную вещь:“Ну и ну, убьёшь старушку Ранию раньше, чем я думала”. И стал всё чаще приглушенно хихикать в моменты, когда Бри теряла сознание от усталости. Она часто пыталась поговорить с голосом, узнать зачем он сводит её с ума, но этот дух обладал крайне капризным характером, отвечал редко и неясно. Бри стала с подозрением относиться к собственным воспоминаниям о Шанни. Была ли та достаточна сильна, чтобы владеть чем-то настолько непостижимым как смерть? Могла ли править всей её жизнью с самого перерождения?       После каждой превращенной монеты, ей приходилось щипать себя или царапать кожу, чтобы убедиться в собственном существовании. Порой помешательство Бри доходило до той степени, что она больше не понимала, кому принадлежат мысли, кружащие в замкнутом пространстве черепа. Кто-то как будто запихивал их туда, чтобы Бри не заподозрила, что на самом деле состоит из тряпок, глины и сена. Заставляет её хотеть есть и спать, драться, улыбаться натянутым шуткам Хелиаса, огрызаться Гиере и пить, пить, пить, пока не наступит следующий день, обманывающий надеждой на лучшее.        Бри захлопнула последнюю книгу и сонно окинула взглядом темное помещение. Хелиас вторую неделю разъезжал по стране с дипломатическим поручением, и из-за его отсутствия в библиотеке потухла половина звёзд, за которыми она не знала, как ухаживать. Даже птица Сир затих и, кажется, затосковал без своего хозяина, уныло уставившись в стену и оглохнув к любым просьбам Бри. Только Господин Подопытный единственный во всём поблекшем от тревоги замке оставался по-праздничному зелёным, любопытным и полным жизни.        Она таскала кролика с собой в пустую библиотеку, как единственного здравомыслящего собеседника, кто мог спасти её от удавки на шее. Господин Подопытный никогда не отвечал, но слушал всегда очень внимательно и вроде даже понимающе кивал, хотя, может, и не ей, а своим кроличьим мыслям. Он радовался прогулкам по замку почти как щенок и требовал ласки как кошка, удивленно рассматривал книги и цветы, прыгал, догоняя проводников-светлячков, и смешно грыз яблоки, которые Бри для него чистила. Господина Подопытного она не обижала несдержанным словом или злым криком, не отпугивала своим сумасшествием. Поэтому и сейчас Бри, прихлебывая из фляги дрянное вино, чесала за ухом кролика, медленно касалась разбросанной на ковре меди и вслух рассуждала о том, что вычитала в книгах. — Кому понравится, если его что-то вроде души поймают и всунут обратно в покалеченное тело? Оно ведь больше не работает как надо… Представь, если ты умер от попавшего в грудь копья. И что делать? Ходить с огромной дырой, светить на общее обозрение внутренностями? На войне всякое бывает, и трупы там не самые… целые. Ты браво погиб, защищая родину, смерть уже приняла тебя в пустыне, до вечного сна один шаг, а тут раз… и открываешь глаза на деревянном столе и видишь свою печень или торчащие во все стороны кости, где их быть не должно. Много таких, кто добровольно и со всем энтузиазмом снова ринется в бой, станет опять защищать короля и королевство? Не думаю, мой зеленый друг, — Бри подавила кулаком пьяную икоту и поудобнее устроилась на подушке. —  Наверно, и воля у них отбирается после смерти. Да и кому пришло бы в голову узнавать о чувствах какого-то рядового солдата. Наверно, запертые в своих раненых кожаных мешках немые и оглохшие… ты бы видел тот гнилой труп в лазарете, он вряд ли был способен на разговоры.Хорошая же тюрьма получается, никакой злой дух не придумал бы лучше — быть запертым в собственном же теле, быть связанным чужой целью. И за какое наказание им положено сидеть на цепи? А за что расплачиваюсь я? Почему тоже сижу в этой тюрьме? — Потому что жалеешь себя слишком часто. — Не больше, чем все остальные, — фыркнула Бри, инстинктивно защищаясь от нападок голоса, а потом вздрогнула и подняла туловище, понимая, что голос прозвучал не в голове, а сбоку.        В таинственном блеклом свечении, похожая на окровавленное приведение, стояла Малвайн и с отвращением смотрела на Бри глазами-ямами. Настолько бесплотная и тонкая будто приснившийся кошмар и ужасно сердитая, готовая в любую секунду броситься и растерзать. — Что вы тут делаете? — пискнула Бри, схватившись от неожиданности за флягу, как за спасательный артефакт. — И… как нашли эту сторону? — Не смеши меня, я выросла в этой библиотеке, — она присела на корточки, оказавшись с Бри лицом к лицу.  — Хелиас уверен, что единственный, кто знает… — Пусть дальше так считает, ни к чему нам его тревожить. — Я так не думаю… — Мне всё равно на всё, что здесь происходит: раздвигаешь ли ты перед ним ноги, только золотишь казну в тайне от чужих глаз или служишь чей-нибудь зверушкой на привязи. Его интриги и помыслы не стоят чернил. И ты тоже не стоишь ни строчки упоминания в истории, как никто из твоего рода, а мне, к вашему счастью, нет совсем никакого дела до того, что не требует архивной записи. Но знаешь, до чего мне было дело? — Малвайн замолкла и зло уставилась на Бри, ожидая ответа.  — Было? А сейчас уже нет? — съежилась она, покрываясь с ног до головы гусиной кожей. — Ты убила мою единственную подругу! — лицо Малвайн окрасилось в цвет её алого платья, и не успела Бри даже испугаться, как оказалась прижатой к полу со сдавленным горлом в цепком кольце сухих рук. — Тебе хоть известно, как тяжело найти в этом проклятом городе друга, особенно такой как я? Того, кто принимает и не шепчется за спиной прикаждом удобном случае. Гвеновефа была единственной, кто не отпихнул меня носком сапога, как какую-нибудь вшивую собаку, а ты… ты…       Если бы Бри не приходилось глотать ртом воздух и брыкаться в попытке избавиться от тисков, она бы даже рассмеялась от абсурда той драматичной истории, в которую по воле случая её втянули. Но смешно ей не было — скорее страшно и обидно снова умирать ещё и так. После ожесточенных тренировок она не могла рассчитывать на послушание своего тела, а после десятой кружки выпивки не имела способности хорошо соображать. Малвайн сжимала не достаточно сильно, чтобы убить быстро, но достаточно крепко, чтобы Бри не могла выбраться. И когда её глаза стали закатываться от потери воздуха в лёгких, она скорее смиренно, чем угрожающе прохрипела: — Бестолку… всё равно… ни черта не получится…         И Малвайн, как очнувшись от наваждения, резко убрала руки, позволяя Бри откашляться.  — Чёртовы кайкарбы, — прошептала она и, сгорбившись, спрятала лицо в ладонях. — И я не убивала… Гвеновефу.       Господин Подопытный, которого они спугнули резкими движениями, невозмутимо прыгнул Малвайн на колени, потерся зеленой мордой о платье и доверчиво улегся на её подол. “ Предатель,” — без злобы подумала Бри и, борясь с подступающей тошнотой от непрекращающегося кашля, легла спиной прямо на ковер разбросанных медных и золотых монет. На потолке тускло мерцали и плавились звёзды, воздух дрожал от неспокойного дыхания Малвайн и прерывистого хрипа Бри. В её горле застрял мерзкий вкус вина и голова словно отделенная от тела вертелась вокруг своей оси так быстро, что Бри пришлось закрыть глаза. Она не думала о вновь промелькнувшей смерти — ей овладела жёлтая, как цвет волдырей от ожога, скука. Вся её жизнь кружилась по одному и тому же кругу. Одно событие не отличалось от другого. Боль в тех же самых уязвимых частях тела. Люди, носящие в груди похожие страхи и жестокость. Сплошная жёлтая, безумная, воняющая обреченностью скука.  — Мне известно, что не ты. Она это… не впервый раз пыталась зарезаться, — издалека послышались тоскливые слова. — Ты можно сказать… проявила милосердие.  — О котором даже не помню, — неразборчиво промямлила Бри. В уголке её сознания крутилось какое-то обещание, сказанное Гвеновефе, но она никак не могла вытащить эту важную нить из потёмок.  — Я её всё уговаривала сбежать из Пруаса и скрыться где-нибудь в лесах Остании или глухой деревние. Забыть эту придворную жизнь, проклятую Ирму с её шавкой Ранией и отдать свою жизнь на милость великодушной белой богине. Но та только отмахивалась: “От своей грешной неприкаянной души не сбежишь, какая разница, где сгинуть”. И всё время сжимала зубы на допросах преступников, чьи злодеяния заключались только в дурных мыслях о короле. Обе с Амалиндой думали, что смогут вылечить мир от несправедливости, две глупые женщины… Чем всё в итоге закончилось?       Бри укачивало как в лодке от монотонного голоса Малвайн, но связь с реальностью она старалась не терять, прощупывая скрытые карманы на одежде. Что-то она должна была передать. В руки попалась брошь-амулет — её она отшвырнула куда-то в сторону, зная, что птица через какое-то время всё равно к ней вернётся, комки золота, приготовленные для Гиеры, липкий раздавленный виноград, зачем-то украденная вилка  — вот и все её пожитки. В нагрудном маленьком кармане на обратной стороне жилета, она нашла что-то напоминающее кристалл или камень на веревке.  — Гвеновефа просила передать, — вспомнила Бри, вытаскивая вещь из кармана и приоткрывая глаза.        Малвайн обнимала кролика двумя руками, согнувшись в несколько раз, и смотрела невидящим взглядом куда-то в сторону. Бри нравилась магия, которой обладал Господин Подопытный. Возможно, он умел разжалобить даже самое черствое сердце только своим нелепым видом, но в его присутствии, кажется, любой становился чуть добрее.  Малвайн моргнула, подняла голову и протянула ладонь. — Мне нужен дневник Ирмхилд, — придерживая голову одной рукой из-за пронизывающей боли, села Бри.  — Ты знаешь, что твоя мать была самой бессовестной тщеславной лгуньей, которую я когда-либо знала? — сощурилась Малвайн, отпуская Господина Подопытного из кольца объятий.  — Она вообще мало кому нравилась, да? — Бри, не справляясь с головокружением, отдала кристал Малвайн и тут же завалилась обратно на пол.  — Почему же. Ирма была весьма красива и красноречива. Не помню, чтобы она страдала от недостатка мужского или женского внимания. Но за этим скрывался глупый и вздорный нрав, не представляю, как с ней можно было уживаться и тем более дружить.  И чем ты, ритуальная овца, интересно, лучше? — Мне по долгу службы приходилось читать её дневники. Там только один сопливый бред и мемуары про любовные похождения. Я бы не хотела знать такие подробности о жизни своей матери.  — Мне всё равно. Я с ней не знакома, — ответила Бри, снова закрывая глаза.  — Будь по твоему... Завтра найдёшь записи тут на столе.  — Ага, отлично…       Она что-то пробормотала в благодарность, голос в голове возмущенно зашелестел, Малвайн всё говорила и говорила, но как только что-то мягкое и пушистое улеглось Бри на грудь, она тут же провалилась в сон прямо в той же распластанной позе, в которой упала, на неудобном полу, покрытый монетами.        Проспала она весь следующий день и проснулась только под вечер, не помня ни своих тревожных кошмаров, ни где находится — придавленная к поверхности облаком тяжелого кислого запаха собственного тела и полутьмой окружающего мира. Сначала Бри показалось, что это склеп. Но потом она нащупала ладонью пару прохладных очень знакомых круглых предметов, и всё потеряло значение. Всё, кроме потока магии в кипящей крови, цветных узоров под веками и крошечного пожара под пальцами. В таком возвышенном состоянии Бри не чувствовала тошноты и головной боли, её обнимало поле ромашек или одеяло из солнца, свет сочился со всех сторон, и совершенная музыка касалась каждого предмета в душном помещении.       Лоза вилась к священному навершию, вверх в облака, за пределы человеческого взгляда, и золотом осыпала землю, где у подножья столпились обнищавшие пахари, кузнецы и плотники, тянувшие почерневшие руки к божественной благодати. Они взывали к знанию, не обращая внимание на подарки света и дорогой материи, закрывали глаза от непосильного дара богов и игнорировали золотую реку под босыми ногами. Бри видела своё лицо с зашитыми глазами среди бедняков, и презрительным взглядом жителя небес смотрела на себя, глупую и не способную внять милосердия. Шутки ради, цепляла ногтями новую монету и всё кидала, играя сама с собой в игру на меткость — куда попадёт следующий бросок.        Очнулась Бри, потому что стала задыхаться от застрявшего в горле твердого предмета. Ей пришлось встать на колени и несколько раз стукнуть себя кулаком в грудь, чтобы вместе с кровью и кашлем из неё вылетела золотая монета. Бри не стала это обдумывать, всё ещё полуживая после ярких видений. Вполне вероятно в приступе экстаза она пыталась попробовать свою магию на вкус и сама затолкала её себе в рот. Бри лишь протёрла монету от крови рукавом и бросила её к остальной куче. Господин Подопытный куда-то исчез — может забрался в тёмный угол и уснул. В библиотеке было так темно, что она почти ничего не видела. Запив боль в горле вином, Бри с усилием встала и поплелась во двор.        Погода на улице стояла неприятно хорошая. День, похоже, выдался солнечным и безветренным, и после заката земля ещё не успела остыть. Умиротворяюще обманчивая картина затаилась в безмолвных ветвях полураздетых яблонь и возвышающейся над садом статуе Ронхарда, которого так и не поменяли после его смерти. Никому, наверно, и в голову не приходило, что это необходимо сделать. Ерсель мало кто считал настоящим правителем, а многие до сих пор думали, что она на троне временно, пока не найдут более подходящего человека. А может ничего не думали, слишком сосредоточенные на своих проблемах.       Думая о наступивших для города и всего королевства трудных временах, Бри никогда не старалась проникнуться бедой каждого, кого она коснулась. Ей не казалось, что кто-то страдает меньше или больше, кто-то заслуживает умереть голодной смертью, а кто-то спастись на благословенном корабле, плывущем в южные земли. В конечном счете, когда тьма застилает землю, каждый оказывается заперт в тюрьме из собственных мнений, воспоминаний, предрассудков и, конечно, бедности. И все до безумия боятся умереть. Бри очень много времени провела с Ортвином, и даже не смотря на его устаревшие взгляды, безрассудство и полное отсутствие сострадания к людям, как бы умело он ни притворялся — она впитала в себя каждое его слово и старалась смотреть на вещи так же. Возможно, она просто надеялась таким образом узнать тайну собственного страдания и цель предназначенного пути. Хоть и по большому счету безуспешно.        Она плелась по тропинке вдоль деревьев, пытаясь наслаждаться красотой глубокой осени и удивительно безразличным к людским заботам пейзажем, но из-за раздражения в горле у неё слезились глаза, поэтому видела Бри мало. Да и она давно перестала замечать, как выглядел окружающий мир — всё равно ничего реального он не отражал. Бри испытывала нестерпимую жажду и сухость во рту, и кроме этого страшное головокружение. Ни о каких тренировках в таком состоянии и речи быть не могло. Но она всё равно брела вперед, спотыкаясь о каждый камень, о любое препятствие.        Когда Бри дошла до условленной поляны, где её поджидала Гиера, она уже точно знала, что не сможет выстоять против даже малейшего дуновения. И, правда, после первого выпада Гиеры, Бри упала и больше не нашла сил в себе подняться.  — Ты так напоминаешь мне отца… — Гиера протянула разочарованно и без особого удивления. Она подошла и уселась рядом с бледной и слабой Бри. — Он был самым сильным и храбрым человеком, которым я гордилась и восхищалась, когда была помладше.  — Правда? Как лестно… — слова из Бри лезли неохотно и с большим трудом. Звёзды вызывали у неё куда больше интереса, чем какой-то земной разговор.  — Ты бы знала, как часто я слышала историю о том, как он в одиночку отразил нападение на Бэлрмит… Говорят, он стоял один на поле из трупов его товарищей, посреди летней засухи, когда даже трава не шевелилась под ногами, окруженный толпой кровавых мясников, готовых рвать чужую плоть серпами и копьями… Тогда он поднял ураган такой невиданной силы, что смог не просто откинуть врага до самой столицы, но и уничтожить весь урожай ближайших Темлинских деревень. — Вот это да… — Но знаешь почему для меня его героизм потерял всякие смысл едва мне исполнилось десять? — Гиера замолкла, нарушая тишину вечера печальным вздохом. — По той же причине, почему я знаю, где найти для тебя неразбавленную выпивку.        Бри вслушивалась в еле слышные сплетни опадающих листьев, гуляющих на слабом ветру, и хрипловатый голос Гиеры, стараясь понять хочет ли та её пристыдить или направить на правильный путь. Хотя скорее всего ни тем ни другим эта беспринципная и равнодушная к чему-то кроме выгоды женщина не занималась. Просто вечер хранил в себе какое-то давно потерянное для замка спокойствие и побуждал приоткрывать сердца в искренней беседе.  — Знаешь этот труд алхимика… вроде из Уртуса или Силама, не помню его имя. Он всё хотел научиться превращать человека в животное и исследовал теорию перевёртышей. Убил кучу народу в попытке сделать из людской кожи волчью или из их пальцев когти… Как жаль, что он просто не додумался понаблюдать за ожиревшими баронами на празднествах, чьи повадки под вечер неумолимо превращаются в свиные после нескольких бочек вина...  — Есть разница…  — Что?  — Есть разница — пить вино от безнаказанности и переизбытка дозволенного или от того, что никакая другая сила тебя больше не спасает.  — По-твоему это преуменьшает мои шрамы от побоев разъяренного отца, не получившего свою утреннюю чашу эля после пробуждения?       Рядом с Бри послышался шорох, и, повернув голову, она увидела в паре сантиметров лежащую Гиеру, глядящую в небо с нечитаемым выражением лица. Ситуация выходила до смеха неловкая — они друг друга не жаловали, а после случая со сломанной рукой, воздух между ними совсем отяжелел от напряжения. Никакого сочувствия, как бы старательно Бри не искала его у себя в сердце, она не испытывала, хотя и привычного раздражения, по большому счету, тоже. Она просто расслабила плечи, позволив вечеру очаровать и себя, и отдалась потоку мыслей.       Вместо привычной тренировки они проговорили до самого рассвета, махнув рукой на обоюдную неприязнь. И когда серый свет пасмурного утра медленно растекся по округе, Бри уже кашляла от беззвучных рыданий и осознания своего отчаяния и подавленного злобного крика. Теперь они знали друг о друге почти всё, вплоть до жалкой влюбленности Бри и убитых Гиерой любовниц её отца. Но как только тьма уступила свету и магия рассеялась — они, не сговариваясь, встали, развернулись и, избегая смотреть друг другу в лицо, молча разошлись, каждая в свою сторону. Бри знала наверняка, что такое в будущем никогда больше не повториться.

***

      Хелиас вернулся только спустя целый месяц путешествия ещё более раздраженный, чем обычно. Бри удостоилась лишь короткого: “проблемы с обустройством маравийской принцессы”, от всех остальных расспросов он только отмахнулся. Она к тому времени смогла заполнить сундук чуть больше половины, что ей казалось невероятным достижением, хоть и не очень наглядным, потому что золото шло в оборот быстрее, чем она успевала его делать.  — Как много долгов я смогла выплатить? — глядя на результат своей работы, спросила его Бри.       Из-за Малвайн они стали встречаться в комнате Бри, пока он ломал голову над усилением защиты от посторонних, потому что ему всё время мерещились вражеские наблюдающие глаза везде, кроме башни Ортвина.              — Не так много.        Ни о каких долгах Бри и подавно не заботилась, но за последние дни она вдруг очень остро осознала, как это чувствуется, когда приходится мучиться догадками о тревогах человека, не желающего их с тобой обсуждать.  — Но хоть чуть-чуть стало лучше?        — Чуть-чуть стало.        Он стоял лицом к стене, где начертил карту континента, и с задумчивым лицом глядел в неё уже порядка часа. Разговор у них складывался туго, Бри не привыкла расспрашивать или лезть к кому-нибудь с пустой болтовнёй, но сейчас она чувствовала необходимость обратить внимание Хелиаса на себя. Она подошла к рисунку и уставилась на линии, понимая в них так же мало, как и в политических головоломках.  — А я не знаю названий и половины стран, которые нас окружают…       Хелиас не обратил внимание на её слова, продолжая пялиться в стену и покручивать кольцо на указательном пальце.  — Это Кайкарб, да? — она указала на отдаленный кусочек карты, похожий на дубовый лист. — Да.  — Он кажется таким… изолированным.  — Это из-за пустыни. Там вроде раньше текло море, а потом оно засохло. Хотя я думаю, что Кайкарб просто решил отделиться от остального мира и запереться сам в себе, в своей религии и философии, поэтому окружил себя непроходимыми землями. Может быть, это даже рукотворная пустыня.        Бри тоже слышала подобную историю от Шанни. Будто то, откуда она родом, возвышало её над остальными, просто потому что её мир засухи и смерти казался таким возвышенно неприступным для всех, кто там не родился. Будто другие страны не были достойны понять самой сути их знания. — Им нет дела до этой войны? — Как и до любой другой войны. — Хелиас.       Бри вздохнула. На её памяти ещё не случалось, чтобы называла его по имени ещё и так жалобно. Она повернулась к Хелиасу, уставившись прямо ему в глаза с такой терзающей тоской в сердце, что любой бы уже разрыдался.  — Помнишь как ты каждый день справлялся о моём самочувствии в больнице и уговаривал доверить тебе все мои тревоги и страхи? — она попыталась вспомнить когда это было, но у неё не получилось. — Я не умею быть такой же участливой как ты. Но я была бы тебе очень благодарна, если бы ты перестал убивать меня своим тяжелым молчанием и рассказал всё, что у тебя на уме. Даже, если я слишком глупа, чтобы понять.  — Ты не глупа, не глупа… я просто… — Хелиас замялся и немного поник. Он выглядел ужасно усталым, как будто не спал неделю или больше. — Не думаю, что должен обременять тебя своими мыслями… особенно когда ты большую часть сознания находишься нетрезвой.  — Сейчас я в порядке.  — Но я видел, как ты пила ром из фляги, когда обедала.  — Всего пару глотков, подумаешь. Говорят, для усвоения пищи полезно. — Я не осуждаю тебя, но ты знаешь, как я к этому отношусь.  — Хелиас, — Бри показалось, что он вздрогнул. Она коснулась его предплечья и сжала руку, надеясь, что жест покажется ему не более, чем дружеским. — Перестань вилять. Что случилось?  — Всего понемногу.       Он поёжился и, отвернувшись к стене, хмуро продолжил: — Диадора не считает, что я причастен к побегу её дочери, но злится и требует расторжение сделки, пока Марисоль не объявится. В Иегуле — империя с которой также воюет Темлин — умер император, а его сын стремится к мирным переговорам, что для Остании может означать усиление наступления, если переговоры закончатся успешно. Норксию так же, как и Останию поглотили мятеж, голод и нищета, поэтому от этого союза нам мало выгоды. Хитрый король старик из Дуклорна заподозрил, что мы его утянем на дно, если он не переметнётся на другую сторону, пока не поздно. Наши воины смертельно устали воевать, а новички мрут как мухи из-за плохой подготовки. Вчера погибло пятьдесят три стражника, защищающих стены замка от лжежрецов, и скоро нас всех ждёт мор из-за слабоумия Руна и Ерсель… И ещё у нас полно долгов перед Вакририей и Силамом. Если бы меня спросили насколько наше положение плачевно, я бы посоветовал перерезать себе горло, как сделала Гвеновефа, потому что это самый безболезненный выход…       Бри выслушала его внимательно, и хотя не до конца всё поняла, она кивнула и вернулась на свою кровать, разглядывая горстки меди. Медь, к слову, тоже постепенно заканчивалась, и Бри задумывалась о том, не перейти ли ей на обычные камни.  — Сколько проблем из всех перечисленный решило бы золото? — Не меньше половины, я думаю.        В ту ночь Бри не дала себе даже вздохнуть нормально, витая в бесконечном потоке совершенства почти на грани своих возможностей. На утро Хелиас нашёл гору золота на полу и рядом её тело — бездыханное, отравленное ромом и магией.

***

      Скачки из небес в пустыню и из пустыни на небеса стали почти нормальным делом для Бри, и хотя она ненавидела голос в голове каждый раз когда просыпалась в луже собственной рвоты, чувствовала отвращение к себе и тонула в густой смоле по самые уши — ровно с такой же силой она любила делать золото. Она делала его почти не прекращая, лишь с редкими перерывами на еду, тренировки, эль и сон. Совершенно не обращая внимание на любые изменения вокруг, каких по словам Ортвина было не мало. “Замок разрушается, и ты разрушаешься” — приговаривал он чаще, чем читал уроки морали про баланс и тому подобную чепуху.        С Ирсой Бри, кажется, помирилась, но в тот день она была слишком пьяна, чтобы хоть что-то вспомнить на следующее утро, поэтому уверенности в этом у неё не было никакой. Хелиас однажды попробовал отобрать у неё флягу, за что получил в ухо, с тех пор он не лез. А в глазах Гиеры с каждым днём всё отчетливее виделось разочарование.        Дни пролетали незаметно, осень быстро сменялась зимой, и солнце стало редким гостем в Остании. Любимым занятием Бри, помимо золототворения, стал сон на улице, на покрытой инеем земле в те дни, когда после ожесточенной тренировки, она не доходила до комнаты, а засыпала под ближайшим деревом. Холод что-то с ней делал, давал какое-то мёртвое основательное безразличие. Смерть переставала пугать Бри, чтобы бояться замерзнуть насмерть, и она полюбила ощущение своего окоченевшего тела. Иногда ей казалось, что в таком состоянии с замороженными мозгами и ногами нестрашно провести всю вечность. В голове никто не разговаривал, в ушах было тихо, вокруг витал только запах земли и смерти. По саду прогуливались безразличие под руку с молчанием.  — Вставай и пошли, — одним утром, когда Бри вновь предавалась своим маленьким могильным радостям после длительного и очень гнусного запоя, перед ней вырос Ортвин и разрушил идиллию слишком громким голосом.        “Разве ты не видишь, что я умерла, чёрствый ты старик,” — хотела сказать Бри, но не произнесла ни слова, даже не моргнув.  — На моей памяти ты самая упрямая из своего рода. — Ортвин щёлкнул пальцами, и Бри почувствовала, как тепло возвращается в её конечности. — Вставай, Бринхилд, я не буду тащить тебя силой.        Что-то в могуществе его интонаций всё же заставило её сначала сесть, а потом, придерживаясь за дерево, и встать, потирая бок от боли в костях и мышцах.  — Я сколько раз просил тебя принести мне Сорянь?        Бри не была в состоянии ответить или хотя бы просто пожать плечами, поэтому она просто поплелась следом за ним, как раб на веревке, думая о своей печальной судьбе. — Ты, видно, послана мне Богиней правосудия в наказание за все мои грехи прошлого, чтобы я о них не забывал. И почему вы все золотоносцы так склонны к саморазрушению, когда обладаете столь чарущей и светлой магией из всех живущих? Мне никогда не разгадать этой тайны.        До замка они шли молча, но вопреки ожиданиям Бри, Ортвин повёл её не к себе в башню, а дальше, через главный холл и по коридору к самому стеклянному саду.   — Это тебе понадобится, — он протянул Бри её же перчатки. — Просто войди, вырви Сорянь с корнем и принеси растение мне.        Сначала она долго смотрела на перчатки, пытаясь понять, зачем они ей, но всё же надела, посчитав, что раз их дают, значит так надо. Потом Бри долго моргала в попытке распознать местность. И только, когда Ортвин повторил ещё раз пять слово “Сорянь”, она узнала вход в оранжерею, куда её раньше водила Амалинда.        Когда Бри вошла в неё, она уже не могла вспомнить почему здесь оказалась. Чем чаще она повторяла про себя одно и то же слово, тем меньше смысла оно обретало. Очутившись в знакомых пейзажах из блестящего стекла, она села рядом с колючим кустом и поникла.        Гладкие неподвижные растения, окружавшее её, сквозили презрительным высокомерием той вечной силы, что присуща только произведениям искусства, созданным руками человека. Она пересчитала листья прозрачной розы — ровно тридцать пять штук. Почти столько же, сколько монет она вчера вечером принесла к сундук, прежде чем уйти спать на улицу. И пять роз — столько кружек рома ей пришлось выпить, чтобы пережить ночь.        Когда Бри решила прилечь рядом с острыми краями стеклянных ростков, чтобы вдоволь налюбоваться созидательной мощью творца, её вдруг что-то сдавило, и она больше с удивлением, чем со страхом поняла, что поднимается в воздух. — Ты кто такая? — невидимая рука развернула её и встряхнула как провинившегося котенка.        Ерсель теперь носила чёрную одежду, как теневой солдат или кайкарбская жрица, высокую корону с острыми зубцами, похожими на наконечники копьев, и гордый герб с орлом на груди. Мода в Остании диктовала женщинам собирать волосы в косы, но после смерти мужа Ерсель расплела прическу, и позволила своим гладким волосам струиться за спиной как ручью в пасмурную погоду, нарушая почти все законы и правила светского поведения. Вообще-то, как и Хелиас, она была очень красивой в своей угрюмой грации — об этом Бри подумала в первую очередь, пока болталась в воздухе подобно тряпке.  — Бринхилд Шер, Ваше Величество, — если бы она могла пошевелиться, наверно, упала бы на колени перед её ногами и стала бы биться лбом о землю.        Ерсель неспешно подошла ближе и презрительно уставилась на Бри. — Как такая ничтожная пьянь как ты, проникла в этот сад? — она потянула носом и поморщилась, как будто очутилась в коровнике.        Бри быстро заморгала — она плохо помнила, что тут делала. Зловредная память некстати подбросила картину скрученного в несколько раз тела Ван на роковом суде.  — У тебя знакомое лицо. — Ерсель брезгливо подцепила двумя пальцами прядь её волос и подняла рассматривая её ближе. — Хотя я бы запомнила. Кем ты служишь при дворе?       Кем Бри служила? Этого они с Хелиасом не обсуждали. Она икнула, выпуская испуганное хрюканье. Ерсель смотрела и ждала ответа, а насколько Бри было известно, королям и королевам нужно было что-то отвечать, когда они спрашивали.  — Я у Амалинды работала… — послышался лепет будто из-под толщи воды.        Внутри Бри что-то хрустнуло, и она издала короткий болезненный писк.  — Я про вас на суде ничего плохого не говорила, Ваше Величество! Амалинда просила наврать, а я не стала…не стала… — Бри почувствовала как невидимая рука ослабляет хватку на её внутренностях после жалкой испуганной тирады.       Ерсель разжала кулак и позволила Бри рухнуть на землю себе под ноги. Брезгуя даже прикасаться к ней, она оттряхнула руку, приказала ей встать и смотреть прямо.  — Я знаю, что значит примета — найти золотоголовую девушку в стеклянном саду, — совсем нехорошее знамение промелькнуло в глазах Ерсель, когда она взмахнула рукой, призывая кожаный мешочек. — Покажи, если не хочешь лишиться головы.        “Вот так цепи теперь станут более ощутимо натирать мне ноги,” — отстраненно подумала Бри, доставая серебряную монету и закрывая глаза. Медь обычно не жаловалась превращаться и менять форму. Серебро же сопротивлялось очень яростно, и сначала Бри почувствовала стену, ограждающую её от неба, через которую пришлось пробираться чуть ли не с мечом в руках. Но Бри не представляла, как вернется к жизни, если её голова будет болтаться отдельно от тела, поэтому сцепив зубы, она доползла до вершины, обломав себе почтивсе ногти и пальцы в кровь.  — Раз после побега Амалинды ты всё ещё тут, полагаю, кто-то уже побеспокоился о клятве, — Ерсель выглядела скорее обиженно, чем злобно, изучая превращенную монету со всех сторон. — Проклятый Хелиас со своим самоуправством. И много ты сделала? — Сундук… наверное, — она стояла прямо только потому что не прекращала думать о своей мигающей голове на пике, но, если бы не это досадное виденье, она уже махнула бы рукой на расспросы и поплелась дальше валяться под деревом.  — С такой благородной должностью, а выглядишь не лучше, чем конюх…  — Богиня учит скромности и радоваться малому, Ваше Величество, — Бри не была до конца уверена, она ли вообще отвечает на вопросы, потому что по её скромной оценке, говорить это безвольное шатающееся тело никак не могло.  — А закон учит отвечать головой за сговор за спиной правителя.  — Мне не ведомо о сговоре, Ваше Величество. Я лишь использую свои силы во имя процветания страны.        Ерсель разглядывала её минуту, покручивая в пальцах монету, а потом снисходительно махнула рукой: — Пошла отсюда, пьяница безмозглая, позже решу, что с тобой делать. И чтобы здесь я тебя больше не видела.  — Благодарю, Ваше Величество, — Бри с героическим усилием поклонилась, чуть не клюнув носом вниз, и попятилась к оранжерее.        Убирайся, пока головы не лишили.        Настойчивая, почти непреодолимая сила тянула её к выходу, но с тем же уже забытым упрямством Бри остановилась, отдышалась, несколько раз хлопнула себя по вискам, чтобы вспомнить, зачем пришла в сад и, надев перчатки, прошлась вдоль рядов цветов. Сорянь боролась почти как живая, но в Бри было куда больше злобы и отчаянья, так что она выдернула растение из горшка и, как мертвую голову, приподнесла её Ортвину, ожидающему возле входа.  — Ерсель теперь знает, — устало выдохнула Бри. На секунду у неё промелькнула мысль, не устроил ли Ортвин это специально. Но он нахмурился. — Какое фатальное совпадение. Надеюсь, ты сможешь принять мои извинения, Бри.  — Надеюсь эта дрянь того стоила, — она развернулась и поплелась во двор.  — Эта дрянь станет твоим спасением однажды, — ударилось ей в спину, но Бри не стала слушать глупые обещания. Ничего не могло её уже спасти.