Курочкино яичко

      Сава робко выглянул из-за угла. У памятника топтался татуированный амбал, а вот потенциальной дамы сердца пока не наблюдалось.       Курочкин критически оглядел букет разноцветных пампушек-астр, еще раз поправил модный чупик, к которому питал какую-то неестественную приязнь — уж больно хорошо смотрелся паршивец с бритыми височками. Вздохнул, разве что не перекрестился, и бодро шагнул навстречу своей судьбе.       Ранняя осень в этом году баловала солнышком, погоды стояли — загляденье. Птицы выводили чудны́е трели, легкий ветерок целовал алеющие от трепетного предвкушения щеки. Казалось, сама природа благословляет горемыку Курочкина в его сердечной эпопее.       Ему представлялась то застенчивая дева со златыми кудрями, то решительная амазонка с дерзким каре… Он попробовал имя прекрасной незнакомки на вкус. Валя. Ва-ля. Валечка, Валюша. Прямое и открытое «ва» согревало как глоток сладкого чая на морозе. А миленькое «ля» отдавало щекоткой в нос. Кисленькая ягодка на шарике подтаявшего пломбира. Ва-ля — идеально!       Курочкин порхал над землей, улыбаясь встречным прохожим и не видя перед собой ни одного лица. Мысленно он уже пристраивал уютную баньку к скромной дачке, ловил пряный аромат домашних супов, слышал за стенкой топот маленьких ножек…       Сава был простым человеком. Он грезил о боевой подруге и тихом семейном счастье. Количество свечей на именинном торте перевалило за тридцать, все друзья переженились, обзавелись потомством, а вечно одинокий Савочка так и коротал свои дни в обнимку с книжкой, удочкой и кошкой Мусей.       Он сделал круг почета вокруг памятника. Глянул на часы. Провел ревизию внешнего вида. Ладони предательски вспотели, в животе творилось что-то неладное. Все эти свидания — и так сплошная нервотрепка, а когда еще и вслепую, да так спонтанно… Мамочки! Армагеддон!       Последняя встреча обернулась настоящим фиаско. Запланировав ее почти за неделю, Сава так накрутил себя, что… Вовсе никуда не пошел. В назначенный час его с переляку скрутили диарея пополам со рвотой, перед глазами летали черные мухи, в ушах гудело. Воображение рисовало ужасные картины — вот потенциальная невеста находит его нелепым, недостаточно образованным и чрезмерно занудным (нужное подчеркнуть). Кривится, пеняя на непривлекательность и излишнюю смазливость одновременно! И смеется, но при этом молчит. Обливает ледяным равнодушием! И без конца бомбардирует самыми изысканными издевками, на которые только способен человеческий разум!       Даром, что Сава всю жизнь провел среди женщин. Сначала извечный филиал женского лицея в отчем доме, что, при таком-то количестве сестер, немудрено. Потом — филфак, по самую крышу забитый мозговитыми девами. А затем школа. Одна, другая… Где он сеял доброе и вечное, призывая любить Пушкина и разделять запятой однородные члены. Все это не возымело никакого эффекта, и стоило признать очевидный и неприглядный факт — мсье Курочкин боялся женщин до усрачки.       Родичи, уже отчаявшиеся сбыть с рук залежавшийся товар, сватали ему чужих дочек и внучек, родственниц, подруг и просто хороших соседских девочек. Но как бы ни хороша была счастливица, каждый раз Сава наступал на одни и те же грабли. Со страху ли или по причине гипертрофированной врожденной скромности вел себя как настоящий имбецил. Чаще всего он молчал, не в силах отлепить присохший к нёбу язык, и только пучил глаза, зеленея лицом, будто его настигла кишечная колика. А иногда, расхрабрившись, нес такую чухню и пошлятину, что уши завернулись бы в трубочку у самого заядлого завсегдатая пикап форумов. Мозг, который, в общем-то, был в порядке и служил верой и правдой вот уже тридцать шесть лет, при виде свободной особы женского пола отключался, сворачивал свою деятельность, ограничивал полномочия. И Савелий, как та кура с отрубленной головой, функционировал исключительно на рефлексах и мышечной памяти.       Сегодняшнее свидание организовала старшая из четырех сестричек и, во избежание эксцессов, поставила Курочкина в известность всего за несколько часов до назначенного времени. Он повторял чарующее: «Валя, девятнадцать ноль-ноль» — как мантру, пока метался у встроенного шкафа с одеждой, а потом — у прилавка, выбирая букет покрасивее.       С легкой руки Анюты он уже ходил на встречи с четырьмя ее подружками. Последний раз получил выговор, и вроде как она зареклась… Но, вот, передумала. Пятое свидание. Пять — римская V! Виват! Виктория! Победа!       Курочкин, воодушевившись, залихватски щелкнул каблуками. Его потряхивало, коленки дрожали. Он нарочно ничего не ел, поэтому (технически) блевать было нечем, но кто знает? Собственное тело уже не раз выкидывало предательские фортели. Авось повезет в этот раз? В этот раз тонко чувствующая натура разглядит в скромняге Савочке верного и надежного парня, с которым и…       Сзади кто-то кашлянул.       — Добрый вечер, — пропел бархатистый баритон.       Сава обернулся, вопросительно вскидывая брови. Широкоплечий мужлан смотрел на него как детсадовец на гору подарков под новогодней елкой. Внешне он напоминал скандинавского лесоруба с фотографии в глянцевом журнале. Ну, или модерновую версию викинга. По-детски восторженный взгляд слабо вязался с черепом на футболке, бородой и татуированными руками.       — Красивый букет, — похвалил викинг, одобрительно кивнув на пестрые астрочки.       — Спасибо, — искренне улыбнулся Савелий и, заговорщицки подмигнув, добавил: — для моей ненаглядной булочки. Если все срастется.       Мужик рассмеялся, и Сава подхватил. На душе у него пели соловьи, и этой радостью хотелось делиться со всем миром! Ведь сегодня особенный день. Сегодня ему повезет, инфа — сотка! А то, что руки трясутся — так это мелочи!       — Меня так никогда не называли, — широко улыбнулся громила.       Сава в ответ засиял во все тридцать два.       — А при чем тут вы? — легко поинтересовался он.       Татуированный похлопал глазами, веселье его поутихло.       — Савелий? — коротко уточнил он.       — Д-да, — сконфузился Курочкин, — откуда вы…       — Девятнадцать ноль-ноль?       Сава дергано закивал, а когда мужик удовлетворенно улыбнулся, запутался окончательно.       — Но простите… — пролепетал Савочка, — у меня назначено… Я жду… Валю…       — Все верно, — объявил здоровяк, — это я.       — …де-девушку Валю… — слабым голосом возразил Сава.       — Девушку? То есть… Женщину? — с сомнением уточнил новоявленный «Валя».       — …а-амазонку… Злато… кудрую…       — Точно женщину?       — Т-точно…       — И ты не… — он не договорил.       — Нет, — мотнул головой Савочка.       Почему-то он был твердо уверен, что под этим «не» они непременно подразумевают одно и то же.       — И никогда… Нет? Совсем нет?       — Боже, — ужаснулся Сава, — ну разумеется, нет.       Мужчина на пару секунд замолчал, а потом с чувством выругался. Курочкин был солидарен.       Он сжал губы, тупо глядя на носы своих отполированных ботинок. Не хуже смертоносной удавки горло сдавила жгучая обида. На мать-природу — за то, что не сотворила его альфа-самцом с квадратной челюстью и железобетонной верой в себя. На судьбу-злодейку, что мастерски скрывала ту единственную, путеводную звездочку, надежду заплутавших моряков и Савелия Курочкина. И, наконец, на Аньку, белобрысую курву! Которая и подстроила этот дурацкий розыгрыш!       Как же так? Как?! Обида скоренько мутировала в праведный гнев. В нем клокотало — все! Клокотало, бурлило и норовило ливануть через край, как кипяток из переполненного чайника.       Он чувствовал себя дураком. Неудачником и дураком. Лузером. Вот уже и родная сестра издевается над его хроническим невезением!       Поднял взгляд и понял, что он в этой лодке не один. «Булочка» глядел куда-то вдаль, зажав губами сигарету. Рука с занесенной зажигалкой застыла на полпути. Плечи его опустились, каким-то неведомым образом ему удалось сделаться меньше и мельче. Уголки губ сползли вниз, взгляд потух. Даже холеная борода как будто потеряла свой лоск и выглядела просто как… Борода. Почувствовав на себе Савин взгляд, глянул в ответ.       — Савелий, — протянул руку Сава и зачем-то добавил: — Курочкин.       — Вальдемар. Желтков.       Сава часто заморгал, пожимая широкую мозолистую ладонь. На язык просился неуместный в этой ситуации каламбур.       — Теперь понятно, почему «Валя», — вежливо отчитался Курочкин.        Желтков кисло хмыкнул.       — Да уж.       Вечер как-то незаметно перестал казаться таким уж волшебным. Небо нахмурилось, облака опустились — к дождю. Ветер этот дурацкий прямо в рожу. Голубей опять тьма, все скамейки загадили. Даже дяденьку-памятник какая-то сволота баллончиком размалевала. Никакой культуры в этой стране не осталось.       Тащился сюда, теперь тащиться обратно. Вечер субботы испорчен и восстановлению не подлежит. Яростно захотелось отчебучить что-нибудь, сотворить, посеять смуту!       — А… — начал Курочкин, повинуясь внезапно посетившей его идее, — а знаете, что, Вальдемар? В пень их, эти свидания. Давайте лучше выпьем?       — Выпьем? — с сомнением протянул тот.       — Выпьем. — Савелий решительно кивнул. — Тут на соседней улице паб ирландский, не бывали? У них там такое светлое! С медом настоящим! А сидр — конфетка! То есть… Вы поняли…       Под конец Сава стушевался. Вальдемар смотрел на него с каким-то невысказанным то ли состраданием, то ли сожалением, будто Курочкин на его глазах проиграл имение и две сотни душ. Подумалось, что не пить им вместе. Желтков точно откажется, пошлет куда подальше, да и дело с концом. Если уж и геи с Савой брезгуют рюмку опрокинуть, то что говорить о его жалких потугах отхватить себе женщину!       Невольный собрат по несчастью мельком оглядел его с ног до головы, тяжко вздохнул, а потом махнул рукой и вынес приговор, внезапно переходя на ты:       — Показывай.       Сава просиял. Хоть пивка накатить для настроения!       Его взгляд метнулся от собеседника к пестрым астрам. Веник этот припер… И все зря. Все зря. Как они будут выглядеть — пришли в бар, два мужика, один с цветами… Он посмотрел на гранитную колонну, украшенную бюстом какого-то бородатого генерала, и водрузил букет к основанию памятника. Вот так, пусть хоть глаз радует.

***

      Светленькая пинта, а потом и красивая деревянная лодочка, уставленная разноцветными шотами, оказались глазу куда приятнее многострадального букета. Мужчины забились в угол, грызли сухарики, купали хрустящие кальмаровые кольца в белом соусе и слизывали с пальцев душистый жирок.       — Я вообще никогда не жалуюсь, — Желтков рассек воздух ребром ладони, — не в моем характере. Нет.       Сава рьяно закивал, то ли присоединяясь, то ли поддакивая.       Поначалу разговор не клеился — недавний конфуз маячил у обоих за спиной тенью отца Гамлета. Но по мере того, как рос процент алкоголя в крови, беседа приобретала все более дружеские и даже доверительные оттенки.       — И транспарант над головой не вешаю, — продолжал вещать Желтков, пьяненько растягивая гласные, — я ж всю жизнь на стройке! Лучше не светить… Ты понимаешь.       Путем нехитрых вычислений они пришли к выводу, что уже много лет находились практически на расстоянии вытянутой руки друг от друга. Желтков руководил небольшой бригадой, которую гордо именовал «фирмой», и где орудовал на малярно-отделочном фронте Анькин супруг — Савочкин шурин.       — Как она меня вычислила — хрен знает. По мне ж вообще не скажешь… Не скажешь ведь? — требовательно поинтересовался Вальдемар и ловко опрокинул в себя рюмку с чем-то синим.       — Нет, — искренне замотал головой Курочкин.       Желтков был из породы мужчин, при виде которых вспоминалась та самая каменная стена, о которой мечтают нежные красавицы с подрагивающими ресницами. Мечтают ли о таких самцах представители меньшинств — Савелий не знал. Эти люди существовали в какой-то параллельной реальности, не волновали его нисколечко и только изредка прорывались с постов в сети, где веселые парни скакали по сцене, мотыляя перьями, накладными грудями и радужным флагом. Вальдемар, конечно, ничего общего с ними не имел. Мужик как мужик.       — Ну вот… А когда уж она начала тебя расхваливать! — он громогласно хохотнул. — Я даже одернуть не успел. Не особо жалую вмешательство в свои дела… Но так заслушался, что аж рот открыл.       Курочкин неловко поерзал. Какого хрена сестрица принялась сватать родную кровь начальнику своего охламона — это предстояло еще выяснить.       — Приличный человек, нормальная работа, интересы… Почти ровесник, что немаловажно. — Вальдемар покачал головой, глядя куда-то в стол и как будто даже позабыв о собеседнике. — А когда уж фотографию увидел…       Он вдруг печально поглядел на застывшего Саву.       — Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Стоило догадаться, — Желтков поднес к губам следующую стопку.       Его скорости и выносливости можно было позавидовать. Саву развезло после первого же пива.       Курочкин был польщен. Не стоило бы, конечно, учитывая обстоятельства, но не каждый день тебя так нахваливают. Женщины его вообще не особо баловали комплиментами — а ему хотелось! Кому ж не хочется? Доброе слово, оно и кошке приятно.       — Так почему ты один? — язык у Савы заплетался, но это диалогу не мешало. — В чем, собственно, проблема? Огласите весь список, п-пожалуйста.       Он выразительно оглядел сидящего напротив мужчину. На первый взгляд Желтков был более чем в порядке. Машина, квартира. Свой бизнес, какой-никакой. Что там еще обычно нужно для счастья? Ну и видный мужик, чего уж греха таить.       — А ты? Че один? — отзеркалил Вальдемар.       — А ты первый.       Сначала думал — не ответит. Уж больно странный выходил разговор. Но все-таки алкоголь, зараза, развязал языки обоим, а пережитый инцидент сплотил не хуже соседних коек в армейском бараке. Савелий и себя поймал на том, что готов сейчас на откровения, которые обычно были похоронены под десятью слоями комплексов и сожалений.       Раскрасневшийся Желтков хрюкнул, широко улыбаясь.       — А ты думаешь, это так легко? — с чувством поинтересовался он. — По молодости еще нормально, в темноте все кошки серы, как говорится. А чем старше… Кто приспособился, женился там, дети, то-се. Кто просто один, и ему на хрен никто не нужен. Ты попробуй еще найди, чтобы… Чтобы вот серьезно! По-человечески! Да даже если и повезет, не факт, что состыкуетесь. Все же люди живые. Со своими этими… Как их? Геш-таль-та-ми, во.       Он взял с тарелочки дольку лимона и укусил, отрывая мякоть от шкурки. У Савы челюсть свело от одного вида кислятины.       — Это у баб — один бросил, так другой придет. Не другой, так третий. Пятый. Десятый. А тут… Один шанс на всю жизнь. Ну два. Ну три. И все. И возраст — главный враг, — грустно подытожил Вальдемар.       Курочкину взгрустнулось. Как это все… Печально! Он тихонько рыгнул, прикрываясь ладошкой.       — Ну неужели нет каких-то тематических…       — Чего? — не понял Желтков.       — Мест. Клубов, в конце концов.       — Да есть, конечно, только ж там одни малолетки. В сыновья мне годятся, — он невесело рассмеялся. — На кой мне это надо? Я по тусовкам не хожу. Друзья — сплошные женатики. Вот и кукую в одну харю.       Он вдруг ткнул пальцем в разжалобившегося Саву, и тот запоздало вздрогнул.       — Не надо меня жалеть. Все у меня нормально. На работе порядок, хобби там, друзья-знакомые. Дом вот достраиваю, понял? Все как надо, — он хлопнул ладонью по столу, и пустая тара тихонько звякнула, — давай, твоя очередь.       Курочкин набрал в грудь воздуха и озвучил постыдную правду, которую не говорил еще никому и никогда:       — Я боюсь. Женщин. До смерти боюсь.        Он всегда, даже мысленно, заигрывал с этим фактом, используя нейтральные выражения и щадя собственную самооценку. Не клеится, не складывается. Не везет. Не судьба. Но как ты хер ни назови…       — В смысле? — уточнил Желтков, моргая медленно, как сонный филин.       — В прямом, — признался Сава с выражением лица осужденного на каторгу декабриста. — Познакомиться с кем-то… Поседею, пока с духом соберусь. А свидания — это же вообще… Вообще! Лучше сразу на костер! Чего я только ни пробовал…       Он пригубил что-то кофейно-спиртовое, почти не чувствуя вкуса.       — Заучивал комплименты, советы там разные из интернета. Курсы! Курсы для знакомства… Одно разводилово… — заткнуться уже не получалось.       Язык развязался, да так, что завязать обратно не было никакой возможности. Горькая правда лилась изо рта как вода из лопнувшей плотины.       — Сердце бухает чуть не до инфаркта! Ноги трясутся, язык не слушается, перед глазами темно! Не соображаю ни черта… Только по пьяни и могу подкатить! А как протрезвею, господи!       Он в ужасе выпучил глаза, и Вальдемар сложил густые брови скорбным домиком в знак поддержки.       — Стыдоба! Телефон отключаю, ухожу в подполье. И не знаю, что хуже — когда помню, что, нажрамшись, вытворял или когда нет. Сплошной позор!       Он чуть не всхлипнул, закусив кулак. Желтков участливо пододвинул ему стопку с ликером.       — Не умею я себя рекламировать. И подать себя не умею. А как они смотрят на меня!       — Как? — наморщил нос Вальдемар, словно чувствуя гнетущую атмосферу гетеросексуальных смотрин.       — Будто окорока в мясной лавке выбирают! — пожаловался Курочкин. — Молчишь — дурак скучный. Говоришь — трепло. Комплименты не те, шутки не эти. А раз учитель — так сразу нищеброд! Еще и машины нет… Всем подавай статус. Имидж. И горы золотые! Честные и порядочные… Обычные! Никому не нужны. Я состарюсь в одиночестве и умру один!       Он вперился тяжелым взглядом в стол. Тщетность бытия навалилась на плечи тяжелым грузом.       — Ну че ты, ну, — окликнул его Желтков, — не кисни. Все нормально с тобой, это я как эксперт говорю.       Он ухмыльнулся, поглаживая пижонистую бородку, и Сава заржал ни с того ни с сего. Не один он мыкается! Вдвоем страдать — оно как-то сподручней.       — И с тобой. С тобой тоже все нормально, — поддержал Савелий, — нужно будет повторить, да?       — Согласен. Еще по одной.       Савочка снова захохотал — его накрыла пьяная отдача от самоуничижительных признаний. Все-таки иногда выговориться — это то, что доктор прописал.       Музычка играла веселенькая, красиво горели желтоватые лампы под потолком. Сиделось и выпивалось хорошо. Вальдемар, Валя, был немного простоват, но это способствовало какой-то легкости между ними. Никто не расшаркивался, не лукавил. Просто и открыто, как у людей, будто и не сегодня встретились, а знакомы уже лет сто.       — Да нет, — пояснил Курочкин, — я имею в виду, вот так, собраться, погудеть.       — Погудим, — пообещал Валька.       На том и порешили.