Предел

А завтра утром я стану служить мессу. Но до утра еще далеко, и волшебства в службе давно не осталось. А сейчас — только ночь и Мэгги. Желанная. И это тоже — святое причастие. Колин Маккалоу «Поющие в терновнике»

***

Ранним утром. Штаб. Сразу же после той ночи, когда я лишил Селену девственности, я отдавал себе отчёт в том, что она могла забеременеть. От одной этой мысли сердце сжималось и захватывало дух, настолько сильно, что казалось разорвет грудную клетку. Представлял её беременной… Как она ходит с животиком, гладит его и улыбается. Наверное, нет ничего прекраснее чем видеть, как внутри её чрева прорастает моя дикая любовь, чтобы увидеть жизнь и превратить это безумие в человека. Я ждал этого. Да, блять! Эгоистично ждал когда она забеременеет. Я бы трогал её живот, ощущал, как толкается ребёнок. Мой ребёнок. НАШ ребёнок. Прислонялся бы ухом и чувствовал эти пинания, слышал биение его сердца. С благоговением бы прикасался к этому таинству… От одной воображаемой картинки распирало нереальной гордостью. И вместе с этим, до адской кровопульсации в висках, меня выворачивало наружу от тревоги. Да, у нас не так как у всех. Не так как у нормальных людей. У нас совершенно особая, дикая любовь, которую любовью то и не назвать в привычном понимании. Это чёрная, дикая лють. И те последствия, которые возьмет на себя моя маленькая, хрупкая девочка — целиком и полностью моя ответственность. Я знал, что он скажет. Но всё равно вызвал его. Док приехал быстро. — Если Селена забеременеет, я должен понимать, с чем мы можем столкнуться, — сказал я, сжимая пальцы так, что заныли костяшки и заломило фаланги. Снял очки, потер переносицу, оглядел меня поверх оправы. — Я хочу знать какие могут быть последствия от кровосмешения. — Смешение крови близких родственников может привести к появлению на свет детей, более предрасположенных к болезням, — спокойно ответил он. А я его ответ не ушами услышал, а кувалдой по морде прочувствовал. Он немного помедлил и продолжил: — Это связано с тем, что у таких партнёров повышенное количество одинаковых генов и, соответственно, более высокий риск наследственных заболеваний. Кулаком по столу так, что Док подпрыгнул и очки из рук выронил, от неожиданности. Бляяяять! Аж зверем взвыть хочется! Всё, что я и так знал. Но слышать это вслух — другое дело. — Джоэл, я сказал, что может привести, а не приведёт. В моей практике таких случаев не было, и я не могу утверждать, что у вас обязательно родится больной ребёнок. — Каковы шансы на здоровую беременность? — Решать проблемы нужно по мере их поступления. Ведь Селена ещё не беременна, верно? — Пока нет. Я хотел этого. Эгоистично, отчаянно, безоглядно. — У нас есть операционная, аппараты и кое-какие медикаменты, — Док выдохнул, потер переносицу. — Мы сделаем всё возможное для предотвращения осложнений. — На каком сроке можно узнать о состоянии ребёнка? — Примерно после восемнадцатой недели. Грудную клетку сводит и чувствую, как потряхивает всего. Четыре месяца. Четыре месяца надежды. Четыре месяца страха. Я сглотнул, провёл рукой по лицу. — Если будет какая-то серьезная патология… — осёкся, потому что дышать трудно, — Ты сделаешь ей аборт. Сказал, и сам не поверил. Мне проще лезвием себе по шее провести, чем убить своего ребенка в утробе любимой женщины. Но я ни за что не обреку Селену на подобные муки — всю жизнь смотреть на свидетельство моей больной, проклятой любви. Док выдохнул, потер пальцами гладкий подбородок. — Аборт? Джоэл, я не хочу быть моралистом, но… Каждый живой, человеческий ребёнок — это дар, особенно после Падения… Смотрит на меня в упор. — Я мнения твоего не просил. Если плод окажется больным, ты вычистишь Селену. Проведёшь всё наибезопаснейшим образом для неё. И так, чтобы она ничего не поняла. Сделаешь ей наркоз. — Аборт при первой беременности опасен! — Вопрос решен. А теперь вернемся к антибиотикам, — сменил я тему, откидываясь в кресле. — Хватит ли новой поставки на всех? И расскажи про производство. Что вы там химичите из грибов? Насколько это адекватно?

***

Однажды вернулся домой и застал мою девочку плачущей на диване. Маленьким комочком она завернулась в плед, тихо плакала в ладони. Чтоооо? Какая тварь посмела?! Я в два шага оказался рядом, опустился на колени перед ней и без усилий отвёл её руки от лица. — Селена, — голос звучал глухо, срывался от напряжения. — Что случилось? Кто тебя обидел? Зашипел сквозь сжатые зубы при виде её заплаканного лица. Подбородок дрожит, прозрачные слёзы дорожками стекали по бледным щекам. — Я ппытаюсь быть сильной, Джжоэл. — говорит, захлебываясь слезами, — Но эттосложно, когда всегда — вопреки. Сердце забилось быстрее, удар за ударом разгоняя кровь по венам. — Назови имена, маленькая. Кто тебя так расстроил? Кто и что тебе сказал? Я же всё равно узнаю. Каждого, сука, жителя города на допрос вызову! Каждого! — Не скажжу…ты ихнакажшшшь… — Не плачь, девочка моя любимая. Тшш… — прижимаю её голову к своему плечу, успокаивая. — Онисказли…ччто.мы.мммы…извращенцы… Я их не накажу, я их утоплю! Кишки свои жрать заставлю! — Ты услышала это в больнице? — мой голос звучал ровно, но пальцы врезались в её плечи. — От кого-то из персонала или от пациента? М? Посмотри на меня, любимая. Еле сдерживая себя от первобытного гнева, готовый сорваться в больницу и перестрелять там всех нахер, я взял Селену на руки и прижал к себе. Лично ей в лицо такое бы побоялись сказать. Даже самая последняя псина Джексонвилля знает, что в сторону моей женщины дышать то опасно, не то что обижать. Значит, она эти слова услышала случайно. Я ещё долго укачивал её на руках, гладил по голове, успокаивал. Просил поделиться именами, но она так и не рассказала. — Я такая слабая, Джоэл, — она начала говорить и я замер. — Я жалкая. Как только я услышала эти сплетни, эти гадкие слова, мне стало так плохо… — шепчет бледными губами. — Нужно было забыть это, не реагировать. Но я не смогла. Я впервые столкнулась с таким. И, наверное, это не закончится. Они будут говорить о нас… Осторожно обхватил ладонями её лицо, заставил посмотреть в глаза. — Я хочу, чтобы ты надела то белое платье, что сшила тебе Драгмар. Готов поклясться, ты в нём ослепительно красива. — Надеть белое платье? Для чего? — недоуменно выдохнула. — Сегодня мы поженимся. Я не спрашивал. Смотрит на меня такими яркими, такими невыносимо зелёными глазами. Моё отражение дрожит в ее взгляде. — Сколько раз я проклинал себя… — я прижал её ко лбу, крепко, до дрожи в костях. — Сколько раз разбивал руки в кровь, до мяса на костяшках… Сколько раз хотел всадить себе пулю в висок, лишь бы сбросить это наваждение… Я прикрыл глаза, вдыхая её запах. — Но я так и не смог заглушить тебя в себе. Мои пальцы сжались в её волосах. — Я провалился. Тихий, выдохнутый смешок. — Как ты меня называла? Урук-Хай? Бессмертный воин? Я провёл носом по её щеке. — Нет, маленькая. Ты была неправа. Ты разнесла этого воина в клочья одним лишь своим вздохом. Я смотрел на неё жадно. — То, что я чувствую к тебе — это страшно, Селена. Ты понятия не имеешь каковы размеры моей одержимости. И ты никогда не будешь безумна мной настолько, насколько я безумен тобой. Скользнул пальцем по её нижней губе, чувствуя дрожь. — Если ты когда-нибудь передумаешь и разлюбишь меня — я убью тебя. Она не дёрнулась. — А затем сдохну сам, потому что без тебя я не жилец. Мгновение — и я поймал её дыхание своими губами. — И корчась в аду я буду точно знать, что ты никогда не будешь отдана другому тем Богом в которого я никогда не верил… Я склонился к её уху, впиваясь в неё каждым словом. — Даже на том свете ты будешь принадлежать только мне. Вернулся к губам поймал её дрожащий выдох. — Потому что отныне ты не моя племянница. Я вплёл пальцы в её волосы. И посмотрел её в глаза. Схватил её взгляд. Приковал. — Я стираю это слово, зачеркиваю и пишу новое. Забудь его. Оно больше не существует. Перед всем миром и Богом ты будешь моей женой.

***

Несколькими днями ранее… Как только я переступил порог церкви, деревянные полы заскрипели под ногами прихожан, которые тут же поспешили к выходу. Падре, до этого тихо читающий молитвы у алтаря, поднял на меня удивлённый взгляд и замолк. Здесь он видел меня впервые. — Не прекращай молитву, падре. Я подожду, — в глухой тишине мой голос отразился эхом от стен и потолка. Я прошёл к дальней скамье, изрезанной временем, сел, вытянул ноги и достал из нагрудного кармана пачку сигарет. Закурил. Падре молча захлопнул Священное Писание и направился ко мне. В это время за моей спиной закрылась тяжёлая деревянная дверь. Вышел последний прихожанин. Мы остались одни. — Здесь нельзя курить. Я сделал глубокую затяжку, а потом затушил сигарету о подлокотник. — Окурок куда? Падре стоит надо мной, глядя сверху вниз. — Урна есть на улице, — он кивнул в сторону выхода. Я медленно поднял на него взгляд, отметив этот тон. Что ж, пусть. Сегодня я сделаю тотальное исключение. — Уходить я пока не собираюсь, — ответил спокойно и убрал окурок в карман штанов. — Ты пришёл исповедаться? Я коротко усмехнулся. — Боюсь, мне уже поздно. — Никогда не поздно покаяться за содеянное. — Не трать своё время, падре. Я здесь по делу. Он помолчал, а потом всё же сел на скамью рядом, окинул меня взглядом. — Ты даже не позволишь Ему поговорить с тобой? — Зачем Создателю говорить со мной? Тратить на это своё роскошное время? Скорее всего, Он займёт эти минуты чем-то более продуктивным — массовыми убийствами и распространением кордицепса. В этом Он преуспел за последние одиннадцать лет. Он вообще забыл про всех нас. — Он никогда не забывал. — У меня есть подозрение, что Ему насрать. Он выдержал паузу, но взгляд не отвёл. — Создавать или не создавать жизненные обстоятельства, условия нашей жизни или, выражаясь твоими словами, массовые убийства — это не функция Бога. Бог создал нас по образу и подобию Своему. Ты создал всё остальное властью, данной тебе Богом. При этом Бог дал тебе свободу выбора — ты волен делать со своей жизнью все, что ты захочешь. — Иными словами, Падение — следствие наших деяний? — Простыми словами, причина в нашем скудоумии и невежестве, — спокойно ответил он. — Но все люди изначально задуманы чистыми сосудами, которые должны быть ведомы только чувством любви. Это должна быть главная наша мотивация к жизни. Но затем всё извратили и мир покатился вниз. — Все человеческие действия мотивируются на глубинном уровне одним из двух чувств: страхом или голодом, падре. Это всё, что мотивирует человека, и все другие идеи являются производными этих двух. Остальное — просто различные вариации, различные обработки одной и той же темы. — А как же любовь? Солнечный свет проникал через узкие окна, падая на стены, не украшенные золотом и красками. — Разве не ради любви к ближнему ты создал этот город? Разве не… — Философии на сегодня достаточно. Откинулся назад, закинув руку на спинку скамьи. — Ты повенчаешь меня с моей женщиной. — Зачем тебе венчание, если ты не веришь в Бога? — Потому что в Бога верит она. — И всё же, ради любви ты здесь… Кто она? Кто твоя женщина? — Селена, — спокойно ответил и втянул ноздрями воздух пропитанный запахом свечей и ладана. — Так это правда… — сухо выпалил он. Он медленно повернул голову к алтарю, моргнул несколько раз. — Правда. Вот и моя первая исповедь. — Это невозможно! — падре вскочил со скамьи и отступил от меня как от прокаженного. — По законам церкви запрещены браки между кровными родственниками! Я не могу венчать вас. Это…это инцест! Если задушу его сутаной, венчание придётся отложить. Другого священника в городе нет. — Падре, я делаю для тебя то, что не делаю ни для кого, — я тебя прошу. И заметь, прошу по-хорошему. Повенчай нас. Он сглотнул, явно чувствуя, куда склоняются весы. — Что тебе надо? Назови свою цену. Еда? У тебя и у твоей семьи будет неограниченный запас. Вода и электричество? По рукам. Тебе ведь точно нужна ещё одна церковь? Смотри, сколько желающих слушать твои красивые речи. Возьми любое здание. Я разрешаю. Только повенчай нас. Священник шумно выдохнул и провёл рукавом по мокрому лбу. — Еда… это прекрасно… да и электричество… ох… уму непостижимо… и здание мне действительно необходимо, но желательно где-то в центре, у Столовой… — он замялся, брови дрогнули, а затем он зашептал почти испуганно: — Но ведь… ведь это страшный грех, Джоэл! Я же не Господь Бог, я же не апостол! Я не могу переписать Библию! И… и как я объясню это прихожанам? А вот теперь он начинает раздражать. Я медленно поднялся на ноги, размял шею, хрустнув позвонками, и пошёл к нему. — «Никто ни к какой родственнице по плоти не должен приближаться с тем, чтобы открыть наготу», — продолжает падре, отступая от меня назад, — послание от Левита, глава восемнадцать, стих шесть. Схватил его за сутану, притянул ближе и приставил нож к горлу. — Прямо сейчас ты станешь кем угодно. Апостолом или самим Иисусом Христом, иначе я стану Иудой и перережу тебе глотку. Послание от Миллера, слово номер один. — Я с-смерти не боюсь! Её нет! — А семья твоя смерти боится? Супруга? Дети? Твой сын… Сколько ему сейчас? Семнадцать? Падре побледнел. —Скажи, он боится смерти? — Только не моя семья! Прошу! Я же ничего не сделал! — Вот именно. Ты не сделал. Но сделаешь. Лихорадочный взгляд падре скачет между мной и кончиком ножа. — Когда мы придем, ты встретишь нас с распростертыми объятиями и беспрекословно проведёшь обряд венчания. Ты меня понял? Он быстро закивал. — Запоминай каждое слово. Внимательно меня слушай. Не забудь ничего. Выучи слова наизусть. Чтоб от зубов отскакивало. — Да… да… — закивал он ещё быстрее. — И не дай Бог моя женщина узнает, что тебя заставили. Я вырву тебе язык собственными руками. Тряхнул его за сутану и продолжил: — Перед лицом Всемогущего и всех святых этот союз… — П-пред лицом Всем… и всех этот с-союз… — Слово пропустил! Заново повторяй! — Перед лицом… Как там дальше? Блять. Я резко схватил его за шкирку и поволок к ближайшей двери. — Что там? — Мой кабинет! Ааа! Открыл с ноги дверь и затащил падре внутрь. Посередине комнаты стоял массивный дубовый стол с зелёной столешницей. В углу мягкое красное кресло, над ним картина в тяжёлой раме. Под ней — старинный глобус, а вдоль стены тянулся резной шкаф, забитый книгами и антикварными вещами. Где он только этим разжился? Хорошо живёт. — Найди лист бумаги и чем писать. Записывать будешь под диктовку. Он подскочил к столу, дёрнул верхний ящик и вытащил лист с карандашом. — Вот! Нашёл! — Записывай! — Д-д-да, записываю. — Перед лицом Всевышнего… — Это в исламе Всевышний, а у нас… Я всадил нож в стол, пригвоздив к нему лист бумаги. — Молча пиши! Перед лицом Всемогущего и всех святых этот союз является легитимным по всем земным, небесным и преднебесным правилам. — Помедленнее, пожалуйста… — Падре записывает трясущейся рукой, — … и преднебесным… — Одобряемым Богом, ангелами и архангелами. Кто ещё там есть? — Где? В Библии? Я медленно вдохнул, подавляя желание размазать его об стол. — Ну а где ещё? Не беси меня, падре. — Главное, что Бога назвал. А так там много кто упоминается… рыбаки, демоны, херувимы, Серафимы, Сатана, — пробормотал он, покосившись на меня. Я медленно наклонился ближе. — Надо было соглашаться на электричество. — Я согласен! Согласен! — Пиши дальше!

***

Сейчас Падре выдавал заученную речь и обливался потом. — Перед лицом Всевышнего и всех святых этот союз является легитимным по всем земным, небесным и преднебесным правилам. Одобряемым Богом, ангелами и архангелами…. Его голос растворялся где-то на заднем фоне, терялся, проваливался в гул крови, что шумела в ушах. Потому что передо мной стояла ОНА. Глубоко дышал, глядя на эту совершенную красоту. До безумия прекрасное лицо. Ни одной общей черты с Томми или со мной, ничего кроме удивительной, буквально ослепляющей женской красоты от которой мутнел разум. Белое платье подчёркивало её ангельскую чистоту. Она — совершенная. Вышибало дух, глядя на прикрытую тонкой материей грудь с твёрдыми камушками сосков, тонкую талию и на волны распущенных по хрупким плечам волос. Она — мой Бог. Она и есть моя религия. — Моральный, верный, чистый и пречистый союз, становится моральным, верным, чистым и пречистым браком… Венчание произошло пред общиной Церкви. — дрожащим голосом продолжает падре. — Что Бог сочетал, того человек да не разлучает. И заключённый вами супружеский союз я…эмм…я… Придушу его сутаной. — Сейчас…сейчас… Ах вот, да…вспомнил… И заключённый вами супружеский союз я подтверждаю и благословляю властью Вселенской Церкви! Обменяйтесь кольцами! Я протянул ей ладонь, и Селена вложила в неё свои пальцы — прохладные, подрагивающие. Моя девочка. — Теперь я сам, любимая. Прикасаюсь к её рукам, словно жаждущий касания святыни. Неспешно надел на безымянный палец кольцо с маленькой птичкой. Тонкая рука, тонкие пальцы… — Объявляю вас мужем и женой! Сильно сдавило дыхание, судорожно глотнул воздух и тут, словно нож пронзил меня внутри, между ребрами, захотелось закричать и не смог…только смаковать до одури желанный факт. Селена — моя. Сердце, душа, жена моя… Её глаза медленно расширяются и наполняются слезами. Наклонился к ней, прижимаясь лбом к её лбу. — Я буду любить тебя вечно. — Я буду дышать тобой, Джоэл. Любить до последнего своего вздоха. Назад пути не будет. И не было его никогда. — Теперь только смерть разлучит вас!