Души

Кромешная тьма окутала покои, ведь свечи давно потухли. Мурад томился в полудреме, пока она зацеловывала его губы. Айше целовала его так нежно, влюбленно, как только умела. Тёмные локоны струились по спине крупными поблескивающими прядями, и дергались когда она отстранялась, чтобы в который раз пытливо взглянуть на него. В глазах её было торжество — законная ночь четверга, а ненавистная принцесса одна, в своих же покоях. Айше знает, как ей завидуют многие наложницы, которые так льстиво склоняют перед ней головы, и, конечно, Фарья-хатун, в эту ночь. Хасеки чувствует это всей своей душой: насколько одиноко этой брошенной блуднице. Сердце девушки болезненно закололо. Да, она знает… знает, как это мучительно — на каждые пару ночей с Фарьей, Мурад призывает Айше — и так правильно… так ведь нужно… как бы ей это не досаждало. Каким бы холодным не выглядел её Мурад — она распалит его огонь вновь и они будут преисполненны страстью! Мужские прикосновения будут невероятно нежны, как прежде, приятны изголодавшемуся женскому телу, пусть отвечающему на подобное с некой «игрой». Белая ладошка касается его груди в расстегнутой ночной рубахе — пухлые губы стремятся туда же. Она чувствует, как падишах тяжело вздыхает, едва откидывает голову назад. Конечно же Айше-султан знает, как её повелитель любит эти бесконечные ласки, нескончаемый лепет о его величии и могуществе. Она не забыла, чему обучена — каждый раз пользовалась всеми знаниями и умениями, использовала всё новые ухищрения — женские хитрости — только бы получилось!… Она молила Аллаха о новой беременности. Но он не услышит её — ни этой ночью, ни в следующую.  Султан Мурад внезапно грубо обхватил её за плечи, небрежно встряхнув, — и даже не смотря ей в глаза, — толкнул на ложе где-то, подле себя. С пустым взглядом и хмуро сведёнными бровями набросил на обнаженное тело одеяло, подарив последний ледяной поцелуй в лоб. Вся в смятении, фаворитка ухватила ещё один, в щеку, но на этом её Раю пришёл конец. Он отвернулся от неё, оставляя смятенную и в раздумьях. Обида заполонила её нутро. Однако она не могла возмущаться — такова воля султана. Ей оставалось лишь тяжело вздыхать, сдерживать слёзы… Вновь не получается. Хасеки-султан конечно видела, что отражалось в его глазах… но о ком он думал все это время, пока она корчилась в несчастных попытках ублажить его, она так и не поняла. Кого он бы предпочёл на её месте даже сейчас? Даже в эту свящённую для всех ночь. Так или иначе, догадка была лишь одна. Эта принцесса, которая свела её мужа с ума, уничтожила их счастье, их семью… Маленький шехзаде Ахмед вечно грустный, унылый и совсем не понимающий, что происходит и отчего его матушка постоянно серьёзна, а красавица Ханзаде всё не перестаёт плакать и переживать. Их дети, родные дети — всё чувствуют, все перемены в их отце-повелителе. Да, эта ведьма, ведьма Фарья — законная жена, но она не главная, не старшая. Да и Валиде-султан не любит её! Кёсем-султан насмехается над ней на глазах своих слуг, даже при самом Мураде. Айше улыбается. С глаз фаворитки падают слёзы, но она заглушает всхлипы. Её Мурад слышит, не двигается. Пусть Валиде чувствует её печаль, но зачем у Айше спрашивать у неё советы, если госпожа сама не в состоянии управиться со своим гордым сыном? Она ведь всегда была послушной: не перечила никому, не ругалась, вела себя почтительно… отчего же все так с ней обходятся? Почему никому нет до неё дела? Кёсем-султан на её недовольство вечно ворчит, что только на Фарью всем плевать; что она исчезнет так же быстро, как появилась и возвысилась, но ведь Айше не наплевать! Она не верит этому. Ведь Мурад желает одну Фарью… эту бесплодную блудницу, плоскогрудую и ужасную, противную. Будь она рабыней, её бы и в гарем не взяли — некрасива она, с какой стороны ни смотри.  Гевхерхан-султан, недавно высказывающая расположение Айше, уже считает это всё «баловством», не воспринимает никого из двух жён всерьёз, забывшись в своём горе. Не уж-то даже ей не понятно, что теперь происходит? Айше стремительно пропадает в пучине своих страданий и страхов, пока Фарья медленно затягивает шелковый шнурок на её шее. Её Мураду до этого нет дела. Ведь она — никто.  Ну почему же он видит лишь её?… Думает лишь о ней?… Слёзы не хотят останавливаться, как бы она не пыталась держаться, подобно настоящей госпоже. Настоящей госпожой, как Кёсем или Гевхерхан-султан, ей не стать. Айше не может больше думать об этом; больше не может позволить себе плакать на этом проклятом ложе, иначе только навлечёт его гнев и немилость на себя. Она аккуратно поднимается и прикрывает уже плечи падишаха общим одеялом, сквозь едва ощутимые прикосновения почувствовав, как сильно сведены его мышцы, как он напряжен. Так значит он и не спит совсем. Девушка ложиться к нему спиной, закрывает лицо руками. Почему Аллах так жестоко обошелся с ней?