Run away

      У Хёнджина очередной неудачный вечер.       Неудачный месяц, год, период в тысячу световых дней, считать которые сам давно уже перестал. Сначала наивно думал, что это всего лишь стресс — подходило к концу обучение в университете, пора было искать работу и наконец-то становиться тем самым взрослым человеком, о котором все вокруг говорили с таким видом, будто взрослость выдавали где-то в деканате вместе с дипломом.       Переживал, нервничал, ночами не спал, потому что панические атаки и скачки давления подкрались вдруг внезапно и основательно. Плевать, что ему было всего лишь двадцать два, здоровьем физическим никогда не отличался, а уж психическим тем более.       Улыбался всё равно, смеялся над шутками друзей о вечных синяках под глазами и абсолютном нежелании ухаживать за собой. Вес еле держался в пределах пятидесяти с его ростом почти сто восемьдесят. Волосы от постоянных наматываний и скручиваний пальцами истончились, но настырно отросли ниже плеч. Стричь было лень и даже немного жаль, если честно. В этих волосах он скопил море энергии, неважно, что негативной.       Работу всё же нашел. Теперь изводил себя переживаниями, соответствует ли заявленному, справится ли с предложенным и выдержит ли ответственность за всё вышеперечисленное. Платили мало, из-за этого потом вдогонку накрыло новой волной депрессии. Мотивация к стараниям и труду быстро сменилась на недовольство условиями, а после уже и на почти животную злость, которую приходилось аккуратно прятать за вежливой улыбкой.       Жаловаться было нельзя. Только выскочил из стен альма-матер, стоило радоваться, что вообще куда-то и кто-то взял. Но быть мальчиком на побегушках, которому в руки кидали задачи без объяснения, обучения и права ошибиться… Спасибо, конечно, за доверие. Засуньте его себе в корпоративную презентацию.       Зарплата позволяла только снимать жилье, покупать продукты, оплачивать транспорт и пару раз в месяц баловать себя мелочами. Мелочью стали тонкие сигареты — ровно три затяжки, сухая горечь на кончике языка и запах табака на пальцах до конца рабочего дня. Повод выйти в разгар совещания на улицу, пусть и зимой в одной рубашке, чтобы хотя бы несколько минут не слышать голос начальника.       В какой-то момент решил, что с него хватит. Хватит каждодневных истерик по утрам в дверях лифта, когда часы едва ли указывали на половину седьмого. Хватит тяжелой депрессивной музыки в течение двух часов пути на работу. Хватит трёх шотов эспрессо в бумажном стаканчике, который обжигал пальцы и всё равно оставался недопитым, потому что его обычно приходилось глотать на бегу, попутно доставая из кармана бейдж-проходку.       На разговор босса в тот день вызвал прямо с порога кабинета, впервые с искренней улыбкой и предложением спуститься в рабочий кафетерий. Там пахло пережаренным маслом, сладкими булками из вчерашней поставки и кислым молоком у кофемашины. Там он наврал несчётное количество раз: поблагодарил за предоставленную возможность, за проведённый вместе год и огромное разнообразие проектов. Тех самых, что на плечи Хвана взвалили кипой без объяснения и обучения. Хотели запугать? Получилось. Теперь справляйтесь сами.       Домой ехал со счастливой улыбкой. Недолгой…       Родители по телефону с другого конца страны наговорили такого, что проще было оглохнуть и ослепнуть, а потом ещё на всякий случай разбить телефон о поручень в метро. Жить не хотелось совершенно, а ведь на какие-то жалкие полчаса прежде успел поверить в обратное. Обузой семьи становиться и не планировал на самом деле, дал бы себе недельки две отдыха, выспался бы впервые за год, а после стал искать новую работу.       Убивало их непонимание, нежелание прежде всего даже попытаться понять и принять его выбор, его решение. В глазах родителей он, видимо, всё ещё был глупым ребенком. Плевать, что в сравнении с остальными сверстниками уже к своим двадцати двум добился большего — бесстрашно уехал из провинции в огромный мегаполис, сам поступил и отучился в престижном вузе. Даже на работу не по блату или связям попал, ведь старательно написанный от руки диплом сыграл не последнюю роль.       Пошла череда каждодневных звонков и его истерик на протяжении всех двух недель, в которые от слова «отдых» было лишь отсутствие будильника по утрам. На пятнадцатый день ожидаемый итог — сигареты стали толще, к ним добавилась беспонтовая кнопка в фильтре с химическим привкусом, от которого першило в горле. И новая работа… В состоянии аффекта подался в первое же место, куда пал взор. Благо там работали знакомые, которые хотя бы коротко ввели в курс дела.       Фирменная одежда, техника, корпоративные плюшки для сотрудников, однотипные столы впритык и в ряд, вокруг хотя бы мало-мальски дружелюбные люди. На первое время этого даже хватало, чтобы перекрыть ужасающие условия труда, убедить себя в правильности нового выбора и почти не думать о том, что от прежнего четкого графика и ясного плана действий остались только жалкие воспоминания.       Теперь возвращался в свою квартирку на окраине и в девятом, и в десятом часу ночи. Работал по выходным, путал дни недели, перестал понимать, когда именно должен отдыхать, если отдых всё равно превращался в тревожное лежание на кровати с телефоном в руке.       Кофе в бумажном стаканчике порой составлял весь его рацион на протяжении дня. Вечером, перед сном, оставалась лишь пачка рамена — не от бедности, от бессилия. Вскипятить воду ещё получалось, а вот придумать себе нормальный ужин уже казалось задачей из области высшей математики.       Платили вдвое больше, нежели на первом месте, но выбивали силой буквально каждый вон. За любую промашку вычитали сотни, за невыполненный план изымали тысячи, за чужую тупость могло прилететь по касательной, если не успел вовремя отойти в сторону и сделать вид, что вообще не при делах.       Втянуться пришлось быстро, ведь за квартиру, продукты, транспорт и сигареты по-прежнему нужно было платить. Более того, насилуемый ежедневно тяжелой умственной работой мозг требовал компенсации. Если Джин так убивал себя ради денег, их же следовало тратить, чтобы потешить себя, доказать, что всё это не зря, что бессонные ночи, головная боль, сухие глаза от монитора и вечное напряжение в плечах имели хоть какой-то смысл.       Появились первые брендовые вещи, совершенно ненужные мелочи, необоснованные варианты досуга. Городской автобус сменился на бизнес-такси, эспрессо уступил место флэт уайту на миндальном, длинные черные волосы превратились в выкрашенный в блонд баззкат под ноль-три. На руках заблестели дизайнерские кольца и браслеты, но пальцы от того дрожать не перестали.       Истерики в лифте по утрам не исчезли, более того к ним добавились истерики в лифте по вечерам, когда не было уже сил даже просто стоять на ногах. Музыка на протяжении часов пути на работу и обратно ограничилась одним неизвестным треком, текста которого Хёнджин до сих пор так и не запомнил. Он не слушал его осознанно, просто позволял одному и тому же ритму заполнять голову вместо мыслей, пока за окном такси размазывались дождем неоновые вывески, светофоры и темные силуэты людей на остановках.       Над шутками друзей давно не смеялся, ведь разругался со многими из них еще в самом начале, когда не восприняли всерьез его искреннее и откровенное признание — ни пить, ни тусить, ни танцевать в клубе не хочется. Лечь и умереть хочется. Только бы не работать больше ни дня, не открывать рабочие чаты, не слышать по утрам звук будильника, от которого тело вздрагивало раньше, чем просыпалось сознание.       Уже даже родители заметили перемены. Давить меньше не стали, но теперь хотя бы не кричали, лишь монотонно бубнили, что так нельзя. Нельзя так жить, нельзя так себя загонять, нельзя так цепляться к мелочам…       Мелочам.       Ментальное здоровье Джина всё ещё было мелочью для остальных в сравнении с тем, что он мог заработать и передать семье. Его сон, аппетит, трясущиеся руки, пустой холодильник, головная боль к вечеру, отсутствие сил даже на душ… всё это казалось несущественным фоном рядом с зарплатой, статусом и возможностью сказать родственникам, что сын устроился хорошо.       Но ведь всех денег мира не заработаешь. И что только потом с ними делать, если самого тебя к тому моменту уже толком не останется?       Хван уже не мог объяснить себе рациональности последних трат. На три дня поселился в дорогущем отеле, только чтобы пощеголять в белом махровом халате по ковролину. Купил себе новенький макбук только лишь для того, чтобы смотреть половинку серии дорамы перед сном, засыпая раньше, чем герои успевали разобраться в своих чувствах. Купил машину с пробегом, но всё же весьма недурную, ради редких вылазок в супермаркет по воскресеньям, где долго бродил между рядами с тележкой и не мог выбрать ничего, кроме лапши, алкоголя и каких-нибудь бессмысленно дорогих ягод.       Проблемы с давлением прекратились, но панические атаки никуда не ушли. К ним добавилась новая придурковатость — напрочь забыл, как жил прежде, отчего теперь боялся уволиться. Боялся потерять свой уровень дохода, пересесть обратно в автобус, отказаться от такси, от кофе в красивых стаканах, от тяжелых колец на пальцах, от ощущения, что хотя бы внешне он не выглядит человеком, который разваливается на части. Вместе с тем возвращался домой зачастую с головной болью такой силы, что хотелось упереться лбом в холодную стену прихожей и простоять так до утра.       Плакал тихо в одиночестве на кухне, выкуривал сигарету у приоткрытого окна, где в щель тянуло ночным воздухом, мокрым асфальтом и выхлопами с трассы неподалеку. Выпивал целую бутылку просекко прямо из горла, морщился от сладости и колких пузырьков на языке, ставил пустое стекло рядом с раковиной и отправлялся спать.       А завтра снова по новой. И так изо дня в день — жизнь сурка, без комедии, без морали и без надежды проснуться однажды другим человеком.       Когда на пороге внезапно объявился лучший друг Минхо, единственный оставшийся, единственный справившийся с испортившимся характером Хвана, что-то в налаженном механизме рутины всё-таки дало сбой. Часы оказались не швейцарскими, скорее китайской подделкой с облезшим напылением, которая до поры до времени притворялась дорогой вещью. Отчетливо ясно выяснилось вдруг, что всё это время жил не по своему желанию, а по чужим наводкам.       Спасибо, родители. Спасибо, начальники. Спасибо всем, кто так охотно объяснял ему, как правильно быть несчастным.       Если у него так дерьмово получалось жить «правильно», может, и не его это вовсе судьба? Зачем он изводил себя всем этим, зачем кичился деньгами и статусом, если в свои двадцать четыре уже больше походил на тень, нежели на человека?       — Джин, я купил нам два билета на самолет. Не скажу, куда. Это неважно. Просто доверься мне. Отправь своему боссу-уроду смс, что увольняешься, а завтра к десяти утра приезжай в аэропорт.       Хёнджин какое-то время только смотрел на него. На Минхо, на его растрепанные волосы, на слишком уверенное выражение лица, на пальцы, сжимающие телефон так крепко, будто билеты могли исчезнуть, если отпустить. За спиной у друга пахло холодом с улицы, влажной от дождя тканью куртки и сигаретным дымом, который въелся, кажется, уже не в одежду, а в саму кожу.       — Ты просто свихнулся… Мне не подпишут приказ об увольнении одним днем, и вещи я не успею собрать. А машину я как брошу? А если квартиру обчистят, пока меня нет? И вообще… Я уже забыл, какого это. Нет.       — Хватит оправданий! Нам обоим осточертела эта взрослая жизнь. Пусть горит в аду эта работа, эти люди, эти вещи. Возьми белье, зубную щетку, парочку своих невероятно дорогих свитшотов, паспорт и приезжай завтра в десять. Я буду ждать тебя там.       — И что мы будем делать потом? Когда вернемся?       — Неважно. Черт возьми, это совершенно неважно. Я планирую жить так, будто завтра гребанный конец света, ясно? Будто я смертельно болен, и мне осталось всего ничего. Будто нет никого важнее, чем я сам. Будто возвращаться-то некуда. Ты со мной?       Хёнджин хотел ответить быстро, съязвить, обозвать его идиотом, спросить, где именно Минхо раздобыл деньги на билеты и насколько глубоко они оба сейчас собираются закопать остатки своей жизни. Вместо этого почему-то ощутил, как в груди впервые за долгое время стало не тесно, а страшно просторно.       — Ты с ума сошел… И как же, черт возьми, это круто. Я с тобой, Минхо. Даже если это действительно будет концом для меня.

* * *

      У Минхо за душой ничего. Не было никогда, нет сейчас и вряд ли когда-то ещё будет.       Старенький мопед не в счет, его дядя подарил, а это, вроде как, не считается. Зато на душе уже привычный кокон сомнений, обиды и злости к самому себе в первую очередь, ведь винить больше некого — сам залез в эти дебри, что зовутся взрослой жизнью. Чёрт бы её побрал. Так бы навечно и остался беспечным студентом, что с пар сбегал ради нелегальной тусовки в общежитии с палёным спиртным и незнакомыми розовощёкими девочками.       Когда компания друзей, с которыми успел кожей срастись за годы обучения, внезапно рассыпалась на части, и все разбрелись в разные стороны строить карьеры и семьи, почему-то именно Ли остался за бортом. В спины уходящих смотрел с таким непередаваемым шоком и разбитым сердцем, будто каждого успел полюбить всей своей никчёмной душонкой. Как будто они все когда-то жили в одном шумном, прокуренном, слегка липком от алкоголя мире, а потом дверь хлопнула, свет выключили, и Минхо единственный не понял, где теперь искать выход.       Схватить за руку Хвана едва ли успел. Кажется, тогда миновало полгода с выпуска, а понурый младший встретился внезапно ему в автобусе в самый час пик. В салоне было тесно и душно, пахло металлом поручней и чужим раздражением после рабочего дня. Хёнджин бормотал что-то о работе, об усталости, о бесполезности освоенной ими профессии, смотрел куда-то мимо плеча Минхо, словно боялся задержать взгляд на живом человеке дольше положенного.       Но Ли видел в глазах напротив лишь один сигнал: «держаться рядом». Однозначно нужно было и дальше поддерживать друг друга, чтобы эта безжалостная воронка унылой, убогой жизни не высосала из обоих остатки детской непосредственности и тяги к лучшему.       Виделись они редко, но эти короткие встречи где-то в центре города влияли на обоих, как приложенный к ране пластырь. Не лечили, конечно, куда там, просто не давали крови течь слишком обильно.       Ли тщательно выбирал каждое новое заведение какой-то далекой, заморской кухни, Хван щедро оплачивал и первое, и второе, и выпивку. Вокруг звенела посуда, пахло острыми соусами, жареным мясом, рисом, а душа полнилась тем редким ощущением, будто жизнь на пару часов снова стала не такой уж безнадёжной.       Да, ненадолго. Да, не совсем действенно. Но такие вечера были сродни глотку свежего воздуха. За неспешными разговорами о прошлом можно было настырно не замечать настоящего. О будущем не говорили вовсе…       Работе Ли внимания столько не уделял. Впахивать штатно, как любой другой белый воротничок, он и не умел вовсе. Ни дня не числился нигде официально, зарплату видел только в конвертах и вечно не ту, что обещали прежде. Труда в целом не чурался любого, но очень скоро осознал, что найм, соцгарантии и медицинская страховка не для него.       В днях недели различал только названия. У него не вызывал истерики понедельник, не ассоциировался с долгожданным отдыхом вечер пятницы. Каждое новое утро наступало во столько, во сколько он захочет, и если он бы захотел, утро бы стало выходным.       Наверное, именно поэтому идея открыть свой бизнес, пусть и маленький, негарантированный, с кучей рисков и реальной перспективой прогореть к чертям собачьим, вцепилась в него намертво. С головой в омут, конечно, не прыгнул, не настолько же он был идиот, хотя некоторые могли бы поспорить. Стал тщательно изучать варианты, возможные тяготы и последствия, читать статьи, смотреть чужие истории успеха, морщиться от бодрых лиц на рекламных баннерах и всё равно сохранять интернет-вкладки.       Красным огнем в сознании мерцало лишь одно — таким образом он мог стать сам себе легально боссом. Даже если бы пришлось барыжить китайским барахлом или перегонять тачки через границу, даже если бы теперь пришлось платить налоги чертову государству, политику которого в тайне не поддерживал. Главное, никто больше не стоял бы у него над душой с расписанием, планом продаж, идиотской мотивационной речью и тотальным контролем.       Вопрос упирался в бюджет.       Для любого бизнеса, даже для продажи наклеек требовался стартовый капитал, а у Минхо за душой как было, так и есть — ничего. Минувший год с окончания университета в жизни парня ничего не изменил. Редкая работка позволяла прокормиться, комнату снимал у какой-то доброй тетушки за полцены. Кредиты не давали. Во всех банках страны уже успел засветиться, причем, очевидно, в итоге попал в стоп-листы, и вряд ли причина крылась в отсутствии трудоустройства.       Минхо будто не везло. Мало ему было бедной семьи, старенького мопеда и нетерпеливого характера, ещё и фортуна постоянно поворачивалась не лицевой стороной.       Просить денег у кого-то было бы равносильно смерти, ведь в долгу быть не любил. Даже за одолженную сигарету зачастую чувствовал себя последним ублюдком. И понимал ведь рационально, что устроился бы в конторку к Хвану, полгода отработал старательно, и уже хватило бы сполна на открытие своего дела. Но короткого взгляда на друга было достаточно — так бы и вертел на своем достоинстве такие «возможности».       Утро должно по-прежнему начинаться по желанию, по желанию же должно становиться внеочередным выходным, если потребуется. Свобода у Минхо была не красивым словом из инстаграммного поста, а последним предметом собственности в пустой комнате, который ещё не пришлось продать ради пропитания.       В отсутствие капитала, но с горящими глазами и чёткой целью нужны были более приемлемые варианты устроиться хоть как-то в этой чёртовой жизни. Заключить сделку с мафиози? Ограбить банк? Привлекательно, но неправдоподобно.       Даже если бы продал свою девственность, не хватило бы, да и её уже давно не было, на пьяную голову подарил себя какому-то незнакомцу ещё на вечеринке по случаю поступления, среди грохота музыки, запаха пота и чужого одеколона. Хорошо, что теперь это вызывало лишь смешливую улыбку, а не приступы злости, как прежде.       Всё же нужен был партнёр. По бизнесу, по постели, по жизни, по всем этим нелепым человеческим направлениям, где одному вроде бы можно, но как-то уже совсем не хочется. Эгоистично, возможно, но когда тебе двадцать пять, на мир вокруг смотришь несколько иначе.       Иногда хотелось посоветоваться с кем-то, кто выслушал бы до конца, не перебивая, не закатывая глаза и не примеряя на себя роль спасителя, а потом ласково сказал бы: «делай, что тебе хочется, а я поддержу в любом случае». Даже если, блять, это всё полная ложь.       Иногда хотелось просто услышать такое и поверить. Хотелось свернуться в клубок в ногах кого-то, кто сказал бы, что Минхо молодец. Без роскошных апартов в центре, тачки под окном, ролексов и картье на запястьях. Просто молодец, потому что жив, потому что здоров, потому что ещё молод, но уже хотя бы в гармонии с собой или делает вид достаточно убедительно, чтобы не получать лишних вопросов.       Для полной гармонии не хватало каких-то жалких тридцати миллионов вон.       Тут коварная судьба преподнесла неожиданно новый вираж. В извечных поисках бизнеса вдруг объявились новые фигуранты, улыбались правдоподобно дружелюбно, обращались неформально, даже будто бы охотно делились секретами предпринимательства, словно эти секреты не были переписаны кривыми руками из первой попавшейся статьи в интернете. Предложили контракт и помощь.       Не сказать, что хотелось им верить. Минхо вообще людям верил плохо, особенно тем, кто слишком уверенно хлопал по плечу, обещал «всё решить» и говорил слово «партнёрство» с таким видом, будто не пытался продать воздух в красивой упаковке. Но крошечный огонёк в жалкой душонке всё же зажёгся. Нафантазировать себе благоприятный исход сотрудничества удалось весьма чётко: помещение, вывеска, первые клиенты, звон чашек, запах кофе, собственные ключи в кармане и это почти неприличное удовольствие — открыть дверь утром не потому, что тебя вызвали на смену, а потому что место твоё. Более негативный вариант развития событий Ли сразу же после осмысления откинул прочь. Зря, конечно.       Дальше началась череда совершенно глупых нестыковок. То встречу не могут согласовать, то по выбору помещения для будущей организации сойтись во мнениях не получается, то откровенно не договаривают или водят за нос, как дурачка. Минхо своим высшим образованием не кичился, но все же понимал, что дела так не делаются. Пусть юридически и экономически подкован не был, зато психологию человеческого поведения прознал достаточно, особенно ту её часть, где человек улыбается ртом, а глазами уже считает, сколько с тебя можно содрать.       Новые партнеры в предпринимательстве понимали не более него самого, но подписи в контракте чересчур самоуверенной рукой Ли были уже проставлены, сроки оговорены, стоимость озвучена. Тридцать миллионов вон, не больше, не меньше. Только помощи никакой. К прежнему вороху проблем он собственноручно прибавил ещё и некомпетентных знакомых, которым уже заведомо был должен. Прекрасно, просто блестяще. Аплодисменты, Ли Минхо, встань посреди сцены, поклонись и обязательно улыбнись, пока тебя медленно закапывают в твои же взрослые мечты.       Бизнес устроить так и не вышло. По факту договор ещё был в силе, партнеры продолжали верить размытым фразам о продолжающейся подготовке, поисках и закупках, вот только Минхо уже перегорел. У всего в этом мире есть предел, и у его уверенности в завтрашнем дне тоже. Пусть эта канитель с открытием своего дела была первоистоком жизненных передряг, подкосила окончательно его всё же собственная эгоцентричность, которую он часто по незнанию путал с влюбленностью.       Отношения с представителями обоих полов периодически с ним случались. Не сказать, что он был совсем уж бесчувственной скотиной, хотя иногда очень старался производить именно такое впечатление. Он честно привязывался к каждому, честно отдавал всё, что у него было, самого себя в первую очередь, а потом честно прощался, уже поутру забывая о неудавшемся опыте. Или делая вид, что забывал.       Наверное, все те люди просто не слушали его до конца, не говорили, что он молодец, не обещали поддержать его при любом раскладе, даже если бизнес прогорит, а за ними будут шерстить по стране банды мафии. Не смеялись над его дурацкими идеями так, чтобы всё равно оставалось понятно: идея дурацкая, но ты нет.       С новым объектом интереса у него случилось лишь одно полноценное свидание. До тех пор только переписывались в интернете, как школьники, бесконечно флиртуя, перекидываясь глупыми фотками, голосовыми, смайлами, которые Минхо презирал ровно до тех пор, пока не начинал ждать их. В чате всё выходило легко, там можно было быть наглым, смешным, чуть опасным, можно было говорить первое, что приходило в голову, и не видеть, как у другого человека меняется лицо.       А как столкнулись лбами, оба вмиг потеряли дар речи и всю свою напускную смелость. Паренёк явно засомневался и… передумал. Испугался, видимо, перспективы связать себя с настолько ветреным и неорганизованным человеком, как Ли. Что до Минхо… Он за словом в карман никогда не лез, но в тот вечер всё же выдал, вероятно, самую неописуемую глупость.       — Так что, бельчонок, к тебе или ко мне? Предписанный этикетом церемониал мы уже выдержали, я купил тебе выпить, ты сделал комплимент моему потрепанному стилю. На такси скинемся пополам?       Джисон моргнул один раз, второй. Улыбка на его лице не исчезла сразу, только как-то сбилась, растерялась, будто он не понял, шутка это, проверка или прямое предложение сбежать из бара в ту сторону, где у него опыта было примерно нисколько.       — Эм… не понял. Извини. Когда мы успели перескочить с обсуждения музыкальных жанров к… этому?       Минхо мог бы остановиться уже тогда, вполне мог бы, если бы не почувствовал вдруг, как под кожей поднимается мерзкое, горячее, знакомое чувство стыда, того самого, от которого хотелось немедленно ударить первым, пока не ударили его. Рассмеяться, обесценить, превратить всё в грязную шутку, чтобы не пришлось признать, что ему правда понравился этот парень. Не тело, не фотки, не смешные голосовые по ночам. Он сам, такой неловкий, внимательный, слишком честный для такого места и такого человека, как Ли.       — Да ладно тебе, Джисони. Ну не маленький же уже. Сколько тебе, кстати? А, не говори. Я угадаю!       — Минхо, погоди, пожалуйста. Я… не хотел, чтобы ты неправильно меня понял. Моя манера общения, то, как я мог изъясняться прежде в чате, это… было скорее от волнения. Это не свойственно мне. Я в целом едва ли только недавно осознал свою ориентацию и пока еще… не знаю, как нужно правильно себя вести. Поэтому, если я вдруг…       Он говорил быстро, сбивчиво, сжимая пальцами край стакана так, что костяшки побелели, и чем дольше говорил, тем сильнее Минхо хотелось провалиться под этот липкий барный стол, прямо к проводам, пыли, старым чекам и прочему мусору, где ему, по ощущениям, было самое место.       — Господи, зачем так всё усложнять? Расслабься, слышишь? Я просто пошутил. Больше не буду.       Получилось грубо.       — А… окей. Хах, да, это была шутка. Наверное, я слишком устал сегодня. Работы было много и… Я, наверное, пойду. Спишемся ещё, да?       Джисон поднялся почти сразу, улыбнулся напоследок мягко, будто извинялся за чужую неловкость вместо того, кто действительно должен был извиниться. От него пахло чем-то чистым, едва сладким, наверное, шампунем или кондиционером для одежды, и Минхо почему-то запомнил именно это, а не цвет его куртки, не название бара и не остаток недопитого коктейля в высоком стакане.       Спишемся, конечно. Самая удобная ложь из всех возможных.       Минхо проводил его взглядом до двери, дождался, пока та захлопнется, и только потом откинулся на спинку стула, уставившись в мутное отражение собственного лица на тёмном экране телефона.       Красавец. Тридцать миллионов долга, несбывшийся бизнес, характер, как у уличного кота после драки, и талант подпортить даже то, что ещё не успело толком начаться. Просто мечта, а не человек.

* * *

      У Джисона за спиной нерушимая стена в виде поддержки семьи.       На все подростковые «хочу» ответом всегда было «можно»: и на проколы в ушах, и на дурацкую тату на боку, и на вечеринки у друзей с ночевкой, с алкоголем и травкой, и даже на озвученное смело и громко заявление о желании бросить университет после второй же сессии. «Конечно, поступай так, как считаешь нужным».       Не сказать, что вырос избалованным эгоистом, как и положено обычно единственным в семье детям. Попробовав своевременно всё запретное, что так бередит душу молодым людям в пылкие семнадцать, Хан довольно быстро повзрослел и сформировался как личность. Остался таким же чутким, любящим сыном, верным, хорошим другом, ярким, интересным парнем, которого часто другим ставили в пример. Причём не раздражающим, не вылизанным до скрипа отличником, а именно живым, шумным, смешливым, иногда невыносимо болтливым, с быстрыми руками, вечно растрёпанными волосами и привычкой люто гиперфиксироваться на чём-то.       Имея такой важный базис в жизни, как понимание родителей, на своём пути быстро стал подниматься к успеху, зачастую перепрыгивая пару-тройку ступенек. Пока лучший друг Чанбин сбегал из дома после ссор с матерью, Джисон с тихим смехом пускал его к себе пожить, уже ведь полтора года существовал самостоятельно, снимая квартирку в центре с подачи отца. Пока Со с тяжелым вздохом утром отправлялся на пары в академию, которую всей душой уже давно ненавидел, Хан плюхался в компьютерное кресло и на долгие пятнадцать-шестнадцать часов занимал себя играми.       — Какой вздор! — воскликнули бы предки любого его сверстника, узнай они о времяпрепровождении юноши в неполные двадцать. Надо ведь было с отличием закончить школу, отвалить сотни тысяч вон на репетиторов, поступить в лучший университет столицы, обзавестись там нужными для будущего связями, знакомствами, а после выпуститься с максимальным баллом успеваемости и на следующий же день прибиться к стаду офисных планктонов в районе Йоидо.       — Какой бред! — посмеялся бы им в лицо в ответ Джисон, не испытав при том ни капли стыда или неловкости за свои решения, поступки и мировоззрение.       Детские глупые игры, полные фантазийного экшена, в которые на протяжении лет вкидывал немалые суммы с кредитки матери для прокачки всяких дополнений, в определенный момент времени перетекли из категории «хобби» в осознание своего «призвания». Впервые это случилось ещё на общегородском турнире по его любимой стратегии, а потом уже и окончательно укрепилось в сознании с первой победой в кибер-соревновании всемирного масштаба.       На счет в банке впервые упали деньги, заработанные самолично без отрыва пальцев от кнопок клавиатуры, а у Хана впервые столь ярко загорелись глаза. Самая настоящая, естественная, искренняя мотивация к успеху вспыхнула в нём с ещё большей силой. Получать зарплату за тестирование игр, соревнования или продажу аккаунтов стало реальной, исполнимой мечтой. Не абстрактной взрослой красивостью, о которой рассказывают на профориентации люди в плохо сидящих костюмах, а чем-то почти осязаемым: свет монитора на лице в три часа ночи, щелчки мыши, горячий пластик ноутбука под ладонями, сухость в глазах, победный звук в наушниках и собственное имя в списке лучших.       Родители с широкой улыбкой и похвалой за тягу к изучению нового оплатили ему двухгодичные курсы по гейм-деву, разработке, созданию и выпуску на рынок игровых платформ. Джисон со своей стороны не пропустил ни одной лекции, сдал все практические задания на десять из десяти, а с выпускным проектом даже попал в тройку лучших студентов. Там же, на финальном экзамене, где в комиссии присутствовали люди непосредственно из среды будущей профессии, получил предложение, отказаться от которого не смог.       Начинающий старт-ап по созданию приложений на смартфоны хотел заполучить себе Хана прямиком на позицию тим-лида нового проекта. Сам Джисон готов был буквально поселиться в офисе, отрабатывая сверхурочно зачастую по двадцать часов в сутки. Для него это не было пыткой, не было работой ради денег, для него это была страсть — мечта, которую он уже фактически держал в своих руках.       Невероятного размера зарплата, от нулей в которой тот же Со готов был упасть в обморок, стала лишь приятным поощрением для Хана. Половину за ненадобностью он сразу же скидывал на инвест-копилку, которую ему помогал вести знакомый из крупного банка, паренек по имени Сынмин. Ещё четверть стал ежемесячно отправлять родителям в жесте невысказанной заботы. Семья совершенно не нуждалась в этом, но всё равно исправно благодарила за каждую вону.       О стрессе, выгорании или усталости не шло и речи. Старт-ап скоро разросся до размера приличной айти-компании. В отделе Хана теперь было уже не три человека, а тринадцать. Даже стали брать к себе периодически на стажировку студентов с последних курсов или с онлайн-платформ, откуда однажды пришел и сам Джисон.       Вот тут и случилось то, чего молодой начальник никак не ожидал.       С приходом в их обитель новенького стажера, что-то в мозгу заядлого игромана щелкнуло и режим «влюбленного в свое дело» как-то резко и незаметно сменился на режим просто… влюбленного. И вовсе не это подкосило в миг Хана, он и до этого был человечком весьма ветреным и влюбчивым, над чем неустанно смеялись все друзья. Но, как правило, всё ограничивалось долгим залипанием на объект обожания, неловкими «привет» хриплым голосом и максимум букетом тюльпанов прямо у рабочего компьютера коллеги.       Что важнее, «как правило» носили мини-юбки, тонкие шпильки, длинные волосы по поясницу и нежно-пудровый макияж. А вот новый стажер все эти правила перечеркивал изначально — был среднестатистическим таким парнем в расцвете его двадцати лет. Вечно ходил с бейджем набок, пах мятной жвачкой, серьёзно хмурился над задачами, которые Джисон мог бы решить одной рукой во полусне, и благодарил за каждую подсказку так искренне, что у Хана внутри начиналось какое-то совершенно непрофессиональное бедствие.       Долгие месяцы ушли у Джисона на созерцание со стороны и, вместе с тем, на осознание и принятие. Он, получается, был не только стыдливым девственником, лишь раза два целовавшимся с девушкой ещё в школьные годы. Он, выходит, как минимум, был бисексуалом. Вот так просто. Или не просто вовсе, если учесть, сколько раз за эти месяцы он зависал на чужих запястьях, улыбке, линии шеи над воротом худи, а потом спешно отворачивался к монитору, будто там горел срочный дедлайн, хотя на экране всего лишь крутилась заставка рабочего приложения.       Стоило ли отправиться теперь к родителям и спешно обсудить этот факт, чтобы размеренно расставить все новые вопросы в голове чётко по полочкам? Звучало, конечно, абсурдно. Кто вообще приходит домой с лицом героя трагедии и заявляет: «Мам, пап, кажется, мне нравятся не только девушки, давайте проведём семейное совещание»? Джисон, как выяснилось.       Мама тогда нежно посмеялась, ласково обняла и заверила, что «страшного ничего не случилось», будто он пришёл не с личным кризисом, а всего лишь с очередной странной идеей перекрасить волосы. Папа невнятно хмыкнул, с полчаса задумчиво просидел в своем кресле в гостиной, но потом всё же подошел к сыну и похлопал крепкой ладонью по плечу. «Поступай так, как считаешь нужным» — с мягкой улыбкой выдал главный в жизни Хана авторитет, положив начало их недолгому, но содержательному разговору о страхе быть отвергнутым или осмеянным и об опасности подобного жизненного пути в обществе закостенелой по современным меркам Кореи.       Джисон на следующий день не стал класть букет тюльпанов к компьютеру подчиненного, а вручил его прямо из рук в руки, лицом к лицу, смущенно улыбнувшись и пригласив на чашечку кофе. Отказ получился вежливым, приемлемо твёрдым, но с послевкусием возможного дружеского общения после. Они посмеялись тихо вместе, выбросили цветы в ведро под столом, пока никто не увидел, но кофе всё же тем вечером выпили, прежде чем распрощаться у входа в метро и разойтись своими дорогами.       Хан не позволил себе даже грусти и слез. Очередное событие в жизни воодушевило его на новые свершения, а закрытый по факту успешно рабочий проект лишь подкрепил решимость тем же днём зарегистрироваться в программе для лгбтк-персон. Мог ли он ожидать, что уже через час с момента создания аккаунта к нему постучится в окно чата человек в сто крат красивее всех игровых персонажей, что встречались Джисону за его весьма приличный стаж киберспорта?       Когда ещё в жизни он так сильно нервничал и трясся над мелкими буквами клавиатуры своего айфона, Хан не помнил и в целом вспоминать не хотел бы. «Менее километра до вас» знаменовала приписка мессенджера для знакомств прямо под именем нового предмета обожания. Ли Минхо. Хитрая улыбочка уголками губ, идеальный формы нос, притягательный прищур невероятных кошачьих глаз за длинной челкой и самоуверенный, отчасти нахальный тембр в присланном голосовом. Кто же так знакомится в интернете?!       «Эй, бельчонок, поскольку ты свайпнул меня, и у нас случился абсолютный мэтч, предлагаю тебе дать мне свой номерок».       В голове от услышанного взвыла сирена скорой. Нет, целая пожарная тревога. Джисону жизненно необходима была срочная помощь кого-то, кто шарил бы в этой всей теме и поставил бы его на путь истинный.       Как следовало продолжать диалог с этим парнем? Как было бы лучше себя вести с ним, чтобы утянуть в водоворот разговора, а не потерять после первого же сообщения? Насколько безопасно вообще было давать свой номер незнакомцам?! Почему голос у незнакомца был такой, будто он всю жизнь только и делал, что разрушал чужую способность мыслить рационально?       Хан всего этого не знал, друзей геев поблизости тоже не было, к сожалению, потому он полез в список контактов скорее бездумно, чтобы за бесконечным скроллингом телефонов немного успокоить дыхание и собрать мысли в кучу. Он мог разобраться с рабочим кризисом на миллион вон за десять минут, мог поднять команду ночью, мог объяснить инвестору, почему перенос релиза не конец света, но один красивый парень с сайта знакомств, видимо, был боссом совершенно другого уровня.       Где-то на середине списка длиной в тысячу имён внезапно наткнулся на того, о ком умудрился забыть за последние полгода, хотя до тех пор связь поддерживал исправно часто. С Кристофером, урождённым корейцем из солнечной Австралии, они отучились бок о бок целый год в университете, прежде чем сам Джисон отчислился, а товарищ завершил обучение по обмену и вернулся домой. Зато за жалкие два семестра сблизились настолько, что долго ещё оба бережно хранили зародившуюся дружбу, вверяя зачастую на хранение самые страшные тайны.       Так, например, Хан и узнал, что новый товарищ не находил в женщинах ничего привлекательного, кроме, пожалуй, смеха. Пышным формам груди и бедер он на все сто процентов из ста предпочитал поджарые спортивные тела парней. Сказал это когда-то так спокойно, размешивая пластиковым стиком сахар в стаканчике чая, что Джисон тогда только моргнул, кивнул и продолжил рассказывать какую-то глупость про проваленный тест, хотя внутри, конечно, уважительно записал: Кристофер Бан — человек, у которого, похоже, есть инструкция к себе самому.       Звонить спустя столько времени обоюдного молчания с подобным странным вопросом было отчасти неловко, но Джисон заведомо знал, что с Крисом терзать себя стыдом или совестью было бессмысленно. Открытый душой, готовый на любые подвиги ради друзей, всегда понимающий и принимающий каждого, австралиец не упрекнул бы и словом, со всей эмпатией тут же бросившись решать чужие проблемы. В студенческие годы другие ребята иногда даже шутили касательно его неизлечимого «синдрома спасателя».       — Йо, бро, как делишки? Знаю, пропал я в этот раз конкретно, но у меня то работа, то личные трагедии… Прости. Надеюсь, не сердишься? Я соскучился до ужаса.       — Хани! Как я рад тебя слышать. Не сержусь, конечно, что за глупости. Я сам тут немного потерялся во времени, если честно… В целом, знаешь, дела нормально. Тоже работа-дом-работа. А что за трагедия, кстати? Все хорошо?       От голоса Криса в динамике стало почему-то легче. Тёплый, живой, немного хрипловатый, с этим мягким смешком на выдохе, будто расстояние было не таким уж серьёзным препятствием, если очень захотеть притвориться, что они всё ещё сидят где-нибудь на лестнице кампуса с шоколадными батончиками из автомата и обсуждают катастрофы уровня «не сдал эссе вовремя».       — Не могу утверждать, что плохо, хаха… Разговор не очень-то телефонный, но ты, черт возьми, на другом материке! Что мне остается, кроме как молить о совете старшего?       — Так, я начинаю переживать от твоего драматизма. Делись, давай. Что случилось?       — Да тут такое дело… О! Постой. Мы когда в прошлый раз говорили, ты собирался делать предложение своему… Феликсу, кажется, да? Как все прошло? Мне готовиться к свадьбе? Покупать билет до Сиднея?       На том конце стало тише, будто Крис на секунду отвернулся от телефона и улыбнулся уже не собеседнику, а чему-то внутри себя, старому, больному, ещё не до конца зарубцевавшемуся.       — А, это… Хах, Джисон, не знаю, поверишь или нет, но меня бросили. Спустя три года отношений прямо посреди подготовки… Слушай, ты сильно занят? Пойдём в видео, потрещим немного, расскажешь о своих новостях, да и я немного поною. Скучал по тебе, не представляешь как.

* * *

      У Кристофера всегда всё было четко по плану.       Даже если вдруг случались какие-то внезапные проблемы, непредвиденные обстоятельства или неожиданные реакции других людей, он мастерски переваривал их в сознании и встраивал новые параметры в свою картину идеального мира. Он сам был её творцом и её созерцателем, аккуратно расставлял всё по местам, выравнивал углы, подписывал коробки, закрывал дверцы и искренне верил, что хаос можно победить, если достаточно терпеливо наводить порядок.       В идеальном мире у него изначально уже была большая семья: папа, мама, младшие брат с сестрой, куча тётушек, дядюшек, бабушек, дедушек, шумные семейные ужины, на которых пахло жареным мясом, свежей зеленью и фирменным соусом Банов. Даже любимая собака, крошка по имени Берри, как будто выскочившая прямиком из диснеевского мультика, вписывалась туда идеально: звон когтей по полу, мокрый нос в ладонь, шерсть на чёрных футболках и обиженный взгляд, если её не брали на руки.       Там же у него был огромный дом, щедро подаренная родителями на совершеннолетие тачка, с интересом освоенная профессия до степени магистра и необъятный круг друзей, каждый из которых был ему значим и дорог. Кристофер вообще умел любить людей так, будто места внутри всегда хватит ещё для одного человека: нового знакомого, младшего товарища, старого друга, случайного гостя за столом, которому он уже через полчаса подливал сок и спрашивал, не холодно ли ему у окна.       В этой же счастливой жизни он однажды повстречал абсолютно идеального кандидата на роль своего спутника. Прежде уже не один раз обжегся в отношениях с парнями что в Корее, что в Австралии, потому мысленно выработал перечень важных параметров «совместимости душ». Звучало, конечно, ужасно, почти как таблица в экселе для выбора человека, с которым планируешь просыпаться ближайшие лет пятьдесят, но Крису так было спокойнее. Он не считал это холодностью, вовсе нет, скорее заботой о будущем, о себе, о партнёре, о чувствах, которые не должны были разбиться о первую же бытовую скалу.       Когда тщательно проанализировал прямо по списку своего нового возлюбленного, уверенно принял — «подходит». Феликс подошел, более того, с течением времени уже сам завысил планку почти до небес. И готовил он потрясающе, и родителям нравился, и за собой безупречно следил, и Бана никогда ни в чем не расстраивал. И идеи о заключении брака, вроде бы как, со всей любовью и нежностью в глазах поддерживал…       Наверное, поэтому случившееся позднее так сильно Кристофера шокировало. Как он ни пытался понять и принять ситуацию, не получалось. Не то чтобы считал себя каким-то невероятным мужчиной, которого невозможно бросить, вовсе нет. Просто доверял всю жизнь всем вокруг настолько преданно, что буквально собственное бьющееся сердце протягивал непоколебимо рукой к чужому лицу из раза в раз, не ожидая подставы. Даже не подставы, пожалуй, а отказа. Того самого тихого, человеческого «нет», которое почему-то оказалось больнее любой измены.       Они тогда только-только съехались, сняли уютную маленькую студию и даже купили что-то из мебели по своему вкусу. Заимели в гардеробе парные свитшоты и высокие конверсы на рифленой подошве. Разукрасили и заклеили полароидами их первый совместный фотоальбом. Набили необдуманно глупые тату, прежде, правда, знатно напившись на вечеринке по случаю Месяца Гордости.       Ли свою курсивную «Бан» свел лазером, судя по слухам, сразу же после расставания. Кристофер свою «Феликс» дополнил до дурости смешным «Фелицис». Поклонники Гарри Поттера бы заценили иронию, но сам владелец отметки теперь уже в «удачу» не верил. Встретил вот однажды уже своего единственного, теперь не знал, что делать с изорванным фотоальбомом, свитшотом, который стал мал в груди, и пустой половиной кровати, где по утрам всё ещё почему-то хотелось нащупать чужое тепло.       Сердце его всё-таки растоптали, но добили больше колкими словами, которые были вместе с тем озвучены наряду с горькими слезами и тусклой улыбкой.       «Ты такой… правильный, такой нереальный, такой идеальный. С тобой так сложно находиться рядом. Так сложно тебе соответствовать. Я хочу безумия, Крис. Спонтанности. Страсти. Мне двадцать четыре всего, я не готов просидеть ещё пятьдесят лет у тебя под боком у камина, читая нудные книги по философии. Прости, но я так больше не могу. Я не хочу».       Самое мерзкое, что Феликс не кричал. Если бы кричал, Кристоферу, возможно, было бы легче, можно было бы обидеться, хлопнуть дверью, сказать что-нибудь в ответ, остаться хотя бы правым. Но Ликс говорил тихо, почти бережно, будто возвращал хрупкие чувства, которые больше не мог хранить у себя, и от этого Крис не понимал, куда девать собственные руки, дрожащий голос и идиотскую привычку немедленно искать решение проблемы.       Человек напротив не был параметром и не хотел больше быть частью его идеального мира. Что оставалось делать? Отпустить только. Отдаться потоку времени, которое обещало залатать свежие раны и сделать сильнее. Нырнуть с головой в работу и вернуться в семью, настоящую, истинную. Ту, что взрастила его таким. Ту, что любила его таким. Ту, что приняла обратно и терпеливо объяснила.       «Ничего страшного не случилось», «это был просто не твой человек», «твой» при любом раскладе еще объявится и, что важнее, при любом исходе дел останется рядом, как бы жизнь не развела вас по сторонам, какими бы несовместимыми вы не оказались, будь он даже полной противоположностью созданному давно списку требований.       Он полюбит тебя, а ты полюбишь его в ответ до последней капли мнимой «неправильности».       Кристофер осмыслил, принял к сведению, провел работу над ошибками и постарался жить дальше. Мир не перестал быть идеальным, хотя первое время подозрительно скрипел по углам. Австралия всё ещё была солнечной, океан по-прежнему оставался шумным и необъятным, семья рядом, а круг товарищей всё так же стремительно рос. По утрам воздух пах солью, горячим асфальтом и кремом от солнца, вечерами дом полнился голосами родных, звоном посуды, смехом младших и Берри, требовательно скребущей лапами по двери.       Отношения вновь случались, два или три раза на два или три свидания, но их вполне хватало, чтобы улыбнуться и распрощаться на хорошей ноте. Он даже провел уикенд с одним парнем по имени Чонин, старым знакомым, который долгие годы бесстыдно шутил о «дружбе с привилегиями». Привилегии сработали, дружба не развалилась, а в голове Бана что-то куда-то встало на место. Не починилось полностью, конечно, но стало проще дышать.       Он перестал искать, перестал цепляться к мелочам и решил просто… быть. Чувствовать каждую эмоцию, проживать каждый всполох радостного или не очень настроения и не терзать себя сравнительными анализами, подгоняя всё под идиотские категории белого и черного, злого и доброго, плохого и хорошего. Жизнь оказалась весьма серой, пора было признать, цветов и красок ей добавляло лишь собственное к ней отношение.       Крис жизнь любил упрямо, почти назло, с высоко поднятым к небу лицом и привычкой всё равно улыбаться первым, потому что кто-то же в этом мире должен был начинать разговор с надежды, а не с поражения.       Водоворотом дел закрутило его тогда плотно и основательно. Умело чередуя работу и отдых, он скоро уже влился в новую компанию друзей. Давно хотел, на самом деле, освоить серф и покорить волну, но останавливал себя глупыми «опасно», «сложно» и «как-нибудь потом». Прекрасная формулировка для человека, который однажды сделал предложение, потому что всё было якобы вовремя, правильно и по плану.       С доской всё оказалось иначе. Песок забивался между пальцев, соль щипала губы, мокрый гидрокостюм неприятно холодил кожу, океан шумел так, будто смеялся над каждой его попыткой встать на ноги. Кристофер падал, отплёвывался, вставал снова, ловил весёлые окрики друзей и в какой-то момент поймал не столько волну, сколько странное, почти забытое ощущение собственного тела, живого, сильного, не идеального, не обязанного никому нравиться в каждой позе и каждом решении.       Вместе с тем устроился уже окончательно к отцу в большую сеть фитнес-клубов, куда на протяжении лет настойчиво звали тренером по плаванию. Даже на радостях согласился помимо персональных занятий вести групповые для малышей от двух до пяти лет. Кто бы мог подумать, что это придется ему так по душе. Маленькие дети в ярких шапочках визжали от восторга, цеплялись мокрыми ладошками за его плечи, брызгались водой, путали команды, хохотали, если кто-то случайно уходил под воду носом, и совершенно не интересовались тем, насколько правильно Крис выстроил свою личную жизнь. Им было важно, чтобы он держал их крепко, и он держал.       С привычной уже широченной улыбкой после вечернего занятия с детьми он и выходил из раздевалки клуба, на ходу ероша мокрые ещё после душа волосы, когда телефон разразился трелью на входящем звонке.       Хан. Один из самых близких младшеньких, которых когда-то поневоле оставил в далекой Корее. Один из тех, кого часто вспоминал в жгучем порыве сорваться с места и угнать хотя бы в отпуск на две недели в места студенческих воспоминаний. Один из тех, кто не переставал удивлять из раза в раз — прошлый их разговор затянулся на долгие три часа, в ходе которых пришлось сжато выложить ему всю свою подноготную, а потом упасть от хохота с чистосердечного признания.       — О, какие люди! Новая надежда нашего радужного мира! Джисон, как прошло свидание? Нужен ещё один совет по подготовке к следующему? Или сегодня перейдем к вопросам посложнее — как определить, кто сверху?       — Ха-ха-ха, мистер Бан. Подъёб засчитан. Только вот второго свидания не будет, к сожалению. Я облажался, как последний придурок…       Улыбка на лице Криса сбавила обороты. Не исчезла, нет. Он вообще часто улыбался по инерции, как будто мог удержать другого человека от падения одним только тёплым выражением своего лица.       — Оу. Прости, не хотел обидеть. Расскажешь хотя бы в двух словах? Уверен, не всё было так плохо, как тебе кажется. Знаешь, эти онлайн-знакомства вообще в девяти случаях из десяти заканчиваются полным кринжем. Лучше бы сходил в клуб на Итэвоне, что ли.       — С кем, позволь узнать? В клуб идти одному, всё равно, что подписать себе смертный приговор. Да и вообще, я чего звоню… Поговорили с тобой тогда, я дернулся вспоминать, считать на пальцах, сколько не виделись. А потом еще этот отворот-поворот от моего горячего краша с сайта знакомств. Ну я короче оформил себе на работе удаленку, урвал последний билет в бизнес-класс, ноутбук в рюкзак, плавки, солнцезащитный крем… Лечу к тебе!       Кристофер замер.       На секунду в голове не осталось ни расписания, ни смен, ни списка продуктов, ни здравого смысла. Только голос Джисона в динамике, влажные волосы на висках, запах хлорки и внезапно распахнувшееся чувство, что жизнь, оказывается, всё ещё умеет врываться без предупреждения и ломать планы самым прекрасным образом.       — Шутишь?! Хани, вот это новость! Ты сделал мой день ещё лучше. Когда рейс, во сколько встречать? Чёрт, я тогда тоже парочку выходных возьму. Это же сколько нам с тобой предстоит тут сделать. Я всю ночь сегодня не буду спать, сяду прописывать маршрут.       И ведь действительно сел бы. Составил бы гайд по районам, пляжам, кафе, смотровым площадкам и лучшим местам, где можно купить приличный кофе без вкуса пережжённой тоски. Отдельно отметил бы, где не так шумно, где красиво на закате, где удобно парковаться, где Хан сможет поработать с ноутбуком, если вдруг его всё-таки настигнет удалёнка, потому что Кристофер был Кристофером: даже спонтанность у него через пять минут превращалась в аккуратный список дел.       — Оооо… И как мне теперь высидеть десять часов полета?! Клянусь, хён, мы разнесем в пух и прах этот твой Сидней. Скину тебе в смс информацию по рейсу. Встречай меня с табличкой «папочка в здании».       — Табличка будет настолько огромной, что тебя развернут обратно на паспортном контроле от стыда.