Предчувствуя завтра

2040 год.       Балконная дверь была открыта, и лёгкий тюль взвивался, как парус. Ветер, уже с утра обжигающий, едва касался её лица, и она, чуть улыбнувшись — не то себе, не то сну — открыла глаза. Воздух уже был горячим. Такая резкая смена климата с мерзкой питерской ненастности на солнечные жаркие страны всегда выбивала ее из себя. Каждый раз приезжая сюда, она уверяла себя, что в следующий раз море будет Баренцево. Потом приезжала домой, мокла под частыми дождями и радовалась редкому солнцу, и снова ехала туда, где тепло.       Аннета Дворжак села в кровати, спустив ноги на пол, и посмотрела на взвивающийся тюль, заглядывающие на открытый балкон ветки оливы. Она любила раннее утро и поздний вечер. Рассвет и закат. Рассвет даже больше. Любила эту предрассветную дымку, которая потом плавно тает, предоставляя место жаркому солнцу. Ей даже нравилось чувствовать кожей, как та самая утренняя прохлада растворяется в пылких лучах солнца. Правда совсем скоро обжигающий жар начинал изводить её и заставлять прятаться или в тени, или в здании. Море Аннета тоже любила, но загорать — нет. А в воде она быстро сгорала под обеденным солнцем, несмотря на все защитные кремы.       Она часто прогуливалась вдоль пиний и кипарисов, не думая особо ни о чем. Потом шла обедать в каком-нибудь ресторанчике и возвращалась в отель, пережидая самые жаркие часы под кондиционером. Так часто она бывала здесь с родителями. Даже однажды с Нурейтдиновыми и Сидоровыми вместе, одной большой компанией. Как они с Полиной плескались, как тогда ей было абсолютно всё равно, что её кожа начнет слезать, как с ящерки. Как давно и как будто недавно… Теперь это уже не то нелепое, но так нравившееся ей платье в оборках, а длинный с вырезом до колена лёгкий сарафан. Когда она успела так вырасти и когда всё успело так измениться?       — Вдруг ей показалось? У тебя же не так это было, у Карины не так… — мама ходила по кухне, стараясь говорить как можно тише, но при этом эксцентрично махала руками.       — Саша… — папа потёр переносицу и устало продолжил, — ты же понимаешь, что сама себя уговариваешь. Она абсолютно точно что-то видит. Я не понимаю, что и как. Но я в этом уверен. И да, это не так, как у меня и Карины.       Он взял ложечку и начал что-то помешивать в кофе, хотя тринадцатилетняя Аннета, даже подглядывая, понимала, что кофе уже давно остыл и сахара в нем, скорее всего, нет.       — Что ты предлагаешь? Мы ведь не хотели посвящать её во всё это. Хотели, чтоб у неё была нормальная жизнь.       Последним, что Аннета видела, был взгляд отца, обращённый к маме: уставший и словно обиженный. Тогда она не могла знать, что он так и не озвучил вопрос: «То есть я, по-твоему, ненормальный?»       Ещё в детстве, ещё тогда, намного раньше этого разговора, произошло то, чему она сама никогда не придавала значения. Сначала она была слишком мала, потом забыла, а потом… пришлось вспомнить. Но только после того разговора она начала копаться в себе, крутиться перед зеркалом, ища изъян: в чем её ненормальность? Почему мама хотела, чтоб у неё была нормальная жизнь? И в тот момент каждый сантиметр её тела вдруг показался отвратительным: именно про этот слишком большой нос говорила мама? Или у неё глаза косят? Или про двойку по физике? Подростковое сознание отрицало то, что было на поверхности. То, что в её голове сидела такая же, как у отца, опухоль. Только работала как-то по-другому. Её пугала одна только мысль об этой опухоли. Ей провели КТ, и Константин Долгов абсолютно точно сказал: да, опухоль есть; да, та же, но намного-намного меньше, будто в зародыше. И это было странно, учитывая что всё проявилось уже давно. А что будет, если она начнёт расти? Она может убить её? Для Аннеты слово «опухоль» не могло значить ничего хорошего, но все успокаивали её. Успокаивало и то, что отец дожил до своих лет с ней, а у него она намного больше.       Почему они не говорили ей? Чтобы что? Оттянуть момент? Оттянули. Теперь она не может свыкнуться с этой мыслью, а тогда, возможно, смогла бы, не ища в себе недостатков. Не были уверены? О, ну да, имея в семье экстрасенса, так тяжело ведь предположить, что еще у кого-то может проявиться эта особенность. С мамой она всегда была близка, а сейчас… между ними пролегла пропасть. Ей надо принять, что весь мир, что она знала, был декорацией. Папа и правда работает в институте, но она ведь особо и не интересовалась: в каком? Она прекрасно знала о его карьере военного, знала о том, что он еще и микробиолог, поэтому, наверное, и не задавала вопросов. Мама — в больнице, папа — в институте. Идеальная семья. Ну и еще дядя в Чехии, который так и не выучил русский. Она пыталась учить чешский, но до свободного пользования так и не дошла. А хотела. Хотела чувствовать себя частью её чешской семьи.       Она прошла по кипарисовой аллее, ловя кожей лучи солнца. Сегодня она не пряталась в тени, но чаще обычного отпивала из бутылки воды. Аннета. Её все звали просто Аней, а она Аннета. Как её обижало, когда пытались записать Анной, это как будто стирало её иностранные корни, оставляя лишь русские. А она — наполовину чешка. Её папа — второй в истории чешский космонавт.       Аннета села на скамейку и, сощурившись, подняла глаза к небу: там не было даже редких проплывающих облаков. А что бы она сказала, расскажи они ей раньше? Что бы сделала, если б узнала обо всём ребенком, подростком? Что её папа — ясновидящий и иногда видит то прошлое, то будущее? Что дядя Нев — вообще какой-то непонятный избранник каких-то-там-ангелов и книги? Ребенком — она бы поверила и восхитилась, это же как в мультиках и сказках! Но чем бы это грозило маленькой девочке? Насмешками? Словами, что ее папа просто ненормальный? Но ведь она и не просила говорить ей в пять лет! Могли сказать позже, когда поняли, что она — такая же.       Как там они сказали? «Слава богу, что твой дар не приносит тебе боли»? Только позже она поняла, что такое происходило с папой, когда он мог вдруг замереть посреди комнаты, ухватившись за что-нибудь. У него могла пойти кровь носом, и это пугало Аннету. Она думала, что папа неизлечимо болен, потому что оно никак не проходило. Она видела, что у него всегда с собой обезболивающие таблетки. Уже не такая маленькая, Аннета испугалась. Родители успокаивали её, говорили, что это просто давление. Сначала она верила. Потом перестала, думая, что её просто берегут. В какой-то момент снова поверила: ничего плохого с папой больше не происходило. Он был бодр, полон сил. «Наверное, и правда давление», — испытав невероятное облегчение, подумала она и старалась больше не обращать внимания на иногда бледного отца. Может, анемия. Мама — врач, она точно не пропустит что-то плохое.       Сама Аннета никогда не испытывала боли при своих… видениях. Мозг всё еще плохо воспринимал это слово относительно к себе. Да, после них она чувствовала себя уставшей, и сначала не понимала, что происходит. Сначала это было только во сне, и ни она, ни кто-либо не мог подумать, что это что-то большее, чем детская фантазия. Она редко рассказывала, что ей снилось. До того момента… Позже всё стало меняться. Она разговаривала с кем-то о чем-то — с той же самой девочкой из соседнего подъезда о пропавшей у нее кошке — и она приснилась ей, сбитая машиной. Тогда она проснулась ночью и разревелась, надеясь, что это просто сон. Кошка так и не нашлась. Можно было бы представить, что её подобрали добрые люди, но Аннета была уверена: нет, этой кошки уже нет. Ещё сама не подозревая о своём даре, она знала, что всё на самом деле так, но просто считала, что у нее хорошая интуиция.       Сейчас это могло так же работать через сны, но был ещё какой-то механизм. Эмоции? Стоило ей оказаться на вершине эмоционального возбуждения, как её вдруг озаряла та самая вспышка. Безболезненно (или пока безболезненно?), но неприятно. Это стало происходить не так давно. Полгода назад? Папа говорил, у него всё началось резко и сразу больно, и реакции становились всё сильнее и сильнее. Что ждёт её, у которой всё проявилось ещё в раннем детстве, пусть она сама и не понимала этого. Она боялась, что у неё могут начаться такие же скачки давления, сердцебиения, а то и ещё чего похуже. Родители сказали много о чём, но кто сказал, что это всё? Что они просто не хотят пугать её. Аннета знала, что у отца дар (или проклятье?) работал от касания. Сама она пыталась попробовать спровоцировать видения, касаясь чего-либо, но не получалось. Хорошо это или плохо, она не знала. Но её жизнь изменилась до неузнаваемости, и она просто сбежала в Италию.       Она не могла оставаться в городе, полном призраков, Тёмных ангелов, колдунов и ясновидящих. Осознание того, что так не только в Питере, упорно ныло практически ежедневно, но Аннета его игнорировала. Питер стал для неё проклятым мрачным городом. Как могут по залитому солнцем побережью разгуливать призраки? Какие зомби, боже упаси? Какому добанному Ангелу была обещана её мать и, получается, она сама, если б дядя Нев не… что он там сделал? И мамин кулон… он на самом деле нравился ей с детства, но она считала его просто красивым. Просто ли? У мамы достаточно украшений, а её тянуло именно к этому. Позже она поняла, что это запаянный медальон. Но почему его нельзя открывать? Мама сказала, что уже можно. Это «уже» так долго не давало ей покоя, но, получив ответ на свой вопрос, Аннета возымела их ещё больше. Она хотела отдать этот кулон ей, но Аннета выставила руки перед собой, исказив лицо в гримасе ужаса. Это было для неё равносильно посвящению в ведьмы. А она — просто человек. Кажется, родители расстроились оба, но каждый по своей причине.       Дядя Нев, дядя Ваня, тётя Лиля… они же такие обычные люди, а занимались такой чертовщиной в молодости. Она и подумать не могла. Хоть не могла назвать их скучными «стариками», но и чтоб настолько весёлыми молодыми… Уже потом она вспомнила, как Егор показывал им с Полинкой какие-то светящиеся шарики, за что получил подзатыльник от дяди Нева. Она тогда была слишком мала и позже думала, что придумала это или вообще увидела во сне. Но это была реальность. Её реальность.       Мимо проходили люди, и никто из них даже не подозревал, что происходит в этом мире. А, ну и мир, оказывается, тоже не один. Стоит ли говорить, сколько у неё болела голова после этих открытий. Этот мир только притворялся нормальным, на самом деле он уже давно сошёл с ума, а теперь вместе с ним сходит она.       Обжигающие лучи солнца и горячий воздух всё же заставили её встать и пойти в сторону отеля более быстрым шагом, чем она шла сюда. Теперь она по привычке держалась в тени, вода в бутылочке кончилась еще задолго до отеля, и туда она входила, уже обмахиваясь перекинутой через плечо маленькой сумкой. Плевать, как это выглядит со стороны. Сегодня, погрузившись в мысли о потустороннем мире, который в мгновенно для неё стал не выдумкой, а реальностью, она позволила себе пробыть на солнце гораздо больше.       Отель принял Аннету приятной прохладой, и она выдохнула. Не то от того, что всё же дошла, не то — что здесь солнце её не достанет. Первым делом она пошла в душ и включила воду попрохладнее. Хватит с неё жары на сегодня. Как ей хотелось, чтоб вода вместе с пылью смыла с неё ещё и всё, что она узнала в последнее время. Этого бы просто не было. Не существовало. Этого не должно существовать. Непослушные кудряшки волос тяжелели и падали на спину мокрыми прямыми прядями. Это ненадолго, знала Аннета, когда начнут сохнуть — надо сразу укладывать, а то будет ей «счастье». В детстве она так любила свои волосы, доставшиеся ей от матери, а теперь каждый раз, глядя в зеркало, задумывалась: лучше бы мне волосы от отца достались, а от матери «нормальность».       Она не считала Войтеха ненормальным. Скорее… скорее только себя. Она смотрела на отца и задавалась вопросом: как он может жить обычную жизнь, зная что мир вовсе не такой, каким его видят все вокруг? Как он с этим живёт? Как мама поверила ему, не посчитав сумасшедшим? Как получилось так, что она вообще существует? Кто она: избранница Бога или любовница Чёрта? Почему ей можно смотреть туда, куда другим — настрого запрещено? Казалось, это сведёт её с ума. Она не справится. Просто потеряет связь с реальностью и навсегда застрянет где-то на границе миров. Их же, как оказалось, несколько.       Вся мокрая, завернувшись в полотенце, Аннета вышла на балкон. Ей нравилось это место в это время суток. Солнце сейчас отвернуто в сторону, оливы шумят листьями совсем рядом, морской воздух щекочет кожу. Всё ещё горячий, но тень сбивала его спесь и делала даже приятным. Как, наверное, родителей (а особенно папу) обижало, когда она росла настоящим скептиком. Ей пытались показывать мультики, фильмы про приведений и ведьм, а она лишь смеялась, сидя у Войтеха на коленях, и говорила: «Смотри, смотри, папа, такого ведь не бывает! Они всё придумали!» — затем изгибалась, смеясь, и падала набок. «Ну… — протяжно говорил ей отец, — мало ли что бывает». Она лишь мотала головой и ещё громче смеялась, а как-то вообще сказала: «Папа, ты же такой большой, а в такие сказки веришь!» Аннета не помнила его реакции тогда, но сейчас перед ней рисовалось крайне удручённое лицо Войтеха, в глазах которого читалось: «Да, дочка, верю. Придёт время — и ты поверишь».       Аннета втянула побольше воздуха и медленно выдохнула. Она всегда выделялась хотя бы из-за своего имени. Аннета Войтеховна Дворжак. Даже Полина Нурейтдинова звучало как-то… обычнее? Что уж говорить об Иване Ивановиче Сидорове. Но если имя она прекрасно могла объяснить чешскими корнями, любила и, чего таить, даже гордилась им, гордилась отцом, то вот почему к необычному имени прицепилась еще какая-то паранормальщина, объяснить не могла. Дядя Карел же нормальный.       В первые дни именно с ним ей захотелось поделиться всем навалившимся. Он показался единственным обычным человеком в их семье. Аннета, собравшись с духом, написала ему и затаила дыхание. Она не знала, какого ответа боится больше: что её родители сумасшедшие или что он тоже знает об этом и верит в это? Он знал. Ей так надолго впилось в глаза его первое сообщение: «Zlatíčko, řekli ti to...». Милая, они сказали тебе… Это не оставило сомнений: дядя Карел тоже в курсе всего. Они долго разговаривали, и после этого разговора Аннета погрузилась в свои мысли, совершенно потерявшись между этими самыми мирами. Дяде Карелу проще: он только знает, что это всё существует, а она может видеть.       Самым странным было то, что она не решилась поговорить об этом с отцом — с человеком, который сам через это прошёл. Но ей казалось, будто разговор с ним разрушит её привычный мир. Вернее, то, что от него осталось. Он пытался поговорить, она избегала. А потом просто улетела в Италию. Ей было так страшно. Ей и сейчас страшно.       Она коснулась заглядывающей к ней на балкон ветви оливы и почувствовала лёгкое покалывание. Импульс разошёлся от кончиков пальцев по всему телу, и перед глазами, словно она заснула, на этом самом балконе увидела молодую пару. Она зачем-то дёргала бедную оливковую ветвь, а он курил сигару, а затем… Аннета мотнула головой. Видение растворилось. Она чувствовала, что сердце ускорилось, но не знала от чего: от странного трепета, что ей впервые удалось поймать видение от касания предмета, или от самого видения? Она даже не понимала: рада она или напугана этим фактом. Она совсем не рассмотрела картинку, вернее, рассмотрела, но будто не досмотрела, не поняла смысла. Тем не менее Аннета покрепче вцепилась в балконное ограждение и выдохнула, прикрыв глаза и ощущая тёплый ветерок, врезающийся в свою кожу.       Вечером Аннета налила себе вина, сначала чисто символически, смакуя. Глядя на закатывающееся за горизонт солнце, она делала маленькие глотки, а затем вдруг посмотрела в тёмно-красную жидкость в бокале. Сознание прошила мысль, что она даже ни разу не напилась после новости о своей паранормальной сущности и вообще сути мира. Она залпом опустошила бокал, затем зажмурилась и тут же налила себе ещё. Она осела на пол, прислонившись спиной к кровати. На этот раз она пила не залпом, но гораздо быстрее, чем раньше, делая более большие глотки. На столе стояла миска с фруктами, но Аннета игнорировала её. На глаза наворачивались слёзы. Все врали ей. Мир, в котором она родилась, врал ей, обманывая своей простотой и материальностью.       Она допила этот бокал и отставила его в сторону. Её захлёстывали эмоции, слёзы уже вовсю текли из глаз. Она ведь до последнего свои сны объясняла богатой фантазией и хорошо развитой интуицией! Почему она, материалистка до мозга костей?! Аннета обхватила свои плечи, будто морщась от холода, и почувствовала захлёстывающее её возбуждение. Нет, нет, нет! Пожалуйста, нет!       Вспышка такой силы, каких она еще не испытывала, прошила её насквозь. Аннета даже не поняла, где она началась. Перед глазами мелькали какие-то странные образы, действия... Все они так быстро сменяли друг друга, что она едва успевала вглядываться.       Аннета очнулась лежа на полу. Проведя ладонью по лицу и посмотрев на пол, она поняла, что из носа текла кровь. Совсем, как у папы. Дрожа, она села. Сердце билось в галопе, но теперь совершенно точно: от страха. Она видела столько страшных (или просто странных?) событий, что и не знала, как их правильнее назвать. Зубы стучали, по телу бегала крупная дрожь, будто за окном была сырая питерская осень, а не тёплый летний итальянский вечер. Аннета рваными движениями попыталась оттереть кровь с лица, и теперь было абсолютно точно ясно: её жизнь никогда уже не будет прежней, в этом мире непременно точно существует что-то, кроме них. Первым, что она сделает по прилёте, это поговорит с отцом, хватит бегать от этого разговора. Ей было страшно, по-настоящему страшно, и в то же время она словно испытала некое облегчение.       Она увидела жизнь её родителей. Жизнь до неё.