Дым и виски / Smoke and Whiskey

У нее болела грудь, но не от холода. Прошло семь лет с тех пор, как ее нога последний раз ступала в маггловском Лондоне. Она не могла объяснить, когда именно все изменилось. Все, что она могла вспомнить, это изолирование и отстранение от мира, который она знала, будучи ребенком. Сначала все происходило медленно. Основу заложили ее родители. Они ненавидели ее. Если бы ненависть была достаточно сильным словом. Есть ли слово сильнее ненависти? Презрение. Отвращение. Ни одно, ни другое не подошло. Кто мог бы любить человека, который перевернул ваш мир вверх тормашками только для того, чтобы разрушить вашу личность ради того самого мира, частью которого вы недостойны быть? Непринятие жалило, но она знала, что это все исключительно из-за выборов, которые ей пришлось сделать в семнадцать лет, когда ее втянули в войну, о которой она не имела ни малейшего понятия. Она не могла винить их, по правде говоря. Затем появился Рон. Он так и не смог с легкостью погрузиться в мир магглов. Он чувствовал себя не в своей тарелке. Он ощущал себя идиотом. Уязвимым. Неизвестным. Невидимым. Если и есть что-то, чего Рон не может вынести, так это быть невидимкой. Пребывание в маггловском мире вернуло бы его в те дни, когда он постоянно был чьей-то тенью. Когда он постоянно отставал на два шага в игре, которая разворачивалась вокруг него. Нет, маггловский мир явно был не для него. Он скучал по популярности, которая от него исходила, когда он прогуливался ранним утром по Косому Переулку или щеголял по залам Министерства. Он ненавидел быть вокруг них. Вокруг магглов. Люди любили ее. Он не понимал, почему она настаивала на том, чтобы самые простые вещи делать "маггловским способом". Он закатывал глаза, когда она стояла на кухне, держа нож или убираясь вручную вместо того, чтобы использовать палочку. – Это практически варварство, Гермиона. Тогда она останавливалась. Это происходило медленно, конечно, – изменения, незаметно проникающие в их жизнь. Она совершенно перестала видеться со своими родителями. По словам их целителя, встречи с ней принесут больше вреда, чем пользы. Они не могли вспомнить свою жизнь до того, как она вырвала себя из их памяти. Но они знали, что ненавидели ее за это. То, что она не видела своих родителей, было больше похоже на облегчение, чем на потерю. Беспокойство, появляющееся каждую неделю при виде их лиц, смотрящих на нее стеклянным взглядом, стремительно доводило ее до панических атак. До таких панических атак, что едва они выйдут из-под контроля, ее магия начинает вырываться через поры ее кожи, взрываясь вокруг нее. Так и случилось в ее квартире. С переездом к Рону она должна была что-то обрести. Это было чем-то вроде достижения. Еще один шаг вперед в том направлении, которое указывал им мир. Но это было похоже на поражение. Все остальное исчезло вскоре после этого. Походы в местные маггловские бакалейные лавки. Тихие утренние посиделки в ее любимой маггловской кофейне. В той, куда ее водил отец, чтобы дождаться открытия Косого Переулка. Прогулки в парках во время обеденного перерыва. Посещение местной библиотеки, где она читала о магии другого рода, написанной на бумаге и напоминавшей ей о днях, когда она хотела такой жизни. До того, как она узнала, что это в действительности означает. Семь лет. Тот факт, что Рон был чистокровным, совсем вылетел из ее головы, когда острые углы его предрассудков начали пробиваться сквозь бархатное покрывало благосклонности. Все началось с мелочей. Ему не нравилось, как она укладывала волосы. Расчесывание сделало их слишком кудрявыми, а шампуни и кондиционеры магглов не пахли ничем знакомым. Он бесконечно жаловался на ее маггловское радио и музыку, которую она слушала. Будь то классическая оркестровая пьеса или "I Want to Hold Your Hand" в исполнении The Beatles. Он не понимал ее любви к маггловским книгам, почему она предпочитает читать о магических мирах, которых не существует, когда есть реальный мир. В конце концов она начала заниматься тем, что делает ее счастливой, наедине, чтобы не нервировать его. Пока он не увидел ее, взбивающую тесто для торта на его день рождения. Скандалу суждено было случиться. - Зачем ты так упрямишься и все усложняешь, Гермиона? - лицо Рона стало таким же рыжим, как и его волосы. Маленькая вена на его лбу пульсировала с каждым словом. Гермиона вздрогнула, когда он рявкнул на нее. - Ты волшебница или нет, Гермиона? Почему тебе нужно вести себя как эти... Эти... Она наконец повернулась к нему лицом. - Как кто, Рональд? Магглы? Полукровки? - О, да отвали, Гермиона! - усмехнулся он. - Только ты можешь затеять ссору вроде этой за день до моего дня рождения. - Я ничего не затевала, Рональд! Я просто хотела испечь тебе торт. Своими руками. С любовью. - Я не хочу такой любви, Гермиона! Он замахнулся рукой в сторону столешницы, заполненной мисками с мукой и шоколадом. Заставив миску со свежим тестом для торта взлететь над их крошечной кухней. Гермиона закрыла глаза, пока шоколад капал ей на лоб и глаза, сливаясь со слезами, падающими с ее лица теперь уже к пустой от теста миске, лежавшей у ее ног. Оба стояли по разные стороны стола. Ее голова была опущена, а его глаза смотрели ей в душу. - Я думаю, будет лучше, если ты не пойдешь сегодня вечером со мной в Нору. - Думаю, я с тобой согласна, Рональд. Вздохнув, он обернулся, разглядывая частично разрушенную, некогда чистую, кухню, которую его вспыльчивость покрыла шоколадом. - И... И уберись тут, ладно? Нормальным способом. Я устал от того, что ты не ведешь себя как волшебница в моем доме. Сейчас она ощущала, как гнев нарастает внутри нее. Боль и гнев усиливались в ее груди, грозя взорваться. Она отчаянно сдерживалась, прижимая руки к груди, будто только так можно было удержать разбитое сердце на месте. Он двинулся к ней, чтобы обнять на прощание, как они обычно это делали. Она едва могла сдержать дрожь, пробежавшую по ней, когда он потянулся к ней. Он сразу же отстранился. Она чувствовала его взгляд. Выругавшись, Рон развернулся на пятках и вышел из кухни. Она ждала, слушая сердитые шаги Рона, пока он поднимался по лестнице. Она все еще стояла на том же месте, где стояла во время всей их недавней перепалки. Миска все так же лежала пустая у ее ног. Она слышала, как он шуршит в их комнате наверху. Наверное, собирается на еще одну ночь в Норе. Шоколадное тесто теперь стекало по ее шее. Его шаги становились громче, пока он спускался по лестнице, заставляя ее сердце биться быстрее. Заставляя ее тревожно ожидать, что он ворвется обратно на кухню и продолжит кричать на нее. Вместо этого она услышала, как он идет в прихожую и выходит из дома через парадную дверь, хлопнув ею за собой. Она все еще ждала, прислушиваясь к хлопку трансгрессии. Напряжение ушло с плеч, только когда она услышала, как он трансгрессировал в Нору. Он проведет ночь без нее. Снова. Это не беспокоило ее так сильно, как раньше. Она вытащила палочку из кобуры на руке, после того как осмотрела всю кухню на последствия их ссоры. Шоколад теперь стекал по стенам. - Экскуро, - прошептала она, вычищая шоколад на себе, на стенах и на полу вокруг. С нее достаточно. Она устала. Устала вечно быть недостаточной. Вечно быть недостаточно хорошей для него. В ее груди было теснее, чем ей хотелось бы. Ее дыхание участилось. Неконтролируемое и непрекращающееся. Она не могла замедлить сердцебиение. Ее мучения поглощали ее. День за днем ее дыхание становилось тяжелее. Не легче, как она ожидала. Одиночество временами было невыносимым. Как оркестр в некотором смысле. Например, он подавляет и вплетает вас в мелодию. Или сжигает, как огонь в ее горле. Сметает, достигая кульминации. Неумолимый и не желающий поддаваться. Ноты стучат по клавишам небольшого рояля так же, как сердце стучит в ее груди. Мелодия прошла сквозь нее как приливная волна, которой суждено было погасить последние искрящиеся угольки света в ее душе. Она больше не могла так жить. Она почувствовала, как покидает дом, безудержно и без цели. Ее паническая атака привела ее на путь разрушения. Она пыталась заземлиться, бесцельно бродя по холодным и ветреным улицам Лондона. Ее магия тянула ее. В эти дни она едва держала себя в руках. Так же горело у нее под кожей еще в детстве, угрожая вырваться из ее груди и сжечь все вокруг. Она провела лучшую часть своей жизни, жертвуя последними искрами ее души ради тех, кто окружал ее. Ради Гарри. Ради Рона. Ради ее родителей. Ради маггловского мира, отвергшего ее непохожесть. Ради магического мира, сделавшего то же самое. Пройдя, казалось, несколько часов, она оказалась стоящей перед красивым изумрудно-зеленым пабом с золотыми листьями, в котором были магглы, явно пришедшие после своей повседневной работы, чтобы расслабиться и закончить день с прохладным и пенным пивом в руках. Гермиона никогда не напивалась, но в очень редких случаях она наслаждалась обжигающим ощущением ледяного огневиски, стекающего в горло. Она всегда предпочитала маггловский виски, к ужасу Рона, конечно. Ей нравилась связь между магическим и маггловским мирами, которую они разделили бы в совместной любви к виски. Это было великим уравнителем. Ничто не могло отличить маггла от волшебника в тот момент, когда они крутили виски в своих стаканах. Музыка и разговоры доносились по прохладному весеннему воздуху из маггловского паба к Гермионе. Она стояла снаружи, разглядывая жизнерадостные лица людей, выходящих на мостовую, потягивающих из своих бокалов и оживленно болтающих друг с другом. В этот момент она посмотрела на свои часы. Было почти семь вечера пятницы. Люди, слонявшиеся вокруг бара, были одеты в типичную маггловскую рабочую одежду. Женщины одеты в юбку-карандаш, мужчины были в костюмах с пальто, небрежно накинутым на руку, или с портфелем, лежащим на дорожке рядом с ними. Вот так каждый раз счастливые люди общаются с друзьями, с которыми не было возможности встретиться посреди недели. Коллеги празднуют очередную завершенную неделю выпивкой на закате, прежде чем они непременно разойдутся по домам или позволят толпе унести себя в следующий бар или клуб. Она наблюдала за ними, пока ее любопытство перевешивало ее тревожность перед толпой новых людей перед ней. Теперь она была чужой в этом мире. Она оплакивала мысль о том, что она никогда не пойдет ни в один из этих баров с другом или даже с папой после долгого дня в конце недели. Толкнув двери, она вошла с восторженной мечтательностью, оглядывая маленькое помещение, которое выглядело так, будто вмещало себя больше людей, чем казалось. В помещении сильно пахло разлитым пивом и виски. Струйки дыма, дрейфующие через балки над головой, подавляли ее чувства. Тела толпились вокруг нее, пока она прокладывала себе путь, чтобы встать в очередь из клиентов, ожидающих перед баром. Ей потребовалось время, чтобы она смогла вдохнуть. В ее груди больше не было тяжести и напряжения, что ее удивило. Никто не засматривался на нее. Никто не поднимал брови, потому что она не оправдала их ожиданий. Никто не пытался ее сфотографировать или отвести в сторону, чтобы познакомить со своими жадными кузенами или дядями. Она расцветала в этой анонимности. - Что будешь, дорогая? Этот вопрос вывел ее из задумчивости, она повернула голову и встретилась взглядом с барменом, который смотрел на нее и ждал ответа. - Эм, черт, - прошептала она себе под нос. Она посмотрела на светящуюся стену из сверкающих огней, переплетенных с ползучими растениями и папоротниками, позади него, на которой аккуратно стояло огромное количество разноцветных стеклянных бутылок. Она мгновенно прокляла себя за то, что попала в эту ситуацию. Годы изоляции в магическом мире явно заставили ее мозг сгнить. Ярчайшая волшебница своего поколения даже не может заказать чертову выпивку. Впервые за много лет она общается с магглом и бледнеет от чего-то такого простого, как обычный вопрос, что она будет пить. Виски, конечно! У магглов есть виски, идиотка. - Эм... Какой виски у вас есть? Бармен подозрительно посмотрел на нее из-под густых бровей, прежде чем начал перечислять названия, которые не имели для нее никакого значения, беспорядочно жестикулируя в направлении бутылок, стоящих позади него, наполненных, видимо, разными видами виски. - Те, что наверху, будут немного дороже. Почти все они стоят больше пары сотен соверен. Гермиона безучастно смотрела на него. - Соверен (разг. "quid" - прим. пер.)? - спросила она. - Фунтов, дорогая, фунтов ("pounds" - прим. пер.), - вздохнул бармен, качнув головой в ее сторону. - Ты иностранка или что-то типа того? Она непонимающе смотрела на него. Ужас пробежал по ее спине как лед, когда она осознала свою ошибку. Она выросла в маггловском мире в семье магглов. И все же сейчас она вела себя как неуклюжие и глупые чистокровные волшебники, которые никогда не были в маггловском Лондоне и не пытались заказать чертов напиток, ошеломленные возможностями и без капли маггловских денег в поле зрения. Она чувствовала себя такой глупой. Она почувствовала, как в ней снова нарастает паника, пока она пытается отойти от бара. С поднятыми руками она качала головой, извиняясь. Дрожа и пошатываясь, она пробормотала извинения и начала отступать, пока задняя часть каблука не зацепилась за барный стул, и она не споткнулась, теряя равновесие и намереваясь упасть в толпу позади нее. Ее нога наткнулась на что-то твердое, и она закинула руки за спину, чтобы не упасть. Она приготовилась падать. Она привыкла либо ловить себя, либо поддаваться неизбежному. Но пол, к которому она стремилась, так и не появился. Вместо этого две руки сжимали ее над локтями, а пальцы схватили ее за руки, крепко удерживая от холодного деревянного пола. Когда руки потянули ее обратно, она открыла глаза, встречаясь с самой невероятной и неожиданной парой глаз, которые она никогда не предполагала увидеть снова. Он смотрел на нее, пока она находит опору, отпуская его руки, затем сделал небольшой шаг назад в непосредственной близости от нее. Она знала, что будет правильным поблагодарить его, но не могла. Вместо этого она молча стояла, не двигаясь. Ее рот открывался и закрывался в попытках выдавить слова, давящие горло смертельной хваткой. Его глаза с опаской изучали ее лицо, словно ожидая, что она скажет все, что должна. Что бы он ни увидел на ее лице, казалось, оно сказало ему все, что нужно. Он склонил голову в ее сторону в знак признательности и начал подталкивать ее спиной к барной стойке. Он держал руку позади нее, направляя ее вперед и защищая от толпы позади нее. Она смотрела, как он двинулся вперед и поднял палец в сторону бармена, привлекая внимание человека, который до этого пытался обслужить ее, прежде чем она выставила себя дурой. Все вокруг нее, казалось, ускорилось, тем не менее время шло чрезвычайно медленно. Ее разум не мог переварить то, что она видела, - Драко Малфой общался, временами смеясь, с тем же самым магглом, которому она не смогла сказать и двух слов. Ее мозг стал слабым и медлительным за годы изоляции и одиночества. Мир двигался дальше без нее, пока она забилась в уголок с нагноившимся чувством вины и травмами. Она смотрела, как он протянул банкноту через деревянную стойку, чтобы обменять ее на невысокий стакан жидкого золота. Ее разум столкнулся с реальностью, когда мальчик, который когда-то относился к самому факту ее существования с презрением, повернулся к ней и вложил стакан в ее руку. Она прекрасно осознавала, что его рука все еще обжигала ее спину, пока он придерживал ее, однако больше никаких соприкосновений не было. - Хорошего вечера, Грейнджер, - промурлыкал он ей в ухо, мягко проходя мимо нее. Его грудь задела ее плечо, унося ее тело по инерции к выходу. Она подошла к ближайшему столику, мягко устроилась на барном стуле и изо всех сил старалась не оглядываться в сторону удаляющейся фигуры Драко Малфоя. Ее хватило ненадолго, прежде чем она проиграла эту битву и позволила себе осмотреть помещение в том направлении, куда он ушел. Там, в противоположном углу крохотного, переполненного бара. Он стоял за столиком, прислонившись спиной к стене, в самой неожиданной компании. Там сидели ее старые одноклассники, Паркинсон, Забини и кто-то, кто был на год старше ее, чье имя она не могла вспомнить. Все они непринужденно болтали и смеялись с группой магглов, которые, по всей видимости, не обращали внимания на то, что сидели среди четырех человек, презирающих сам факт существования магглов всего шесть лет назад. Она не видела их много лет, с момента завершения судебных разбирательств после Битвы за Хогвартс. Она давала показания на каждом судебном процессе. Не то чтобы против своей воли, но она внесла свой вклад по просьбе Гарри. Отрекаясь от историй, за которые боролась, чтобы похоронить себя в глубокой рецессии своего разума. Каждый момент того дня в Малфой-мэноре, извлеченный из ее памяти и выставленный на обозрение каждому члену Визенгамота. Ее травма и боль, выставленные напоказ. Каждый мог посмотреть. Конечно, это сработало. Ни один волшебник не мог устоять перед Золотым Трио, объединившимся ради детей, вынужденных участвовать в войне, в которую никто не имел права их втягивать. Были они из семьи Пожирателей смерти или нет. Она выставила страдания, ненависть и боль перед всеми. Затем развернулась и ушла, оставив все это позади. Все, кроме милосердия. Она защищала слизеринцев, но не была готова простить их. Она еще немного постояла, наблюдая, как легкий осадок покрывает стенки стакана и сам напиток, пока она бесцельно крутила стакан с янтарной жидкостью. Время от времени она поглядывала сквозь завитки своих волос на некогда мальчика, теперь мужчину, словно нашла головоломку, которую еще не разгадала. Она почувствовала, как нежные искры ее разума возродились, пока она раздумывала над сценарием, разыгрывающимся перед глазами. Драко Малфой уже не был тем, кем был много лет назад. Этот факт стал очевидным во время общения, которое не продлилось и несколько минут. Всего лишь обменялись парочкой слов. Факт, перевернувший все, что она знала об этом мире. Как будто он мог слышать ее безумные мысли, его голова медленно повернулась в ее сторону, пока его глаза наконец не встретились с ее. Глубокие бассейны серебра и пепла сейчас врываются в ее душу, обнажая. Уголки его рта слегка приподнялись, едва он поднял свой стакан в ее сторону и затем повернулся обратно к столу, когда все расхохотались. Его ухмылка превратилась в улыбку, когда он засмеялся в стакан. Ее сердце болело за маггловский мир. И вот он, мужчина, которого она ненавидела. Процветает в этом мире. Гермиона увидела достаточно. Выпив весь стакан виски, она прошла через полный бар, позволяя жжению в горле отвлечь ее от горящих уголков глаз, когда она вышла за дверь.