Бесстыжие кошмары

Игги Милкович постоянно видит кошмары с заковыристым сюжетом, ведь его сон редко бывает достаточно глубоким, чтобы обеспечить бодрость в течение дня. Если только сразу после пробуждения не примет стимуляторы, Игги флегматичен, как осенняя муха. Его не волнует своевременная смена постельного белья, приобретение ортопедического матраса, берушей, плотных штор для спальни; он не надевает пижаму и не успокаивается стаканом тёплого молока на ночь. Игги хватает того, что он периодически травит клопов. Это — верх его заботы о собственном жилище! Для себя же он старается и того меньше: просто следует формуле «закинуться сиалисом, вздрочнуть и полирнуть рафинолом», после выполнения которой неизбежно начинает зевать. Порой Игги не понимает, что давно голоден, а потом, вспомнив, когда в последний раз жевал что-то, кроме сигаретного фильтра, объедается до тошноты. Особенно если сбывает на улице не все самокрутки с секретом и кое-что скуривает сам. В любом случае пиво, чипсы, соус барбекю и пицца составляют основу его диеты, не способствующей здоровому сну. Бывает, Игги настолько подтаявший, что отключается на полу ванной, в обуви и верхней одежде, однако так и не выпустив из рук заряженный глок (хорошо, если на предохранителе!)… Тогда Игги снятся дикие вещи, вроде того, что на свидании с красоткой в модном кофешопе он пробует марихуановый брауни, а вместо какао в составе — состриженные волосы из его редкой бородёнки. Той самой, которую Игги безуспешно пытается отрастить последние лет десять. Он осознаёт, что все вокруг наблюдают его гладкий, бледный подбородок, похожий на локоть упитанного младенца, и чувствует себя более голым, чем кот породы сфинкс в январские морозы. Игги часто просыпается в липком поту, в очередной раз пережив во сне страшную несправедливость: в рамках расследования какого-то громкого убийства на почве ненависти, к примеру, чернокожего, ВИЧ-положительного трансгендера-иммигранта копы находят у Милковичей целый шкаф незарегистрированного оружия — от огнестрельного до холодного — и арестовывают не Терри, то есть главу преступной ячейки, а всех его детей! Знакомый с детства и почти ровесник Игги, ставший полицейским, Тони Маркович, сочувственно качает головой, протягивая через решётку пончик в йогуртовой глазури. — Микки отвечал за чистку стволов, — зачитывает показания подозреваемых Тони. — Похвально! Я всегда чуял в нём аккуратиста. Увы, из-за этого же отпечатки Микки — чётче некуда. А ты, Игги, наследил пальчиками на каждом сраном куске арматуры потому что работа в перчатках — как ты там выразился — не твой профиль? Пойми меня правильно, ваш родитель может сожмурить полрайона и оставаться на свободе до тех пор, пока вы так удачно подходите на роль виноватых... Пожалуй, чаще, чем полиция в ночных кошмарах Игги фигурирует насилие без наказания. Однажды Игги снится воркующий, на редкость довольный голос Микки и как ему вторит другой, тоже мужской и удовлетворённый. Хихикнув от неожиданности, Игги переворачивается во сне на правый бок и натягивает на голову куртку. Так удобнее. Всё, чего он хочет в этот момент — никому не мешать, и чтобы ему не мешали тоже. На случай, если (а вдруг) счастье Микки происходит на самом деле. Но суть кошмаров в том, что они должны пугать, и потому отец Игги вполне логично вклинивается в мирный сон. Терри Милкович взбешённо кричит на фоне звуков ломающихся костей: — Мой сын не станет спидованной обезьяной! А потом кто-то явно пытается сбежать из их дома. Само собой, безуспешно, — беглец остановлен чавкающими ударами тяжёлого, тупого предмета, наверное, в лицо. Затем отец кому-то звонит, вскоре хлопает входная дверь, ритмично скрипит диван, до слуха периодически выпадающего из этой драмы Игги доносятся всхлипы и почему русская ругань, а потом нос Игги улавливает запах крови. Просыпается он оттого, что через него, лежащего на кафеле, переступает Микки, весь в чёрно-фиолетовых гематомах, и забирается под душ, чтобы провести там пару часов. «Худшие кошмары основаны на реальных событиях», — думает Игги, с огромным усилием поднимается с пола, отгоняет от себя воспоминание о засохших кровоподтеках на худеньком теле их с Микки, Мэнди, Колином и Джейми матери, долго чешет темечко, глядя в запотевшее зеркало, а после, не произнеся ни слова, потому что Микки не заинтересован в разговорах, приносит в ванную упаковку пива из холодильника и большое, чистое полотенце. Конечно, Игги никому не рассказывает о случившемся, хотя Колин, вероятно, догадывается. Ведь именно Колину принадлежит фраза, произнесённая буквально на днях, пока они с ним, Микки и их кузеном выносят из богатого особняка антиквариат, а за рулём неприметного фургона ждёт Йен Галлагер, указавший на этот дом как на лёгкую мишень для воров: — Слышь, чё, малой… — шепчет Колин, состроив хитрую гримасу. — Я, это… готов яйца свои в ломбард прозакладывать без последующего выкупа, если Мик только что не засосал в тачиле рыжего пацана! Теперь Игги знает, что это никакая не шутка и даже не привет от непомерного, многолетнего употребления галлюциногенов кустарного производства. «Лучше бы батя не был в курсе», — делает очевидный вывод Игги, но влезть в усложнившиеся отношения Микки с отцом не решается. Он предпочитает принять валиум с феназепамом, запить скотчем, по-быстрому снять напряжение с помощью силиконовой вагины и, для разнообразия, как следует выспаться.