Я бью тебя в своё лицо

— Из этого следует, что каждый ответственен за тех, кого взял под своё крыло, поэтому…— Молоденькая учительница по литературе рассуждала над книгой какого-то алкоголика, если судить по тому, кем являлись писатели того времени.       Она говорила от себя, почти не заглядывала в учебник, жестикулировала, казалась такой живой, будто её в самом деле трогает произведение, но её глаз коснулась тень усталости. Она мало спит, мало отдыхает, она хочет выпустить их 11 класс и уволиться с чистой душой. Переехать в другой город, чтобы дать ребёнку шанс на счастливое детство подальше от этой грязи, чтобы он никогда не знал, кто его отец и что он сделал.       Хэнк сидит на самой ближней к учительскому столу парте и видит всё это в её глазах. Ольга Васильевна устала обращать внимание на неуважительные выходки ребят, поэтому ведёт урок только для заинтересованных, не напрягая голос. Борис от одноклассников вообще-то не отличается, тоже не слушает, он смотрит. Следит за каждым движением нежных рук, за милыми кудрявыми волосами, в которые хотелось зарыться и плавиться от запаха сладкого шампуня.       Слушать Ольгу он будет один на один, сидя в ее ипотечной квартире, пока в соседней комнате сидит ребёнок. Полностью залипнуть не получается из-за чувства, что спину прожигают взглядом.       У Кисы от злости желваки под тонкой кожей ходуном ходят, а почерневшие глаза сверлят дыру в Хэнке. Мир сузился до одного мутного пятна за первой партой, всë вокруг потемнело, обесцветилось и потеряло всякий смысл. «Уëбок-мразь-тварь-гнида-ментовская, » — крутится в голове по кругу, расширяясь в геометрической прогрессии, вытесняя Тихий Дон с его нытиками и шлюхами.       Че он там, засмотрелся на Ольгу Васильевну? Сидит, глазки строит, когда Мел на аппарате жизнеобеспечения лежит. Их лучший друг, поэтичный ранимый Егорка, овощем валяется и срëт под себя, а у ментëныша в голове только мысли присунуть дуре с прицепом.       Атмосфера вокруг последней парты угнетающая и тяжёлая, вот-вот герань на подоконнике завянет. Одноклассники уже научены опытом: те, кто попадают в доступность траектории полëта стула, стараются даже не смотреть в сторону Кисы, лишний раз не двигаются. Кисе плевать на всех вокруг, у него злость и зубы скрипят только от одного конкретного уëбка. От груди по всему телу разливается горячая ненависть, нашёптывает с левого плеча всякие мерзостные планы по истреблению объекта гнева. Самое противное — сейчас нельзя лезть на рожон, под них всех копает нюхач из столицы, лишний раз дëрнешься — и майор Хэнкин уже не сможет прикрыть, разведëт ручками с выражением вроде «а я же говорил». Киса презирает их всех, всю эту династию белобрысых ментов с ангельскими лицами.       Звонок перебил мысли о кровавой расправе над Борей, Ваня срывается с места и быстро вылетает из кабинета, от души выбив дверь с ноги, только штукатурка с потолка не попадала. Если бы кто-то стоял по ту сторону в коридоре, наверное, расшиб бы себе лоб. Кисе всё равно, у Кисы одно желание — убежать куда подальше и вмазаться какой-нибудь дерьмовой химией, наплевав на всех и сразу. Для него одного этих чувств слишком много, чтобы суметь справиться без вспомогательных веществ. К счастью для мира, денег ему хватит только на одну банку Жигулëвского.       Ваня забегает в пустующий спортзал, проскальзывает на свежевымытом полу, остервенело срывает рюкзак, кидает в сторону и что есть силы пинает баскетбольный мяч. Грохот стоит на весь первый этаж.       Ольга Васильевна обеспокоенно посмотрела вслед убегающему Кислову. Она знает, что Ваня водится вместе с Борей, поэтому спросила глазами, что случилось, перебирая холодные пальчики от волнения. Хэнк собирается нарочито долго, немного мнётся и подходит ближе, когда в кабинете они остаются одни. — Ольга Васильевна, все в порядке, вы тут ни при чём, у него такое бывает, — желание защитить учительницу от самокопания победило над робостью. Он не хотел, чтобы она думала о том, что Ваня сбежал из-за её душности. Наверное, это всё-таки одна из причин его побега. — Борь, у него это «бывает» уже месяц, иди за ним, — И он очарован печальными глазами, и он пойдёт за Кисой с толикой радости, потому что так сказала его кудрявая принцесса. — Да-а… Я так понимаю, сегодня как всегда, в полвосьмого? — Она кивнула и принялась собирать свои вещи.       Боря знал, где сейчас Киса, потому что частенько был свидетелем его агрессивного вандализма над школьным имуществом. Ваня не злится просто так, но причины порой надуманные, не имеющие связи с реальностью или просто неактуальные. Он ненавидит за предательство, за сожжённую дотла базу, за его отсутствие на роковом для Мела празднике. Он злится на всё, что связано с Хэнком, в разные периоды отдавая предпочтение какому-то основному мотиву. Раньше Хэнку удавалось попасть точно в нужную причину среди сотен других, но после распада Чёрной Весны — это стало почти невозможным.       Последний урок остался позади и все школьники сбежали кто домой, а кто на очередную обрыганную вписку, пятница же. Поплакали, потряслись несколько дней после трагедии на дне рождения Анжелки и снова-здорово, будто жизнь ничему не учит. Последних окрылённых счастливцев Боря проводил взглядом, уже подходя к закрытым дверям спортивного зала. Киса сидит на скамейке, выглядит предельно спокойным, только в двери вмятина, а всевозможные мячи раскиданы по периметру. Солнечные апрельские лучи пробиваются сквозь защитную сетку на окнах, пыль витает в воздухе как светлячки. Одурманенный светлыми глазами Ольги и предстоящим дополнительным занятием, Хэнк на чуть ватных ногах подошёл к Кисе. Встал напротив, руки скрестил на груди. — Ты чё снова начинаешь? — Ваня голову опустил. Хэнку очень обидно, что он не может его прочитать как раньше.       Злится, пинается, но в глаза не смотрит, ни разу не заговорил с ним за это время. Только кажется, что всё хорошо, с чистого листа жизнь начал, так появляется чучело бешеное, в душу плюёт и уходит. Ему может испортить день только один человек. Всегда только Ваня.       Наруто Киса не досмотрел, не хватило терпения, но он точно помнил такую технику, как Аматерасу — проклятый чëрный огонь, который невозможно потушить. Он будет гореть столько, сколько нужно для полного стирания объекта с лица земли. У Вани душа, оказывается, большая была, вот она и горит проклятым пламенем злобы уже месяц без перерывов на отдохнуть или покурить. Каждый день с момента пробуждения и до засыпания. Иногда даже во сне его преследуют кошмары об их дуэли с Борей, где заканчивается так, как должно было изначально — два пистолета, один труп. Именно поэтому Киса не начинает, Киса продолжает, его выворачивает и колотит от силы непрекращающихся эмоций, он не знает куда деть всю ненависть, во что еë вылить. Все свои последние деньги он оставил у непроверенных барыг в поиске отдыха от чувств, но заначек больше нет, он остался наедине с собой. Голова опущена, ладони покалывает сжать в кулак и уебать Хэнку за всë хорошее, что выжжено на месте обугленных досок базы.       Хэнк мусорнулся, он крыса и предатель. На подошвах его кроссовок размазана их дружба, каждый счастливый момент он смешал с грязью.       Кису тошнит от Хэнка. Он сплëвывает густой харчок на кроссовки адидас, где рядышком разводом осталось последнее хорошее воспоминание. Хэнк молчит, Киса выходит из спортивного зала, закинув на плечо рюкзак, оставляя за собой грязные следы. Дверью хлопнул с грохотом.       Мел в больнице, Генка чёрт знает где, из этого следует, что у Бори никого не осталось кроме Кисы. Киса в таком же положении, как бы он не пытался заполнить зияющую чёрную дыру в груди после распада их клуба жалкой имитацией жизни — вписками и случайными связями. Его воротит от Хэнка с каждым днём всё сильнее, это больше походит на аллергию, чем на праведный гнев.       Хэнкин остался один в спортзале, со смачным плевком на кроссовках, которые только утром почистил. Светлячки превратились в обычную пыль, солнце уже не кажется таким ярким. Боря — недопонятый ребёнок из семьи строгого мента, где должное воспитание возвышалось над любовью. Родители вспомнили о том, что детей надо не только ругать слишком поздно, у Хэнка уже было их разношёрстное ОПГ, а у Оксанки спорт, команда и соревнования. Они привыкли получать внимание, любовь и заботу из других кругов. Хэнк изнывал, он цеплялся за все взаимоотношения, даже пагубные для самого себя. Он так сильно дорожил их братской связью в Чёрной Весне, что способен спустить на тормозах Ванины выебоны длиной в месяц. Хэнк никогда не признает, что его гордость кончается там, где чёрными глазами сверлит Кислов. — Уёбок ты, Киса.       Не хотелось ничего, даже идти к Ольге Васильевне, но спасовать он не мог, уговор есть уговор. К вечеру Хэнк был готов грызть гранит науки, а кроссовки были почищены второй раз. Ольга отвлекала его очередным заданием из ЕГЭ, своими серыми глазами, приятным чаем, но из головы не выходил образ злой королевы драмы. На сколько ещё хватит Кислова и его злобы? Чем он занят в свободное от ненависти к Хэнку время? — Боря, ты не тут. Соберись, пожалуйста, за это задание дают шесть баллов. Будет обидно, если тебе не хватит именно их для поступления, да? — В глаза заглядывает, призывает к внимательности.       Боря головой мотает как болванчик и пытается очистить сознание. Не получается. По истечении положенного времени Хэнк ушёл, расстроенный собственной невнимательностью. Дома отец опять устроит допрос, почему он вечно недовольный, почему не ссытся от счастья, потому что у него есть всё: крыша над головой, что обуть и чем поужинать. Выслушивать это каждый раз невыносимо. Хэнк не торопится домой, идёт в противоположном от него направлении, по тёмным дворам ноги сами несут его к тому, что осталось от базы. Место отдалённое, домики под съём поблизости заброшены, никто здесь кроме них особо не ошивался, а за кронами деревьев столпа дыма, наверное, видно не было. Никто пожарных не вызывал, всё сгорело дотла. Обугленные доски под ногами хрустят и рассыпаются в труху. Курить на пепелище очень символично, сигарета за сигаретой заставили ощутить горечь в гортани, тяги не бархатные.       Самолёт как стоял, так и стоит. Величественный чёрный силуэт на фоне тёмно-синего неба манит к себе, и Хэнк не в силах противостоять. Упав на обшарпанное сиденье и включив фонарик, он мельком осмотрел всё вокруг. Когда Гендос скрывался здесь, он, как оголодавшая по ласке псина, кидался на каждого гостя, сходя с ума от радости. На полу остались продукты его жизнедеятельности — раскиданные бутылки пива, пустые контейнеры из-под еды и горы бычков. Картина увиденного создаёт впечатление, что Гена отошёл скинуть парашу и вот-вот придёт, отчего на душе скребёт. Хэнк засунул все бычки в бутылки, поставил ровными рядами в носу самолёта, а пустые коробки попрятал под сиденья. Хочется верить, что когда Гендос вернётся, он оценит его старания и сам выкинет свой мусор. Точно он не оценит то, что они с Кисой до сих пор на ножах.       Набрав знакомый номер, Борис поднёс телефон к уху, но гудков не последовало. Киса, серьёзно? Чёрный список? Тебе, что, двенадцать?       Кислов любил голосовые сообщения, но на данный момент точно не от Хэнкина. Не надеясь на удачу, он открывает Телеграм и находит диалог. Здесь почему-то не заблокировал, слева от «Киса» в маленьком кружочке глупая фотография, он в сети. Может, Ваня ждал, когда Хэнк сделает первый шаг к примирению? — Хочешь поговорить, то иди на ба… самолёт. Либо сейчас всё решим, либо… да чё либо. Не знаю, короче, ты понял, — отправил и сразу же вышел из диалога, нервничая. Раньше бы он прибежал.       Сообщение прослушано чуть ли не секунда в секунду. Киса не мечется в раздумьях как кисейная барышня, он не продумывает диалоги наперëд, он вообще не думает. Мозг отключается на моменте, где Хэнк запнулся на слове «база», и уходит в отпуск на неопределённый срок. Жигулëвское бурлит в желудке, ударившее по голове с голодухи, а глаза застелила пелена. Хэнк стоит на ринге с огромной красной тряпкой в руках и с завязанными глазами.       Ваня подрывается, одевается наспех. Антон что-то на кухне вякает, мама обеспокоенно спрашивает, куда он собирается, но это не имеет смысла, Киса хлопает входной дверью. Желчью в горле засохла их ситуация, с каждым рваным вдохом раздирает внутренности. Он бежит к самолëту, спотыкается двести раз, материт какого-то младшеклассника на самокате, но добегает. Влетает внутрь разъярённым чёрным пятном и с разбега вхуячивает кулаком вскочившему с сиденья Хэнку куда-то в ухо.       Хэнк хотел поговорить? Разговор будет на языке Кисы. — Мразь! — орёт в лицо.       Резкая боль в области скулы наступила быстро, а следующий удар остался за Хэнком. Кислову прилетело точно в челюсть. — Я тебя щас вынесу отсюда, успокойся, Кис! — орёт в ответ.       Кислов не слушал, боли не чувствовал, он повалил Хэнка за ворот куртки на пол. Хэнк не боялся, он был готов к этому. Знал, что Киса его отмудохает, достанет из-под земли, но обязательно найдёт. Боря дружелюбно предложил свои координаты для избиения.       Киса коленом зажал правую руку, отбиться не выйдет. Два промаха из-за вертлявости Хэнка, один удар куда-то в плечо, ключица подозрительно вспыхнула болью и вот кулак Кислова впечатался прямо в нос Хэнкина. От бушующего адреналина, белобрысый скинул с себя парня и свернулся на боку, хватаясь за кровоточащий нос.       Хотелось сдохнуть где-нибудь в кювете, разогнаться и закончить все это. Похуй на отца, похуй на Ольгу, блять, Васильевну, похуй на Мэла и Гендоса. Похуй на Кису.       Хэнк воет, Хэнку невыносимо видеть костные ошмётки и красную дорожку песка в кошмарах, мучаться от жестоких галлюцинаций, терпеть взгляды Кислова на уроках и переменах, его тычки. Он знает, что мусорнулся, предал, что он подонок последний. У него собственный образ себя соседствует с Иудой. Убийца и предатель, висящий на ссохшемся одиноком дереве с выпотрошенным брюхом, всеми отвергнутый и забытый. — Хочу сдохнуть, я…       Покатились крупные слёзы. Окровавленные, прижатые к носу руки дрожат, на щеке наливается синяк. Он выглядит как ребёнок с плакатов про жертв домашнего насилия, беспомощно и жалко. Хэнк отдал бы всё на свете, чтобы это всё закончилось быстро и без мучений прямо сейчас, на грязном полу самолёта. Чтобы у Кисы магическим образом в руке оказалось ружьё. Сам Киса сидит в смятении, как его скинул Хэнк, не двигается, не моргает, только дышит шумно. Он надеялся на отпор и никак не ожидал увидеть чужую истерику. Вроде, взрослый парень, а трясётся как девчонка. — Почему ты меня не убил тогда? Что тебе стоило нажать на курок? — голос тоже дрожью заходит, срывается, перебивается на всхлипы.       Хэнк бы соврал, если бы сказал, что смог бы себя убить. Не смог бы, никогда. Его какая-никакая, но семья держит. Он только думал, может, представлял после кошмара, как мерно покачивается под водой рядом с режиссёром и барменом. Было намного удобнее отдать возможность в чужие руки, якобы вот, так вышло, не мой выбор.       Киса развернул на спину рыдающего парня и дал звонкую пощёщину, привлекая к себе внимание. Сел сверху и взял за грудки, тряхнул что есть силы. Истерику это немного поубавило, Хэнк только смотрит-смотрит-смотрит большими влажными глазищами, роняет слëзы и рвано дышит через рот.       Слов нет, они должны были быть сформулированы мозгом, но он, как указывалось ранее, в отпуске, поэтому Киса орëт Хэнку в лицо. Всë, что накопилось, всë, что не высказалось, в истошном крике, глотку раздирая до хрипоты. Это не «Чëрная Весна», это «Неуравновешенные, Крысы и Овощи». Кулаки на толстовке Хэнка дрожат от напряжения, сжимая ткань. Голос пропал. — Сука, ненавижу тебя и твоë дешëвое счастье, тряпка ебучая, — хрипит, — но убить бы не смог.       Руки разжимает, бьëт в грудь, откидывая Хэнка обратно спиной на пол и поднимает взгляд наверх, где может быть их кто-то наконец услышал. Обшарпанная обивка потолка самолёта не даёт ответа. — Не за эту хуйню Мел жизнью пожертвовал, — Киса прячет лицо в ладонях. Он сам не знает, что подразумевает под хуйнëй. Хэнка, себя, ситуацию, их нынешние отношения? На самом деле Мэл пожертвовал ни за что, просто так отдал в руки Фортуны самое драгоценное, что имеет и бросил их без инструкции как жить дальше. У Фортуны глаза завязаны, ей нет дела до нескольких жизней подростков в курортном городке.       Киса встаёт, пинает ногу Хэнка и уходит. После приступа истерики у Бори не пропадут надоедливые сны с Игорем, а Киса всё так же будет ненавидеть всё, что в нём есть, начиная с пятёрки по математике и заканчивая мягкими глазами дворовой собаки.       Хэнк лежит на спине в кромешной темноте, слёзы заливаются в уши и ему ещё никогда не было так противно от себя.