Жадность и эстетика

      Ганнибал — эстет. Это значит что красота является для него не просто чем-то приятным и желанным, но жизненной необходимостью, недостаток которой сравним с недостатком кислорода в крови, а значит требует восполнения извне. И несмотря на то что искусство в своей сути спорно и неоднозначно, была одна тема, на которую душа изысканного людоеда реагировала исключительно однозначно. Уилл Грэм. Этот агнец, с его бесценным даром…       *      *      *       Шум воды стихает когда Ганнибал поворачивает ручку крана. Мокрый и слегка возбужденный, он упирается руками в бортики ванной и дышит глубоко, размеренно, даже на секунду замирает, растягивая момент покоя перед тем как напрячь мышцы и встать в полный рост. Капельки воды стекают по его телу наперегонки, щекоча кожу прохладой и обвивая со всех сторон причудливой паутиной, чтобы вскоре спуститься на мягкий ковер у его ног.       Взъерошив полотенцем влажные волосы и набросив на чистое тело безупречно выглаженный халат, Ганнибал покидает ванную. Его движения уверенные и неторопливые, напоминающие паука, который выползает из своей норы, ощутив трепетание несчастной жертвы на тонких сетях. Пауку некуда спешить, покинуть его жертва не в силах, а все попытки вырваться приводят лишь к тому что она все сильнее привязывает себя к мучителю. До печального предсказуемый сюжет, но от этого не менее сладкий для того кто изголодался по трапезе.       — Здравствуй, Уилл, — тихий, почти ласковый голос нарушает тишину, пока блестящая от воды кожа отвлекает от голодных отблесков необъяснимого чувства в его глазах. Тяжёлым движением агент Грэм поворачивает голову в сторону вошедшего, спутывая лежащие на подушке волосы. Расширенные до размера радужки зрачки, заторможенные реакции и частое дыхание говорили сами за себя. Это состояние явно было нетрезвым, но у хозяина дома оно не выказывало ни капли беспокойства. Даже наоборот, тот был неестественно спокоен, будто собирался ко сну в привычной манере.       Неспеша закрыв за собой дверь, Ганнибал проходит вглубь комнаты и аккуратно присаживается на край кровати, не сводя при этом взгляда со своего гостя. Покрытый испариной, с отсутствующим взглядом и беспокойными подергиваниями, он явно не вписывался в общую атмосферу размеренного полумрака в которой находился, но тонул в ней всепоглощающе. Влажная рука нежно провела по его лбу, убирая темные волосы, пока хозяин этой руки впитывал каждую секунду происходящего вокруг, завороженно и внимательно. Вряд ли Уилл вспомнит сегодняшний вечер, вряд ли он помнит хоть что-то из того что уже произошло сегодня. Но это было совершенно ни к чему.       Наблюдая за тем как вздымается и опускается чужая грудь, доктор Лектер накрыл ее своей рукой, более властно, и на его губы легла улыбка. Все идет так как задумано, и это не могло не радовать того, чья задумка находит свое воплощение. Поглаживая крепкую грудь мужчины, он думал о том что спокойно может сейчас воплотить в жизнь любую фантазию, хоть разворотить эту самую грудную клетку и достать оттуда сердце. Эта мысль будоражила, но все же это не было его замыслом. А уж он-то точно запомнит каждую секунду сегодняшней ночи, так же как помнит каждое действие, что привело к тому что агент Грэм сейчас лежал в его кровати, не осознающий себя. Дворца памяти Ганнибала хватит на них обоих, пусть вход в эту их общую комнату будет открыт только с одной стороны.       Мягкие губы степенно и настойчиво касаются уст Уилла.       Это его замысел.       *      *      *       — Знаете, доктор Лектер, вы были правы. Галлюцинации с каждым разом становятся все реальнее… — Уилл стоял на кухне, спиной к столу, облокотившись о него ягодицами и вцепившись в края слегка подрагивающими пальцами. Хозяин кухни выглядел обеспокоенным, но не встревоженным. Он уверенно нарезал что-то на доске, обдумывая слова внезапного гостя.       — В таком случае я рад что ты пришел ко мне, а не стал отрицать происходящее. Я очень ценю это, Уилл. И меня правда беспокоит твое состояние, — нарезанные ингредиенты изящным движением были отправлены в чайник, а крышка тут же прикрыла путь отступления горячему пару, что валил от недавно залитого кипятка.       — Я правда был уверен в том что убил ее своими руками, что действительно был убийцей, все эти воспоминания… Я просто не понимаю что происходит, — агент поднял руку к глазам, будто пытаясь просмотреть ее насквозь в попытке докопаться до сути, — Всё в жизни… Словно само пространство-время утекает сквозь мои пальцы, а я ничего не могу поделать с этим. После такого трудно быть уверенным в том что ты реален, даже в том что вы реальны и я действительно пришел сейчас к вам домой, а не забрел в место, из которого уже никогда не смогу выбраться… — Ганнибал был рад что стоял в этот момент в слепой зоне своего гостя, ведь его искренний обеспокоенный взгляд на секунду сменился игривой улыбкой. И правда, даже Ганнибал не был уверен в том что Уиллу удастся выбраться из места, в которое он сейчас пришел. И дело было даже не в самом доме или Ганнибале, но в ситуации, которая разворачивалась сейчас вокруг них, будто болото, пожирающее все, чему не повезло попасть в него.       — Будто я попал в Зазеркалье, — спустя время тихо прошептал Уилл. Не уверенный в происходящем вокруг себя, он вдруг вспомнил Алису и отчетливо ощутил себя на ее месте. Все окружающее казалось нереальным и непонятным, но при этом смутно знакомым, и тревожным.       — Я понимаю что ты чувствуешь, и могу тебя уверить в своей реальности, и в реальности всего происходящее вокруг. Твой страх и твои опасения небеспричинны, но прежде чем мы продолжим этот разговор, я бы хотел угостить тебя чаем. Это мой собственный рецепт, здесь успокаивающие травы и сушеные фрукты для вкуса, — тонкая струйка жидкости заплясала в отблесках люстры, заполняя чашку темно-коричневой жидкостью под пристальным взглядом голубых глаз.       — Помнится в Зазеркалье ничего нельзя есть или не пить.       — Да, ты прав, — подхватил тему Ганнибал. — Но чаепитие у безумного Шляпника — это безопасное исключение.       Последняя капля сорвалась с носика чайника и упала, оставляя на поверхности жидкости причудливые круги. Отходя с чайником в сторону и наливая напиток во вторую чашку, он ненавязчиво наблюдал за следующими действиями своего гостя. Несмотря на проявленное дружелюбие, тот оставался в задумчивой прострации, и выглядел не то встревоженным, не то погрузившимся в мысли слишком глубоко. Чтобы его успокоить и тихонько подтолкнуть, Ганнибал решил начать другую тему.       — Я доверяю тебе, Уилл. Иначе не пустил бы на порог своего дома, зная что ты не вполне можешь отвечать за свои действия, — он сделал паузу, подсвечивая уровень своего доверия к нестабильному гостю. — И предложил тебе чай не из чистого гостеприимства, но потому что заметил что ты не позаботился о подходящей верхней одежде, когда принял решение прийти ко мне. Я беспокоюсь за тебя как за друга, а не как за пациента, и раз уж я косвенно виноват в том что тебе пришлось идти сюда по морозу, то хотел бы загладить это теплым приемом. Не хочу стать причиной по которой ты без сознания сляжешь в постель, — было сказано основательно, с сочувствием и искренним беспокойством. Доля иронии была заметна лишь в глазах, не в голосе, но именно зрительного контакта агент Грэм избегал.       В конце концов это ведь правда, он не может отвечать за свои слова, действия и поступки. Он даже до сих пор не уверен в том что не убивал ту девушку, о которой говорил раньше, и доктор Лектер не может этого не видеть и не подозревать его хотя бы частично. Но вместо того чтобы обеспокоенно отстраниться и вызвать копов, пускает в свой дом, предлагает чай и ведет себя действительно… По-дружески? Это ощущается странно и неправильно, но ведь и сам Уилл в своей сути так же странен и неправилен. На холодном полу старого темного дома лежит труп молодой девушки, и никто доподлинно не знает кто ее убийца. Даже, возможно, сам убийца.       — Как вы можете быть столь гостеприимны к человеку, который может оказаться убийцей? — чуть дрожащие руки потянулись к чашке, пока голубые глаза тонули в ее содержимом. Вдруг на плечо опустилась тяжелая горячая рука собеседника.       — Потому что в мире существует презумпция невиновности, — уверенно произносит Ганнибал, глядя в чужое лицо, пытаясь неслышимо сказать «Тебе не о чем волноваться, только не со мной. Я беспокоюсь о тебе и я на твоей стороне, но мы все решим и ты можешь быть спокоен». Уилл впервые за вечер смотрит ему в глаза, считывает это послание, отчаянно нуждаясь в нем, и в человеке, что это послание ему несет. Наконец он испытывает что-то похожее на спокойствие.       Эмоциональный контакт прерывается тем что Ганнибал подносит к губам чашку, щекоча нос теплом, и Уилл неосознанно копирует его жест, прильнув к своей. Глоток разносится по телу теплом, и на секунду он даже прикрывает глаза, наслаждаясь этим ощущением в секунду столь незнакомой безопасности.       — Спасибо… — тянет еле слышно.       — Не за что, Уилл. И я правда ценю твое доверие, — отставляя чашку в сторону, произносит Ганнибал. — Прошу, расскажи о том что помнишь, когда будешь готов. И мир Уилл снова потяжелел. Глоток за глотком он копался в голове, пытаясь достать оттуда что-то разумное, что-то что окажется явной иллюзией или явной правдой, но все было настолько неявным, что надежды найти то, что было тщательно спрятано за этим густым туманом горячечного разума, оставалось все меньше. Воспользовавшись данным ему временем на размышления, он пил медленно, оттягивая момент, когда придется признаться в собственной несостоятельности, вместо этого смакуя приятный фруктовый вкус. Но, к сожалению, чай был не вечен, и с тихим стуком донышко чашки коснулось стола, нарушив тягучую тишину.       — Что ж… Если уж кто и сможет в этом разобраться, то это вы, доктор Лектер, — и поймав внимательный взгляд своего психотерапевта, он начал говорить. Сначала его рассказ был осторожным, последовательным, хоть и полным внутреннего беспокойства, но постепенно становился все более сумбурным и спутанным, как будто по мере продвижения по воспоминаниям тяжесть размышлений становилась физической, а сознание терялось само в себе. Повторения одних и тех же фраз, заплетающийся язык, оговорки, скачки с темы на тему: всего этого становилось тем больше, чем дольше продолжался его монолог. В какой-то момент даже сохранять вертикальное положение стало ощутимо труднее. Уилл прикрыл глаза, сильнее оперевшись руками о стоящий позади него стол, что не ускользнуло от внимательного взгляда его слушателя.       — Прошу, Уилл, пройдем в гостинную, в ногах правды нет, а ты проделал большой путь, — Ганнибал взял гостя под локоть, по-дружески настойчиво провожая его к креслу в гостинной, подальше от стола, на котором стояла только одна пустая чашка.       — Доктор Лектер, я… — приоткрыв глаза профайлер вдруг обнаружил что мир в его поле зрения настойчиво плывет влево и даже мягкое кресло за спиной не прибавило устойчивости.       — Что такое, Уилл? Что-то не так? — мягкая взволнованность в голосе, и стоявший рядом Ганнибал заглядывает ему в лицо чуть не вплотную. В обычной ситуации агент Грэм бы смутился, но сейчас его сознание играло с ним, смущая не близостью, но тем, что у плывущего образа перед глазами стали выступать темные пятна на коже, словно бы кто-то, находящийся внутри, перекрашивал всего его в черный. Это зрелище было настолько реалистичным, что профайлер зажмурился, судорожно прячась от собственного подсознания, выползающего наружу.       — Что-то происходит… — дрожащими руками Уилл обхватил себя за плечи, после ощутив как его лицо обхватили и приподняли теплые руки, в попытке посмотреть в глаза.       — Уилл, посмотри на меня, — неестественно темные глаза будто не могли сфокусироваться на собеседнике. — Ох, да у тебя приступ… — в голосе психотерапевта был слышен страх, и это пугало даже больше чем кровавые разводы проступающие на собственной одежде. — Кажется тот же, что был в вечер смерти той девушки, и если так, то это очень опасно. Уилл, это плохо, но я знаю как тебе помочь. Сейчас я дам тебе сильное успокоительное, чтобы уберечь нас обоих от непредвиденных последствий, слышишь?       — Да, — рваный выдох вместо ответа. Слова «приступ», «смерть» и «опасность» заполнили сознание, страх за Ганнибала, что мог стать второй его жертвой, и отчаянное желание покинуть это ужасающее помещение, что на глазах приобретало неестественные рогатые детали, были всеобъемлющи. Лишь бы никому не навредить.       Последними обрывками этого вечера Уилл запомнил слабую боль от проникающей в плоть иглы, сильные руки Ганнибала, что держали его, не давая встать с кресла, полные беспокойствия глаза и улыбку. Улыбку на иссиня-темном монстрическом лице, под развесистыми оленьими рогами…       Когда спустя некоторое время признаки сознательности окончательно сошли на нет, Ганнибал отстранился. Глядя на агента, что постепенно реагировал на присутствие в крови нового наркотика, и едва удерживался в кресле, он держался нарочито расслабленно спокойно, и мягко улыбался. Конечно монстр был галлюцинацией. Но вот только улыбка была настоящей.       *      *      *       Люди — счастливейшие создания, наделенные целым спектром чувств, которые они способны ощутить удовольствием. Эти чувства могут быть вызваны разными вещами, но прежде всего взаимодействие человека с миром связано с его органами чувств. Зрение, обоняние, слух, вкус, осязание, и каждое из них неповторимо, но каждое может принести человеку удовольствие. И именно для получения этого самого удовольствия создано целое множество видов искусства. Живопись усладит зрение, парфюмерия впечатлит изысканным ароматом, музыка заполнит голову прекрасной мелодией, кулинария подарит новый незабываемый вкус. Однако же все эти впечатления разнородны и не связаны между собой. Сколько же жадности может быть в желании объединить все эти ощущения, единовременно удовлетворить все возможные свои чувства? Ганнибал был жаден до ужаса, потому что именно это и было его замыслом. И начинал он, как и все люди, с глаз.       В комнате, наполненной пополам тьмой и теплым светом камина, расположилась широкая кровать из темного дерева, на краю которой сидел человек, пожирающий взглядом того кто лежал перед ним с жадностью и удовольствием. Уилл безумно красив, и кажется он никогда не был красивее чем сейчас, лежа на смятых от собственных движений простынях, в комнате, где приглушенно горит свет, а отблески пламени пляшут на его теле, привязаном по рукам к низу кровати ввиду отсутствия изголовья. Связывание — вынужденная мера, ведь никто не хочет оставлять следов на месте преступления, а Уилл, несмотря на состояние, вызванное наркотическими препаратами в своей крови, может причинить вред себе или Ганнибалу, если почувствует что-то неладное. Ну и, конечно, это облегчало доступ к самому сладкому и желанному зрелищу. Откинутое в сторону тонкое одеяло обнажило лежащего под ним человека целиком, оставляя без последней своей иллюзорной защиты.       Открытая горячая шея с острым наконечником кадыка и темным силуэтом щетины, широкие плечи и сильные умелые руки, упругая, немного влажная грудь, твердые темные соски, чуть вздрагивающие от холода мышцы пресса, создающие на животе чудесный рельеф и защищающие самые важные и нежные органы внутри, переплетения зубчатых мыщц, опушённый лобок, чувствительный изящный пах и эти великолепные бедра с твердыми икрами…       Недаром произведения античности считаются эталоном вкуса, ведь люди, создавшие когда-то эти великие произведения, сумели раскрыть красоту человеческого тела во всей его неповторимой бесподобной грации, обратили внимание на все без исключения детали. Столь анатомически складное, и оттого эстетически красивое тело, как тело Уилла Грэма, было практически эталоном, тем, на что Ганнибал был готов любоваться долго, и впечатления от этого зрелища были похожи на те, что возникают у людей на выставках самых талантливых из старых мастеров — ощущение какой-то восхитительной общей тайны, которая связывает вас с человеком, давно ушедшим. Будто это не скульптура, но мастер, запертый в ней, говорит "Вот он я, работал без сна и отдыха, для того чтобы ты, именно ты увидел и оценил мое творение…". И здесь рождается чувство собственной исключительности, в один момент ты становишься человеком, которому доступно видеть и чувствовать больше чем другим, наслаждаться чем-то настолько возвышенным, что даже имея это искусство на расстоянии вытянутой руки, оценить его дано отнюдь не каждому, кто с этим высоким решит ознакомиться. Но Ганнибал был способен ценить и оценивать, и тем более готов изучать это великолепное произведение в виде лежащего на своей кровати человека от первого и до последнего мазка.       Желание притронуться к красоте, что была сотворена его собственными руками, уложившими и удерживающими эту красоту в своей постели, становилось непреодолимым. Ганнибал прикрывает глаза, надеясь этим усилить чувствительность собственных пальцев, и медленно тянется, наслаждаясь неспешностью и красотой этого момента. Первые прикосновения получаются едва ощутимыми, подушечки пальцев как будто даже не касаются горячей кожи под собой, щекоча лишь незаметные глазу пушковые волоски. Уилл от этих прикосновений чуть дёргается, будто ему малость шекотно, но не отстраняется, реагирует скорее рефлекторно чем осознанно. А Ганнибал тем временем оглаживает распростертое подле него тело уже увереннее, но все так же внимательно, ведет ладонью по шершавой коже, наслаждается контрастными ощущениями от мягких непослушных волос на голове Уилла, колючей щетины, гладкого языка, твердых напряженных мышц рук, спины и пресса, изучает каждую поверхность, намереваясь не оставлять без внимания ни сантиметра… Медленное вдумчивое взаимодействие скоро трансформируется в настойчивое, подкрепленное просыпающийся чувством, которое подталкивает психиатра склонить голову и прильнуть губами к столь манящей груди, что вздымается от частого дыхания. В этом непрекращающемся движении грудной клетки всегда ощущается столько жизни, что кажется будто ее можно выпить вместе с воздухом, что находится внутри… Однако воплощение находит другое желание: коснуться чувствительными губами тех мест, что секунду назад касались руки, теперь властно лежащие на ребрах, и мягко их сжимающие удерживающим жестом. Доктор Лектер переместился с края кровати в ее центр, ближе к Уиллу, ближе к его сердцу, ближе, ближе… И вот он уже чувствует губами пульс на сонной артерии, а агент Грэм на это действие лишь откидывает голову в сторону и так сладко вздыхает, что Ганнибал улыбаясь, закрывает глаза.       Чисто вымытый его собственными руками, Уилл пах Ганнибалом, его гелями и шампунями, что, возможно было не самым хорошим решением для человека, который не планировал оставлять какие-либо улики о данной ночи, но удержаться от подобного оказалось сложнее, чем придумать план по избавлению от последствий. Если дождь не успеет закончиться, он проводит гостя на улицу, чтобы тот впитал собой дождь, промок и избавился от посторонних запахов, вернувшись затем спать на диване. Это обернется в убедительный сюжет под названием «Уилл, в состоянии приступа ты вырвался и сбежал непонятно куда, так что мне пришлось полночи искать тебя под дождем и переодевать в свою одежду, чтобы избежать простуды», что объяснит и то, почему ему пришлось давать дорогому другу успокоительное, и то, почему его пришлось оставлять под своим присмотром на ночь, и то, почему мыщцы болят после сна, и прочее, прочее... А значит сейчас можно без всяких переживаний и посторонних мыслей просто наслаждаться происходящим, зарыться носом в волосы у виска и дышать, глубоко, размеренно, чувствуя как в теле растекается тепло. Провести носом по шершавой щеке, дойти до края бороды и взглянуть на открытые губы…       Губы Ганнибала накрывают Уилла, целуют настойчиво и увлеченно, сминая податливые уста и сразу углубляясь внутрь языком. Во рту Уилла все еще свеж вкус чая, который позволил случиться столь прекрасной ситуации, и Ганнибал находит этот вкус абсолютно очаровательным и желанным, жадно вылизывает обе губы профайлера, касается языком зубов, прикусывает чужой язык, добавляя поцелую металлические нотки, и окрашивая все происходящее еще более яркими красками. Насладившись этим вкусом в полной мере, Ганнибал чувствует как распаляется его нутро, и вместе с тем касается чувствительно вставшего (не без помощи наркотиков) члена Уилла.       Стоны профайлера, срывающиеся раз от раза от прикосновений, были чудесной музыкой, на фоне потрескивающего камина и мерно капающего за окном дождя. Ганнибал закрывает глаза и чуть отстраняется, позволяя Уиллу стонать в свои губы, а между тем продолжает прелюдию с его членом, умело надрачивая. Под рукой скользят твердые рельефы, а мягкая головка сочится предэякулятом, который размазывает по ней большой палец. К стонам постепенно прибавляются тяжелые, полные возбуждения выдохи самого Ганнибала, и эти звуки сливаются воедино, позволяя ощутить восторг. Пора.       Доктор Лектер ненадолго отстраняется от своего любовника, чтобы надеть презерватив и достать немного смазки из прикроватной тумбочки. Наркотик позволил Уиллу расслабиться и разгорячиться, поэтому можно сразу приставить головку члена к анусу, тихонько надавливая и не сводя глаз с лица Уилла. Аккуратный толчок, а за ним рваный вдох, которым профайлер пытается ловить воздух, теряясь во всех своих ощущениях. За ним еще один. И еще… Ганнибал плавится, растворяясь в жарком естестве своего агнца, перед глазами плывет завораживающая картина, стоны приглушены кровью, прилившейся к голове, вкус на языке притупился воздухом, что шумно вдыхается обоими слишком жаднл, чтобы успевать ощутить приятный запах, но всё вместе давало ощущение феерии, рожденной одновременно в раю и аду, симфонии чувств, кульминацией его восторга, которая рвется из самой глубины его существа, жаждет излиться… В глазах пляшут звездочки от удовольствия, а значит замысел был исполнен.       *      *      *       Развязывая руки Уилла и параллельно целуя его костяшки, одевая и укладывая его затем в своей одежде на гостевой диван дожидаться утра, Ганнибал создает иллюзию совершенно другого вечера. Наутро профайлер действительно будет убежден в собственном помешательстве и опасности, а Ганнибал, облизываясь хищной улыбкой, будет смотреть ему вслед.       И все-таки Беделия была как никогда права, говоря что он одержим Уиллом Грэмом. В большей степени Ганнибал был одержим только искусством, но данный вечер показал ему наглядно — Уилл Грэм и есть искусство. Самое настоящее, приводящее в восторг и дарующее глубину эмоций, сравнимую с лучшими из музыкальных произведений, с величайшими художественными полотнами. Искусство, познать которое в полной мере дано только одному человеку.