Кодекс чести

       — Кто бы мог подумать, что первую брачную ночь ты решишь отметить на турбазе за городом, а не сразу, так ещё и остальных позвать!       Хисын хмыкает, косясь на Джеюна из-под тёмных прядей лаконично завитой чёлки. — Хватит болтать, день уже близится к рассвету, — он задумчиво оглаживает внимательным взором нараспашку открытый сундук с вещами. — Я приказал Хёнджуну приготовить машину к семи утра.        — Ты уже говорил об этом.        — Так какого чёрта ты ещё не собрался? — фырчит омега.       На этот раз он рассержен и слегка взвинчен из-за спешки. В очередной раз они опаздывают на выезд — по мнению Хисына, несомненно, самой важной персоны на свете, — из-за Сонхуна и Джеюна.       Может быть, он и наплевал бы на правила приличия в очередной раз, как тогда, когда явился на красную дорожку со своими молодыми людьми в полном отсутствии нижнего белья под платьем; тогда, в пенном джакузи, кокетливо сдувая с ладони блестящие радугой под винтажными светильниками мыльные пузырьки, пришлось расслабляться ещё долго после того, как Сонхун с Джеюном отымели его в туалете, бесцеремонно задрав его юбку, и оба сразу в зад.       Конечно, наутро они оба получили по полной — каждому пришлось стерпеть пять неожиданно крепких от хрупкого на первый взгляд омеги ударов по затылку за ноющее тело, но по густо краснеющему Джеюну, неловко почёсывающему затылок, и дёрнувшимся в улыбке уголкам влажных губ Сонхуна, на лице которого, тем не менее, не выступило ни кровинки, Хисын усмехнулся, позже позволяя альфам занять привычное место на его груди Он не мог на них сердиться, не тогда, когда они выглядели, как провинившиеся и неловко вымотанные, но довольные щенки.       Так вот. Может, он бы и наплевал на правила приличия, если бы въезд в домик у них не был к двенадцати часам дня, а само торжество — начало медового месяца после его свадьбы. За заботой о детях и о своих возлюбленных, которые для него были сродни таким же непослушным, постоянно нарывающимся на неприятности детям, Хисын совершенно вымотался, позабыв о том, чтобы подобрать себе наряды для предстоящей четырёхчасовой поездки, где подросшая четырёхлетняя Грэйс полчаса кряду будет ныть, что хочет в туалет, Софи, следующая примеру сестры, обязательно повторит за ней, а семимесячный Джиу, безопасно прижатый к грудной клетке Сонхуна нагрудной переноской, просто справит нужду любой величины в памперс и даже спрашивать ни у кого не будет — конечно, он же не умеет. И это его ужасно злило, что вгоняло Джеюна, мечтающего поскорее смыться с его хитро сощуренных глаз, в небольшой страх.        — Хисын, свет очей моих, моё солнышко, мой господин… — рассыпается он в подобострастных ласковых извинениях, бормоча заплетающимся языком. — Так ведь ты сам ещё не собрался.       Зыркнувший на него Хисын строго сверкает тёмными глазами, после грозно фырча, но не высказывает слова против.        — Ты должен проверить, как дела у Сонхуна, — цокнув языком, парой ловких движений омега поправляет свисающую через сундук круглую грудь, сдавливаемую его плотной каймой. — Бедный мальчик, ты заставил его собирать своих дочерей вместо того, чтобы сделать это сам.        — Ты вызвал меня помочь тебе.       Не глядя на него, Хисын в мгновение замирает. Его руки, опустившиеся в сундук, остаются запущенными в ворох дорогих мягких тканей. С небольшим интересом Джеюн наблюдает за тем, как на кукольном лице омеги, хорошенького с ног до головы, расцветает небольшая ухмылка.        — Ты боишься меня, Джеюн? — фырчит он, обернувшись.       Джеюн покусывает сухие, словно иссохшие на солнце лепестки роз, тёмные губы, целомудренно сложив руки за спиной. Точного ответа альфа давать не хочет, а солгать для него означает покривить душой, чего он также не желает.        — …немного, — наконец, выдыхает старший альфа. — Когда ты в гневе, тебя не боится только умалишённый.       Выдохнуть его заставляет снисходительный сиплый смех, мягким басом пробравший тишину комнаты. Хисын качает головой весело, не глядя на него, задумчиво перебирая пальцами копну вещей в сундуке. Его волосы вновь переливаются посеребрёнными прядями, делающими его старше.        — Мне это льстит, — он фырчит. — Но вы оба уже должны были к этому привыкнуть.       Джеюн выдыхает так, что, если бы прямо сейчас они находились в какой-нибудь манге, к его рту пририсовали бы полупрозрачное облачко. — К этому невозможно привыкнуть. Ты очень изменился после рождения Софи, — сглотнув, альфа зябко ёжится широкими плечами, укрытыми белым, с причудливым ярко-чёрными узоров виде складывающихся друг с другом букв, свитером. — Теперь ты больше похож на того Хисына, который только забрал нас с публичного дома.       Хисын смотрит на него с тем добродушным, немного презрительным выражением в припухших щёлочках больших глаз, что и пять лет назад. — Из публичного дома, — ненавязчиво поправляет он. — Ты закончил учёбу уже больше двух лет назад, а всё ещё не научился говорить грамотно.       Спохватившись, Джеюн, ахнув, покорно склоняет голову. — Извини меня, мой господин, — Хисын хмыкает:        — Так тебя это напрягает?        — Напрягает что? — с искренним любопытством переспрашивает Джеюн.        — То, что я такой, как раньше.        — Оу, — Джеюн неловко трёт заднюю часть крепкой шеи. — На самом деле, нет. Всё же, в те времена у нас был самый жаркий секс, — с уст Хисына срывается наполненный снисходительностью смешок. — Может быть, я даже немного взбудоражен тем, чтобы находиться у тебя под каблуком.       Он едва улавливает ухмылку, сверкнувшую раскатом молнии по красивому личику Хисына. — О таких вещах не говорят вслух, дорогой, — альфа мычит, одним своим тоном как бы выдавливая что-то, похожее на короткое: «Извиняюсь», однако очевидно, что ему не жаль. — А как Сонхун на это реагирует?       Джеюн безучастно пожимает плечами; его острые глаза хитрецой сверкают. — Спроси у него сам.        — Ты сучёныш, Джеюн.       Стараясь сохранять серьёзное, слегка отрешённое выражение лица — у Сонхуна подобное действие всегда получалось проворачивать лучше, — Джеюн прижимает губами улыбку, наблюдая, как Хисын копошится в старом сундуке внушительных размеров, обтёсанном слегка заржавевшим металлом. Он действительно не имеет понятия о том, что именно его возлюбленному требуется найти; возможно, что-то, похожее на какую-нибудь винтажную блузку или в этом роде.        — И всё-таки, я не думал, что когда-нибудь окажусь на турбазе, просто отдыхая и всё в этом роде, — решает возобновить диалог он. Хисын мычит в ответ, показывая свою заинтересованность и незаинтересованность диалогом одновременно, слишком занятый поисками; выдохнув, альфа всё же намеревается задать интересующий и уже долгое время мучающий его вопрос. — А ты как? Понравилась свадьба? Мы старались организовать всё на высшем уровне.        Они с Сонхуном действительно работали на это торжество, ни копейки не взяв с омеги, и он ожидает, что подобный вопрос введёт Хисына в ступор — конечно, ведь раньше они это не обсуждали, — но и на это у омеги в одно мгновение находится ответ:        — Что понравилось? Банкет? Место? Программа? Всё месте? — невзначай уточняет он. Джеюн слабо кивает, пребывающий в небольшом не то страхе, не то ступоре. Он мечтательно вздыхает:        — Наша свадьба — это было здорово…       Хисын не отвечает ему какое-то время. На короткие минуты в комнате, до сих пор не переделанной под общую, а оттого и всё ещё являющейся собственностью Хисына, воцаряется звенящая тишина;        — И еда реально была вкусная. Ты же знаешь, как я люблю поесть. Даже рамен мой любимый не забыли, хотя блюдо вообще не свадебное. Спасибо вам за это. Вот когда Джей облил меня мохито, это было не смешно, — он кривит губы в задумчивом жесте. — Не знаю, случайно это или специально. Скорее второе. Хотя, я был слишком счастливым, чтобы он об этом думать.        — Джей слишком умён, — соглашается Джеюн. — Он никогда не делает ничего случайно.       Раннее утро, и Хисын похлопывает по попе показавшегося на горизонте Сонхуна. Тот всё ещё выглядит не до конца проснувшимся.        — Это правда. В последний раз он сказал, что я веду себя как двенадцатилетний мальчишка, — бурчит Сонхун себе под нос, наблюдая за тем, как Софи, младшая дочь Джеюна, ластится, притираясь к широкой ароматной груди старшего — или это пропахшая насквозь феромонами тонкого парфюма кофта? — Джей не любит ребячество, не любит — вы знаете, и ещё больше не любит инфантильных людей.        — Ну, я не согласен с ним в этом случае, — обтекаемо отзывается Джеюн. Его большая рука, испещрённая россыпью волнистых вен, оглаживает мягкие короткие волосы дочери, что неразборчиво булькает, не удостаиваясь внятно донести мысль. — Это была наша свадьба, всё-таки.        — Интересно тогда, как он при таком раскладе терпит Чонвона, — рассеянно бросает Хисын, занятый поисками своего спортивного костюма, сотканного из чёрного велюра. Джеюн пожимает плечами:        — Любимым всё прощается.       На короткое мгновение Хисын замирает — кажется, он обдумывает эту фразу, но пока не понятно, отчего же. Затем он поправляет грудь, обтянутую обыкновенной чёрной кофтой на молнии, и отвечает:        — Да, так и есть.       Ни Сонхун, ни Джеюн не комментируют его поведение. Кажется, будто за пять, без малого, лет Хисын все ещё не привык к семейной жизни, и это ощущалось для него как нечто эфемерное, несбыточная мечта, прозрачной нитью маячащая за высокими бетонными стенами его успешной карьеры. Джиу, семимесячный сын Сонхуна, посапывает в колыбельке неподалёку от дивана, на котором расположился старший альфа, а крошечное электронное музыкальное радио, встроенное в подвесную игрушку, тянет нежную колыбельную над его крохотной головой.        — Сонхун, ты собрался? — интересуется он, в его тоне — ни намёка на разрешение давать отрицательный ответ. Однако, Сонхун лишь пожимает плечами; он уже давно готов, со вчерашнего вечера. — Ладно. А Грэйс собралась?        — Грэйс напихала в рюкзак всего ненужного, по типу Лего. Нам пришлось вместе выуживать детальки из всей одежды.       Хисын потрясённо моргает: — Подожди, так он же очень большой!        — По частям напихала. Не всё.       «Ой, Господи, как мне всё это…» — бормочет Хисын, сдувая серебрящуюся в светлой длине солнечных лучей чёлку со лба, наблюдая за тем, как Сонхун осторожно подходит к колыбели, чтобы с превеликим облегчением навесить свою большую тень над крохотным телом сына. Джиу — счастливый ребёнок; трогательно прижавшись к обитому мягкими плоскими подушками бортику детским жирком своих облачённых в плюшевый комбинезон рук, сын сопит сквозь приоткрытые тонкие губки, обрамляющие крохотный рот. С уголка его поблёскивающих в играющих по постели солнечных лучах губ угрожает скатиться капля слюны: Сонхун осторожно подхватывает её пальцем, чтобы вытереть о висящее на стыке бортиков махровое полотенце.        — Ладно, проверьте всё ещё раз. И ключи не берите, я свои беру, — Хисын мельком встряхивает запястье, прежде чем проверить подсвеченный экран наручных часов. — Выходим через час, — он кричит хриплым капризным тоном: — Хёнджун, заводи мотор!..

⊹──⊱✠⊰──⊹

      База отдыха встретила их живописной территорией, пестрящей неровным, но очаровательным в своей небольшой — лишь небольшой! — хаотичности узором домов. Крупные рваные облака большими массами густились над широкой гладью озера, пуская лёгкие вуали света на подёрнутое ненавязчивым ветром зеркало воды. Песка у берега не было, и своеобразный пляж, по сути, представлял собой просто небольшое скопление околоводной грязи и осоки, редкими, но пышными головками, невпопад выглядывающей из-под зарослей обычной зеленеющей травы. Небольшой склон, который, по сути, и представлял собой берег, был истоптан дорожными кроссовками и усеян редкими сосновыми шишками — скорее всего, собаки приезжих не брезговали с ними играть.       Семья привезла с собой кота, но Хисын не был уверен, захочет ли Пончик чего-то большего, нежели лишь нежиться на широких перилах деревянной веранды. Исходя из опыта, он достаточно умён, чтобы погулять в округе неподалёку от хозяина и вернуться в целости и сохранности, не запачкав и грамма своей восхитительно белой шерсти, но недостаточно умён, чтобы не грызть лаванду, маленьким декоративным кустиком, в композицию которого Хисын вкладывал большую любовь, стоящую в коридоре.       Так или иначе, терпения питомцу было не занимать, и он, кажется, был единственным во всей комнате, кто не возмущался, развалившийся на бледно-красном с примесью ярко-оранжевого диване, толстеньким белым облаком, подёргивающим кончиком распушённого хвоста.        — Ну что это такое?! — Хисын не перестаёт причитать, пока холодильник постепенно заполняется пакетами, полными разных видов сырого мяса: куриные крылышки и грудки, свиные рёбрышки в маринаде, говяжьи колбаски — и всё благодаря его слугам, тщательно подобравшим в супермаркете рацион питания на следующую неделю для своего господина, его семьи и друзей. — Почему всё разное? Как вообще можно совместить красный диван и ковёр, серый кухонный гарнитур и синие стулья? — фырчит омега.        — И горчичные занавески, — добавляет Сонхун, бормочущий под нос на диване из своего уголка.        — Единственное, что здесь метчится — это вот эта банка и вот этот стол, — с клокочущими на кончике языка смешками отзывается Джеюн, откинув одноразовую полупрозрачную тряпочную скатерть, предоставленную им руководством турбазы, кислотно-лаймового оттенка, чтобы поставить пластиковую банку пива на голую столешницу. С уст Хисына вновь срывается фырканье, но на этот раз смешливое: действительно, похожи.       Глухой топот маленьких, но прытких ног, облачённых в розовые домашние сандалии, усыпанные шершавым скоплением деликатного сияния блёсток, то и дело слышится над их головами. Грэйс пожелала освоить второй этаж, а там что? А там всё хорошо: спальни под крутыми скатами крыши были обставлены худо-бедно, и наполнение их заканчивалось на двух полутора-спальных кроватях, расположенных по бокам у стен. Ах, да, как же они могли забыть! В одной из комнат подле дверного проёма возвышался тонкий лаковый шкаф из красного дерева, а в другой он был заменён висящим над небольшим комодом телевизором.       Кроме того, в обеих комнатах было ужасно жарко, и Сонхун, только было открывший окна, вздрогнул, стоило лишь Хисыну заорать: «Закрой, закрой сейчас же!» Его возлюбленный до жути боялся насекомых, — пожалуй, это было единственной вещью, что внушала в него по-настоящему животный страх — так что пришлось вместо этого выключать батареи. На ворчание младшего альфы о том, что «даже трусы будет негде посушить», Хисын отмахнулся коротким: «На балконе посушишь, стыдно не когда видно, а когда показать нечего».       Софи падает в раскрытые объятия Джеюна, перебирая его чёрную кофту на молнии своими маленькими пухлыми пальцами, посверкивающими перламутровым детским лаком, плотно прилипшим к коротким ногтям. Сонхун держит тёплое тельце Джиу на своей широкой крепкой грудной клетке, похлопывая его по спине с банкой пива в одной большой бледной ладони и телефоном в другой. За много лет жизни с Хисыном он действительно научился многозадачности, и множество раз его красивую голову одолевали размышления о том, стоило ли ему слушаться Джеюна всё это время… Он принял решение, что старший всегда о нём заботился, даже если и подгонял дразнящими кричалками. Джиу не предпринимает особых попыток пошевелиться, такой же ленивый, как его отец — по крайней мере, в данный момент. Его крохотное сопение обдаёт уши тёплой волной, но, в целом, от него многого и не требуется. Пока что.       Наверное, он может благодарить судьбу. Жаль только ещё не понимает, как это делать. — Но лестница — это, конечно, шедевр дизайнерской мысли, как говорит моя мама, — Хисын качает головой. Он строго-настрого наказал Грэйс, скачущей на втором этаже, чтобы, если она захочет спуститься, позвала его, а она знала лучше, чем не слушаться папу. — С неё наебнуться…       Сонхун лениво поднимает голову, чтобы столкнуться взглядом с нависающими над полом небольшой прихожей досками ступеней. — Насколько я помню, в жилых домах ширина лестницы должна быть не меньше метра. Я не уверен, что здесь метр.        — Возможно, они схитрили и сделали метр с косоуром.        — Ну, я ещё и не уверен, что тут проступь триста и подступенок сто пятьдесят, — фырчит Джеюн, прежде чем сделать глоток пива. — Явно нет.        — Хорошо, что мы не толстые, — бормочет Хисын с намёком на то, как Грэйс ласково зовёт Пончика «толстым» по десятку раз на дню.       С уст Джеюна срывается тихий смех, и Сонхун прыскает в некрепко сжатый крупный кулак, но не комментирует это. Софи тоже смеётся, заполняя комнату заливистым детским хихиканьем, однако вряд ли она понимает, о чём они говорят.        — Мой господин, так когда Паки и Нишимура приедут? — ненавязчиво интересуется Сонхун. Хисын фырчит:        — Не знаю, — видимо, он озадачен не меньше их, и глядит на часы в поисках любых сообщений от друзей, чтобы, очевидно, столкнуться с пустым экраном, бьющим в глаза цифрами 12:47. Не секрет, что семье Чонвона нужно назначать встречи на четыре часа дня, чтобы к шести они появились в назначенном месте, а Сону ещё триста раз перестроит всех Нишимура перед выходом, и, конечно, они тоже опоздают. — Давайте поставим ставки.        — Я ставлю на шесть, — с готовностью отзывается Джеюн. Он подталкивает младшего альфу локтем в бок: — Хун, ты как думаешь? — немного поразмыслив, Сонхун отзывается:        — Я ставлю на пять.        — Я ставлю на организованность Сону, — Хисын захлопывает верхнюю дверцу холодильника. — Поэтому ставлю на четыре.        — Позвонишь ему?        — Потом. Местный вай-фай у меня не работает, только мобильный интернет, а как звонки здесь ловит я не знаю.       Сонхун ворчит, но в его голосе нет ярко выраженного недовольства. Пончик крадёт у вскрикнувшего Джеюна острую куриную ножку и исчезает за приоткрытой дверью на веранду.

⊹──⊱✠⊰──⊹

      После позднего завтрака, состоявшего из жаренных на сковородке конвертиков с фаршем и сыром в лаваше, — Джиу не досталось, его ограничили грудным молоком — Хисын потащил Сонхуна и Джеюна гулять по территории с воодушевляющим «Да всё, заебали пиво пить!»; детей они, конечно, не забыли. Хисын осторожно спустил Грэйс с лестницы и повязал им с Софи вязаные косынки, а на голове Джиу осторожно поправил панамку, забавным куполом возвышающуюся над его полулысой тёмной макушкой.       Домики на воде не выглядели безопасно, хоть изнутри и веяли камерным уютом. Им разрешили зайти в один из них, пока проводилась уборка к приезду других гостей. Хисын действительно опасался глубины, и, пока они шли по мостику, безбожно шатающемуся под их ногами, крепко прижимал телефон, болтающийся во внутреннем кармане рубашки, к своему боку. Джеюн был навьючен дочерями, заполонившими обе его руки, а Сонхуна немного перевешивает нагрудная переноска с сыном, но, в целом, он держится отлично.        — Грэйс, — зовёт Хисын, когда они оказываются на берегу, на безопасном расстоянии от воды, и Джеюн опускает дочерей на землю. — Сфотографируй нас, пожалуйста.       Грэйс с охотой берёт телефон папы, взвешивая тяжёлый гаджет в своих маленьких тонких руках, обтянутых гладкой медовой кожей; держать телефон для фотографий для неё не ново. Хисын подзывает супругов к себе: он одет в облегающую майку, что распирает круглая грудь, полупрозрачной тканью тянущуюся по небольшому прессу и тонкой талии, очерченной изящными линиями, к поясу свободных спортивных штанов, струящихся вниз, к облачённым в кроссовки Balenciaga стопам тонких длинных ног омеги, за которыми младшая дочь заимела привычку прятаться от отца, хихикая. Он поправляет козырёк своей надетой задом наперёд кепки, примявшей пушистую копну холёных блондинистых волос. Джеюн обнимает его за торс, притёршись с левого бока, а Сонхун умещает свою бледную натренированную руку, унизанную редкими ручейками толстых вен, на талии возлюбленного. Омега, в основном, ничего не делает, чтобы прибить их ближе — этого достаточно, чтобы он уловил сладкие запахи и расплылся в редкой на публике искренней улыбке. Лес тонких стволов деревьев, выстроившихся вокруг турбазы молчаливым караулом, торчит кверху тонкими шапками зелёной листвы.

⊹──⊱✠⊰──⊹

      Хисын победил (как обычно, впрочем), и их друзья приехали к четырём часам этого же дня. Чонвон сокрушался, что в домике нет посудомоечной машины, а Джей в ответ проворчал, что в прошлом году они были в другом коттедже, на что получил ещё больше возмущений и причитания о том, что в каждом из домов должен быть одинаковый набор техники, — это было странно, учитывая, что он сам настоял на бронировании данной базы отдыха, а Сону уже хлопотал с овощами; часть эстафеты он передал двенадцатилетнему Юко, что, в силу вступления в подростковый возраст, был немного более молчаливым и стеснительным, нежели раньше, однако претензий просьбе промыть все столовые приборы не высказал.       Альфы жарят мясо, и Хисын сидит рядом с ними, расположившись на широком плетёном стуле, вынесенном Джеюном на крыльцо. Покачивая в руках ворочающегося сына, он гордо несёт статус наблюдателя за расположенной справа от их коттеджа детской площадкой, где сейчас резвятся Грэйс, что немного приглядывает за Софи, — но всё же не очень внимательно в силу возраста — и Анджелл, сын Джея и Чонвона, на пару с Айкой, дочерью Сону и Рики. Райан, первый сын младшего омеги, помогает Юко с протиранием столовых приборов полотенцем.        — У нас в санузле очень воняет этой пластиковой водой, — ненавязчиво жалуется Рики, приподняв одну бровь. — Ну, такой сладковатый запах. Терпимо, но могло быть лучше, — Джеюн задумчиво кивает:        — Да, у нас тоже. Эй, Джей, — он задевает пальцем плечо Джея, ворчащего на мангал, расположенный прямо у дороги. — Напомни, почему Чонвону так понравилась эта турбаза?       Джей закатывает глаза. — Зоопарк.       С губ Сонхуна срывается лёгкий, но многозначительный выдох. — О, Господи…       Хисын покачивает ногами, перебирая недлинными тонкими пальцами холод материала спинки плетёного стула. Он отвлекается на умывающегося на траве Пончика, когда Сонхун по правую руку от него присаживается на край подлокотника — правда, ненадолго, и спрашивает его о чём-то. Хисын за ним боковым зрением послеживает, а ровные белые зубы обнажаются в улыбке. Сонхун расставляет ноги, так близко к нему, что приходится голову спешно отвернуть, чтобы румянец позорно щёки не залил. В широкой глади автомобиля неподалёку видно то, насколько разные их тела: Хисын худой очень, но фигуристый, с круглой задницей и круглой выпирающей грудью, особенно если заставить его надеть обтягивающую майку, что он чертовски сильно любит эксплуатировать; Сонхун большой: он лишь немного перетягивает вверх, к макушке своего супруга, но у него сильный натренированный торс и крепкие широкие плечи, в клетке которых можно утонуть, пока он издаёт низкие стоны и вереницы похвал.       Сонхун молчалив по своему обыкновению. Он может перекинуться несколькими фразами с Джеем или сказать пару слов Рики, но не более. Хисыну приходится беспорядочно покачивать коленями, скрывая — или ещё больше показывая — свою нервозность. Он не знает, как будет продолжаться его карьера как предпринимателя и их супруга, если его альфы, за которыми он то и дело глазами послеживает, становятся всё краше с каждым днём.        — …Джей-а, — рассредоточенным слухом он улавливает сиплый голос Сонхуна. — Переверни рёбрышки.        — М-м, — Джей мычит, в его тоне скользит небольшая насмешка и усталость от долгой поездки с Чонвоном и их неугомонными сыновьями. Старший альфа сбрасывает дотлевающую сигарету в небольшое мусорное ведро, — которое им, опять же, пришлось тащить на улицу самим — прежде чем перевернуть решётку с дымящимся в ней мясом. — Пахнет уже хорошо. Но, как по мне, варёные гораздо вкуснее.        — Ну, варить никто не согласится, — целомудренно отзывается Рики; цепкий взгляд Хисына заставляет Джеюна губами придавить собственную улыбку и закатить глаза.       Хисын послал его к чёрту и сказал заткнуться и сидеть смирно. Возможно, Рики было обидно. возможно, но сейчас Хисын не в состоянии мыслить здраво, когда Сонхун дразнит его, хватая за талию.        — Ай, Хун! Что ты делаешь? — со смехом вскрикивает Хисын.        — Показываю тебе плоды своих тренировок, — дерзко бросает Сонхун и продолжает пуще прежнего. — Давай, малыш, вставай. Я хочу поднять тебя на руки.        — Нет, Сонхун! Прекрати! У меня Джиу на руках!       Вопреки своим словам Хисын нервно смеётся, чувствуя щекотку на талии. Джеюн хохочет, засунув руки в карманы дорогих серых джинсов; его острые прищуренные глаза блестят, наблюдая за тем, как Сонхун с лёгкостью подхватывает Хисына с широкого кресла, сжав его талию одной своей накаченной рукой, и приподнимает над землёй.        — Сонхун, перестань! Мне щекотно! — Хисын хохочет, по привычке назад отпрянув лицом, когда Сонхун подхватывает его под коленями, а вторая рука мягко опускается на его спину. Джиу визжит, сражённый крышесносными ощущениями полёта, доселе ему не знакомыми, однако омега крепко держит его.       Хисын трепещет: он обмирает внутри, когда Сонхун подкидывает его на руках в воздухе, чтобы тут же поймать. Он укачивает его, как маленького ребёнка, демонстрируя свою силу, но при этом уважительно касаясь минимальных участков тела.        — Как оно, детка? — Джеюн сбоку бормочет своим глубоким голосом, в его горле клокочут хриплые смешки. Протянув руку, он касается груди Хисына, обтянутой белой рубашкой, и начинает щекотать своими длинными узловатыми пальцами.        — Ай, Йеюни! — Хисын пытается вырваться, но, на самом деле, не предпринимает действительно весомых попыток. Хисын тяжело втягивает ртом воздух, пытаясь восстановить загнанное дыхание. На груди — ощущение чужих тёплых рук, обрамлённых сетью красиво выступающих выпуклых вен, тянущихся от длинных тонких пальцев к предплечьям, под коленями крепкая хватка, а в голове — полная неразбериха.        — Да всё, хватит уже, хватит! — с нежностью бормочет показавшийся в дверях Чонвон. Его смеющееся лицо (и глубокое декольте) заставляет Джея уставиться на омегу противно любящим взглядом, а высунувшаяся из-под его руки загорелая круглая рожица Райана с любопытством пытается всунуть свой нос в дела старших: в карамельных ладонях он держит большое белое блюдо, пестрящее красками нарезанных овощей. — Хисын, мы уже на веранде накрываем, подходи.       После позднего обеда за большим крепким деревянным столом, сумевшим вместить в себя прыткость и энергию четырнадцати человек, — большая часть, конечно, пришлась на детей — они отправляются в зоопарк. Родители берут детям мороженое, и Чонвон сразу с порога тоже покупает себе — ведь почему нет? Он — самая важная персона на свете. Ну, это он так считает. Хисын бы с ним поспорил.       Они навещают коз и овечек, от которых Хисын в восторге, кормят осла и любимую ламу Джея, к которой он прикипел ещё с прошлой поездки; пробираются мимо клеток с дикими животными, у которых Хисын невольно прижимает булькающего Джиу к своей груди сильнее, хотя, на самом деле, ему их больше жаль. Они проходят по стелющейся вдоль леса экотропе, чтобы взглянуть на кабанов и покидать им с мостика капусты и моркови, возмущаясь тому, как самки отбирают подаренную еду у малышей. Грэйс и Софи кормят верблюдов, немного опасаясь, что они плюнут, но никто (кроме Джея с Чонвоном) и не подозревает, что, на самом деле, этим промышляют наглые альпаки, одна из которых громко фырчит и плюёт на куртку Сонхуна, когда он не даёт ей добавку корма.       Сонхун бранится нецензурными словами, смахивая вязкую животную слюну со своей дорогой, пошитой на заказ джинсовки, Джеюн смеётся, снимая это на видео, а Хисын наблюдает за ними и чувствует любовь. Хотя раньше даже не думал, что узнает, что в его понимании означает это слово.

⊹──⊱✠⊰──⊹

       — Может нормально поговорим? — устало бормочет Сонхун, косясь на падчерицу, что залезла к нему на диван. День уже близится к закату.        — Может, подерёмся? — лепечет Софи, с превеликой радостью вынуждая сердце Сонхуна, ухнув, приземлиться где-то в желудке с глухим стуком. Он потрясённо моргает:        — Что сделаем?        — Может, пукаем? — беззаботно лепечет Софи, глядя на него. Она счастливый ребёнок. — Попердим, попукаем, покакаем?       Сонхун пытается выбрать между «что», «извини» и «иди поспи», но не может выдавить из себя ничего, кроме жалкого: «Эм.» Он несчастно отводит взгляд, чтобы столкнуться с посмеивающимся Хисыном, что, оскалив жемчужно-белые зубы смешливо, натирает посуду потрескивающей от мыла губкой и поправляет сидящего в нагрудной переноске для детей булькающего Джиу, а Джеюн явно едва смех сдерживает, осторожно перебирая шампуры.        — Ну… — фырчит он. — С этим к отцу, родная.       Но Софи упорно продолжает гнуть свою линию. — Пукаем! Какаем! Пукаем! Какаем!       Сонхуну хочется провалиться сквозь землю и сбежать от этой ситуации. Кажется, ему приходится изо всех сил сжимать полные гладкие губы, чтобы не выдать себя смешком, а Джеюн уже неприкрыто смеётся, прикрыв лицо рукавом. Действительно, воспитание отца, не иначе.        — Писяем?        — О, тут ещё откуда-то «писаем» взялось, — ненавязчиво комментирует Хисын. Одна из толстых бровей Сонхуна, собранная из тёмно-каштановых волосков, выгибается элегантной дугой:        — «Писяем»? И что, это тоже смешно для тебя?       Очевидно, его вопрос задевает Софи, и девчушка, всерьёз почесав свою аккуратно причёсанную папой голову, отвечает со всей ответственностью: — Нет, «писяем» не очень смешно. Но пукать смешно! — и смеётся заливисто. — Я пук!       «О, Господи, иди на хуй», — бормочет Сонхун в крышку пивной банки безо всякой злобы, прежде чем сделать глоток. Грэйс, на удивление, подобные шутки не веселят: претерпевающая поражение, ставшее результатом очередной неудачной попытки собрать башню из привезённых ими из дома кубиков, она кричит Софи:        — Заткнись!       Её младшая сестрёнка, глубоко обиженная — а может и нет — подобный приказом, высовывает язык:        — Нет!        — Я тебя сейчас ударю!        — Тогда я на тебя насру!       Хисын агрессивно потирает влажной от мытья стаканов ладонью лицо в попытке сдержать рвущиеся наружу смешки, а сквозь маленькие пухлые губы игриво сверкает слюной невольно высунутый кончик языка. Сонхун уже смирился с воспитанием Джеюна и даже не удивляется, откуда двухлетняя соплячка знает такие слова — лишь потирает переносицу, когда малышки начинают драться на ковре, а старший альфа, в свою очередь, хмыкает, скосив глаза к супругу:        — Ты разве не будешь их останавливать?       Хисын приглаживает редкие маленькие волосики на голове Джиу с абсолютно странным лицом. — Без комментариев.

⊹──⊱✠⊰──⊹

      Хисын забирается под одеяло между крепкими фигурами мужей, срывая с губ выдох с расслаблением и небольшим наслаждением. Его тонкая фигура обёрнута в милую розовую ночнушку бэбидолл кроя с тонкими непышными рюшами чёрного цвета, обрамляющими лиф, и покоящимся между чашек шёлковым бантом с длинными завязками. Его грудь распирает лиф, а под и без того коротким подолом спальной одежды, вероятнее всего, ничего нет — Хисын не любит надевать бельё на ночь, это стесняет его. Пончик ленится на постели, практически сливающейся с его шерстью, практически неподвижно.       И, в подобном амплуа, Джеюн и Сонхун чувствуют себя немного… недостаточно в лишь спортивных штанах. Что уж там говорить, они всегда ощущают себя затемнёнными на ярком фоне Хисына. Хотя, казалось бы.        — Ты оставил Софи одну на первом этаже?        — Я оставил её с Грэйс, — устало бормочет Хисын. — И строго-настрого запретил включать воду. Вообще, когда я только поднялся, я хотел спуститься обратно, но потом оглянулся на это лестницу и понял, что не очень-то я и хочу спускаться, — альфы фырчат практически в унисон. — Сейчас я спущусь, просто надо было упасть на кровать хоть на минуту. Так ноги что-то болят, прям не могу…        — Мы много ходили сегодня, — соглашается Сонхун.       Они сдвинули две полутораспальных кровати в одно широкое лежбище, а ещё пришлось с подачи крайне настойчивой просьбы Хисына выманивать у руководства младенческую кроватку, чтобы Джиу можно было спокойно положить в родительской спальне — хотя он сделал акцент на том, что предупреждал о семимесячном ребёнке, когда бронировал коттедж по телефону.        — Боже, хоть бы посмотреть на себя, — Хисын приглаживает вымытые серебристые локоны платинового блонда, смотрясь в камеру на экране телефона. — А то даже зеркала в комнате нет!        — Ты в своём уме вообще такие вопросы задавать? — бурчит Сонхун себе под нос. — Это тяжёлый люкс, тяжелейший.        — Согласен, — мычит Джеюн, всё ещё развеселённый забавным интерьером домика. — Только одно зеркало в ванной, и то не в полный рост. Хоть на пятки свои посмотреть, а то совсем уж печально выходит. Но скажи спасибо, что туалетная бумага есть. А то они могли просто дерево в туалет выбить, и мы бы пользовались листьями.        — Не подавай им идей! Надо найти дизайнера этого домика и ноги ему оторвать.       Судя по тону Хисына, он на это настроен. Джеюн тянет широкую улыбку: — Может, руки?        — Да хоть бы и руки. Ну просто, какой человек ещё не делает зеркало в комнате? Ты просто не знаешь таких людей!       Сонхун целует омегу в висок, а Джеюн ненавязчиво играет с его грудью, игриво перекатывая её в руках, словно это для него какое-то развлечение, и это то, за что Хисын их любит: они очень прямолинейные, — под стать ему — и с ними ему не нужно думать о том, чтобы расслабиться; он делает это невольно. Он оставляет мягкие, сладчайшие поцелуи на полных губах их обоих, прежде чем подняться.        — Жду, пока вы научитесь нормально конфликтовать. А то чё я один всё делаю.       Он одёргивает подол своей милой ночнушки, и Джеюн оглаживает его фигуристый стан голодным взором, мимолётно облизнув губы, а Сонхун хрипло хмыкает.        — Не волнуйся, когда-нибудь мы научимся быть полезными.       Хисын усмехается, оглянувшись через плечо. — Я запомню эту фразу.