Запах свободы

Рамона разгоняет тревогу гулким стуком тяжёлых ботинок, резво смотрит на наручные часы, пытаясь задержать минутную стрелку на одном месте, но время словно назло начинает тикать быстрее. Девушка шикает и срывается на бег. Вдали видит силуэт, грузно навалившийся на решётчатый низкий заборчик. Хьюз нутром ощущает недовольство, тяготеет от этого и почему-то чувствует вину за своё опоздание. Мужчина терпеливо поправляет кепку, нервно стирает невидимую пыль с воротника кожаной куртки. Оборачивается на тяжкий топот, и самозабвенно закатывает глаза, не позволяя ничему другому, кроме как ярости заполнить его внутреннюю копилку.       — Ты опоздала, — грубо говорит Морган, левый глаз непроизвольно дёргается. Рамона не в силах совладать со своих дыханием, пытается перевести дух и подносит палец прямо к лицу Коула. Тот отшатывается как опьянённый и хмуро оглядывает свернувшуюся пополам девушку.       — Я… бежала… долго… — с придыханием рассказывает девушка. Щёки наливаются ещё более ярким румянцем, который опаляет взор Коула, он брезгливо жмурится. — А ты будешь отчитывать меня как девчонку малую?! Иди к чёрту! — ещё более чувственно бросает Хьюз, всё ещё пытаясь вобрать побольше воздуха для пылких речей.       — Не старайся, Хьюз, нам с тобой в противоположную сторону от Ада, — нагло улыбается Морган, чувствуя, как удовлетворение растекается по венам. — И я бы не советовал тебе бросаться такими изречениями рядом с таким местом.       — Тоже мне… святоша… — огрызается девушка, но решает не ослушиваться совета полицейского. Спустя время Рамона выпрямляется, придерживая горящую поясницу. Игнорируя присутствие Коула, девушка движется по направлению к церкви. Та величественно возвышается над бесчисленным количеством зеленовато-жёлтых макушек деревьев. Тень от позолоченного купола застилает собой осторожно постриженный газон вокруг храма. Ни единой души рядом, лишь тихое щебетание птиц, разносящееся эхом и едва доходящее до ушей. Хьюз чувствует странное любопытство и предостережение, которое бесшумно ступает за спиной, почти касаясь своими длинными, кривыми пальцами хрупкой шеи. Но вмиг отпрыгивает, замечая рядом ещё одну широкоплечую фигуру, которая отгоняет страх из каждого угла своим суровым и словно бы говорящим взглядом. Тьма и мрак не пугают его, только указывают путь и держат штурвал. Любознательностью мужчина не отличается, но таит интерес с к тому, что скрывается за стеклянно-надменными глазами Рамоны. Морган подходит к массивным деревянным дверям, презрительно оглядывая округлые кольца, которые служат ручкой. Хьюз ёжится, в горле резко пересохло, кашель так и порывался выскочить из груди, но девушка стойко проглотила всклотившийся ужас. Мужчина открывает дверь, пропуская девушку вперёд. Рамона резво натягивает на голову платок, неуклюже затягивая его сзади.       — Зайди уже, — требовательно говорит Коул. Хьюз медленно переступает порог, пытаясь справиться с неудавшимся узелком позади. Мужчина проходит следом, язвит ей в затылок и перехватывает её пальцы. — Убери. Я сам. Рамона хочет начать возмущаться, но ловит на себе неоднозначные взгляды прихожан и замолкает, стараясь не причитать. Лейтенант так невесомо и легко держит концы платка, ловко завязывает маленький, аккуратный бантик. Бросает многозначительное: «Всё», выхватывает из рук девушки сумочку и прячет вглубь свой потёртый головной убор, неосторожно приглаживая волосы на затылке. Практикантка не успевает сказать ни слова, хотя глаза так и пылают отвесить несколько неодобрительных словечек в сторону коллеги. Буравит его затылок десять секунд, проклиная каждой частью его бестактность. Утренняя церемония уже началась, по стенам звонко отбивалось эхо громкого и мелодичного голоса священнослужителя. Рамона поспешно садится на широкую скамью рядом с Коулом. Прихожане устремлённо следят за каждым размеренным, чувственным движением пастора. Лицо его освечено небольшим количеством света, который исходит от вычурных, винтажных ламп, цоколи были поедены временем и слоем тёмной пыли. Только сейчас Хьюз уловила яркий запах ладана и воска, а также далеко не известный ей аромат, больше походивший на какие-либо целебные травы. Между рядами с людьми мягко ступали юноши с корзинками, где шелестели бумажные купюры и изредка звенели монетки, бьясь о тугое дно своеобразной копилки. Мальчишка скоро-наскоро подошёл и к двум коллегам, грациозно и устало улыбаясь. Морган безукоснительно протянул мальчику смятую двадцати-долларовую купюру. Измулённые детские глаза выдали все его чувства, которые сверкали так благодарно, что едва ли не переместились на туго сжатые губы, будто сшитые так, что менять выражение лица было нельзя. Коул слабо ухмыльнулся ему и позже перевёл взор на мужчину в рясе, который монотонно, но с чувством читал молитвенную речь. Затем его глаза скользнули к девичьим коленкам, обтягутым капроновыми тёмными колготками. Длинное пальто съехало с ног Рамоны.       — И какой у тебя план, Хьюз?       — Ты можешь подождать хоть мгновение, — почти озверевше вымолвила девушка, понимая, что её реакция вызвала противоречивые чувства у верующих. Ярость постепенно восполняла её нутро, разжигая огонь не только на щеках, но и в лёгких. Запах ладана остервенело драл и без того першащее горло. Девушка схватила край пальто и натянула его на бёдра, удерживая ткань ладонью. Наконец, когда молитва подходит к концу, все прихожане устремляются прямиком к священнослужителю, обвивая его со всех сторон. Громкий шёпот разносится эхом по расписным стенам, отскакивает от витражных окон. Рамона встаёт с места, прищуривщись, внимательно изучает помещение. Коул приподнимается за ней, берёт за предплечье и ведёт в сторону. На удивление, его движения менее резкие и грубые. Неожиданно рука мужчина ложится на лопатки девушки, она едва ли не отскакивает от этого на вид обычного жеста.       — Спокойнее, — надломно говорит Морган. Он незаметно для всех проводит практикантку к одной из каменных статуй. Рамоне становится абсолютно неуютно, боязно. — Медленно переведи взгляд налево от статуи, — шепчет на ухо полицейский. Хьюз слишком яро отводит свои глаза и видит там… проход, который неудачно занавешан бордовым полотном, открывая весь сущный мрак.       — Может это комната для священнослужителей? — целомудренно причитает девушка.       — Точно не исповедальня. В первый раз я этого не замечал. Мужчина более уверенно продвигается к Рамоне, перемещая ладонь выше, к плечу. Тихими, невидимыми шагами он ведёт их в направлении неизвестной комнаты. Девушка держит силуэт в рясе в поле зрения, не отвлекается на тихий шёпот, проползающий у стен, или горение свеч, которые чересчур громко трещат. Коллеги заходят за полотно быстро и резко, Хьюз теряет свой размеренный настрой и едва ли не кипит от эмоций, которые скопились внутри неё. Страх пробирается по рукам, по зелёновато-синим дорожкам, приникая к стенкам сердца, затягивая на большом сосуде узел. Девушка раздражённо сглатывает и бешено смотрит на мужчину.       — Так и будем друг на друга смотреть или пройдём дальше? — диким шёпотом кряхтит Морган. Берёт её за руку, так крепко, что кости и хрящи хрупких фаланг будто бы вот-вот раскрошатся на мелкие кусочки. Каждый шаг заставляет губы Рамоны пересохнуть ещё сильнее, каждый громкий выдох полицейского грозится порвать тонкие барабанные перепонки, а молниеносная скорость крови в артериях норовит истончить стенки. Тошнота подкатывает к горлу как незваный гость посреди ночи, девушка зажимает рот рукой, пытаясь крепче вдохнуть терпкий запах одеколона Коула, лишь бы не гниющий запах ладана. Мужчина идёт более уверенно. Дыхание у него ровное, спокойное, тревога не окисляет его кожу холодной испариной, но рука, занятая дамской сумочкой инстинктивно ложится на кожаную кобуру, кончики пальцев едва вздрогнули от пронёсшегося холода рукояти пистолета, заставив замертво перестать бегло осматривать узкий коридор. Зрачок зацикливается на маленьком лучике красноватого света, который горит за углом. Поступь становится тяжелее, Морган кривится от резкого дуновения какого-то странного запаха. Внутри Хьюз завывает дикий страх, она бессознательно хватает сухие и горячие ладони полицейского крепче, прижимается так, что со стороны это выглядит чрезмерно интимно, непозволительно, вульгарно, близко. Но практикантка не думает об этом сейчас, её мысли затуманены пеленой серой тревоги и белого ужаса. Лицо становится в цвет белёсой паники, клокочущей внутри неё. Они почти доходят до угла, откуда виднеется алое свечение. В следующее мгновение у Рамоны сердце падает к ногам, нервная система рвётся от натяжения, а напускной выдох скатывается по пересохшим губам. Голова гудит так, будто в черепе поселились черви. Из мрачного, таинственного хода выходит священник. Его одеяние не походит на классическую рясу, на голове капюшон, взгляд хмурый, будто закрыт какой-то преградой, которая помогает ограничить нутро служителя от постороннего мира. Лишь большой, латунный крест звенит на груди, узоры витиеватые, притягательные, но неправильные. Не такие. И пока Хьюз пытается собрать в себе остатки воли, жёлтые брови мужчины недовольно проносятся к переносице. Его недовольство так чётко отражено, что усилия девушки собрать слова воедино оказываются недостаточными.       — Молодые люди — кажется, служение проходит в главном зале, — грозно и величаво произносит мужчина. Взгляд пустой, болотистый, из него не выбраться так просто. Он пустынно оглядывает побледневшую Рамону, она для священника не интересна, очевидна. А мужчина вызывает у него любопытство. Аккуратно осматривает его смурное лицо, щетинистые щёки и подбородок, хочет сломать, но не может. Видит знакомые черты, но не воспринимает их.       — Прощу прощения, моя невеста и я здесь первый раз, — нелепо врёт полицейский, медленно убирая руку с ремня. Коул поджимает губы и… так неловко, невинно отводит глаза в сторону, что начинает сводить скулы от удивления на лице практикантки. Шепчет так мягко, что отсутствие напористости в его голосе заставляет обомлеть. — Кэра, моя невеста, в положении, — мужчина показывает себе на живот, очерчивая полуовал. — Мы искали уборную, — честность так и льётся сладким водопадом из полных губ Моргана. Рамона сама начинает верить словам мужчины. Служитель переводит взор на девушку, затем на полицейского, не моргает. Он оценивает, ищет ложь. Осекается, когда встречается с не менее упрямым, уверенным, непробиваемым взглядом. Выдыхает, опускаются плечи, отходит напряжение в спине. — Здесь комната для священнослужителей, приватная, — звонко напоминает мужчина в длинной мантии. — Уборная у входа, с правой стороны, рядом стоит плетённая коробка с благотворительными сборами. Хьюз скользит за спину мужчины, на стене отражается чудаковатая тень. Странная… животная… Будто бы голова волка. Большая, устрашающая, с острыми клыками, по которым опасно стекает слюна. Она немедленно отвлекается. На галлюцинации девушка сегодня не рассчитывала. Морган ведёт Рамону за собой, быстро кивая священнику. Они несутся по небольшой церквушке, гулко разбавляя шагами громкий шёпоток прихожан. Мужчина затаскивает практикантку в туалет, закрывая за собой дверь на непрочную щеколду. Хьюз наконец-то может отдышаться.       — Ты почти позеленела, — резюмирует Коул. — Словно саму косу увидела.       — Видела… — сглатывает девушка и закрывает глаза. Усталый стон вылетает из горла, прежде чем она успевает подумать. Рыдания и крики застряли где-то на уровне надгортанника и стремительно движутся долой. Рамона не замечает, насколько близко к ней полицейский, в каком уязвимом положении находятся её хрупкие плечи, с которых едва ли не падает широкое пальто, как её дыхание проходится по его без того разгорячённой коже с холодной испариной. Тонкие волосы липнут к её лбу, касаются шеи Моргана, щекочут нервы вплоть до поломки передачи нервных импульсов. Колени едва соприкасаются, а Коул через ткань чувствует холод её конечностей, мелкую дрожь страха. Приоткрытые губы, где видны кровавые трещинки пленительно‐отталкивающие, и слишком доступны, детальны для рассмотрения. Гортанный вздох цепляет в его голове какой-то неведомый рычаг, выливая на плиту тонну лавы. И это заставляет злость закипеть, кастрюля эмоций готова взорваться от огня ярости. И этот отвратительно-сладкий запах. Он скрипит на зубах, оседает на языке и беспрепятственно парализует клетки своим ядом, опьяняет. Коул давится-давится этим мерзотным ароматом, но хватает и хватает порцию раз за разом, будто необъяснимо зависим от этого привкуса весеннего жасмина. От этих тягучих, карамельных мыслей Моргана воротит, но дышать он не перестает. А всё что делает мужчина после этого — хмурится. Не кричит, не причитает.       — Давай без смертей в мою смену? Бери себя в руки и делаем ноги из этого места, — требующе, холодно говорит Морган, отворачиваясь от дезориентированной Рамоны. По позвоночнику скатывается ледяная капля пота. Это немного приводит её разум в краткий порядок. Хотя и изредка проскальзывает крупица дрожи в пальцах. Девушка переступает с ноги на ногу, Коул открывает дверь нараспашку, выскакивая в плохо освещённое помещение. Прихожане, что миролюбиво покупали свечи в ларьке с презрением оборачиваются на молодых людей. Осуждение прокатывается по искривлённым губам и остаётся где-то на полу, Морган слишком резко проходит мимо них, увлекая за собой практикантку, не успевающую выловить хоть одну мысль извне. Морозный воздух забивается в лёгкие так быстро, что Рамона начинает кашлять. Дух быстро вернулся на своё излюбленное место и больше не был прибит к стене гвоздями. Быстро стягивает с макушки платок и почти падает на росистую траву, сглатывая подступившую солёность. Морган подхватывает её за талию, удивлённо зыркая из стороны в сторону, дрожь с колен Хьюз перебегает на затылок к Коулу. Он ставит девушку на ноги, держит за плечи немного потряхивая. Рамона несколько раз громко вдыхает, затем закрывает глаза и отступает на шаг назад от Лейтенанта. Благодарно кивает ему, натягивает беспристрастное выражение лица.       — Этот коридор явно не должен был быть замечен прихожанами, — тонко резюмирует практикантка, быстро поправляя свои взъерошенные локоны. Подступивший комок паники тут же растаял, когда она нашла стальной прищур мужчины.       — Не сказать, что в чём-то подозреваю этот храм, но это действительно странно. В частности, реакция священника, — подмечает Морган неожиданно для самой Рамоны. — Там слишком сильный запах…       — Смерти, — быстро шепчет Хьюз.       — Благовоний, — отчеканивает Коул, живо закатывая глаза и испуская тяжкий вздох. Кладёт пальцы на переносицу, агрессивно потирая выпирающую кость. — Воск, хлопок. Будто там что-то пытаются скрыть? Девушка неопределённо хмыкает, замечая замешательство коллеги и старается не мешать ему странствовать по своим полицейско-навороченным улочкам сознания. Она задумчиво разглядывает грязноватый носок ботинок, настойчиво упираясь пяткой в тугую, будто бы каменную землю. Стучит ещё более остервенело, каблук упирается в нечто, что точно не является рыхлой почвой. Только сейчас замечает, насколько плохо разрастается трава вокруг всей территории церкви.       — Нужны ли в храмах подвалы? — не мигая уточняет девушка.       — Что, прости? — невинно хлопает глазами мужчина. Рамона пытается зарыть каблук глубже, но он упирается в известняк или неогранённый камень, демонстрируя Коулу нить повествования, от которой тянется её вопрос. Морган смотрит на практикантку словно на сумасшедшую, сомневаясь в её аналитических способностях и стабильном психическом состоянии. Не могло же произошедшее в обители света так сильно воздействовать на разум? Но, когда он обращает внимание на то, куда тычет юная коллега, немного хмурится. Проверяет своими берцами, более напористо, натыкается на такую же преграду. Полицейский обводит своим сканером всю местность и вздрагивает от неясных, нерациональных мыслей.       — Даже если и есть, то явно не такие большие, — заключает Лейтенант. — Выходит за пределы стен церквушки, пойдём-ка. — продолжает более заинтересованно. Коллеги проходят почти весь периметр вплоть до асфальтовой дороги, каждый раз им приходится натыкаться на каменный рубеж. Хьюз непроизвольно тыкает носком в землю, когда тот погружается в землю глубоко, подзывает рукой мужчину. Морган проверяет, ровно на половине закопанного носка он упирается в препятствие. Догадка приходит как тьма при закате, но приходится немного поразмыслить над логичностью того, что рисует не самый здравый рассудок. Кажется, будто Коул лично заводит у себя шестерёнки в сознании, чтобы заключить точный вывод, как искусный патологоанатом. Рамона не находит никаких объяснений, а потому, терпеливо ожидает, пока полицейский поделится своей гипотезой. А пока, непроизвольно засматривается на его уверенный, широкий силуэт.       — Возможно, — начинает Лейтенант. — Под храмом несколько уровней, но, доказать мы это, разумеется, не можем. Внутри Хьюз разгорается надежда, вера в то, что пока тяжело как-либо описать или выразить эмоциями. Текучее, золотистое благонадеяние, плавно пылающее на горизонте мыслей. Она восторженно смотрит Коулу в глаза, едва ли не подскакивает от счастья, а улыбается так, словно решилась её судьба. Он знает, что следует сказать, но воротит носом, искренне не хочет делать услугу девушке. Какое-то время он пренебрежительно кривится, а затем испускает тихое рычание, не желая признавать свою неправоту.       — Это может быть фундамент.       — Если бетона настолько много, то храм должен быть как минимум в два раза больше.       — Не хватило материалов.       — Всё, это уже детский сад, — тянет девушка, не собираясь подкармливать этот глупейший в жизни спор ни граммом снастей. — Мои слова могут быть пусты точно также, как и твои. Морган обиженно скалится, а затем невесть чему кивает. На лице тут же рисуется неприкрытый сомнениями вопрос. Мужчина воротит нос, прячется в тени отрешения, но в моменте одна из сторон побеждает, и он задаёт довольно интимный вопрос Хьюз:       — Почему у тебя была такая реакция на священника? — любопытный прищур настигает его глаза. — Это был не просто страх, настоящая паника, Хьюз. Девушка задерживает дыхание, начинает медленно шагать, но с каждой секундой её поступь становится быстрее, резче. Она ошарашенно оглядывается на мужчину, который пристально плетётся за ней, мучительно вытряхивая из неё ответ только лишь своим испытывающим взглядом. Рамона не хочет показывать свои маленькие кошмары, потому что они только её. Они противны, скользки и омерзительно неприятны для других, но для неё — особенны. Без них, Хьюз не смогла бы быть собой. Таков закон каждого из её ужасов, а юная практикантка не готова нарушать правила.       — Просто перенервничала. Слишком давящая атмосфера, — бегло смотрит девушка и бесшумно выдыхает. Полицейский явно не тот, кто сдаёт позиции при отказе, он добьётся своего. Так пусть это будет червивая ложь, нежели ещё более кровавая правда. Коул без особого энтузиазма пожимает плечами и воротит носом, будто хочет сказать что-то ещё, но выдаёт лишь: «Мне нужно в участок, если хочешь, можешь поехать со мной. Моя машина стоит на обочине.» Девушка согласно кивает и продолжает идти в направлении узкой трассы, Морган закатывает глаза и грузно шагает за ней.

***

Двигатель шумит, пыль на панели заставляет непроизвольно чихать, а руль протяжно поскрипывает. Старый автомобиль молчит, не привлекает внимание хозяина. Рамона отчётливо слышит каждый щёлк, а сознание медленно сходит с ума от этого. Между коллегами много недосказанностей, но каждый горд настолько, что жаба презрения душит. Лейтенант откашливается, барабанит пальцами по кожаной обивке руля, поглядывая в приоткрытое окно, за детьми, которые беззаботно гоняют мяч на жёлтолистой полянке, так громко смеются, что мужчина не замечает на своём лице блёклую ухмылку. Хьюз заинтригованно смотрит за тем, как полицейская льдина тает прямо на глазах, под опалом самой невинной, обыденной вещи.       — Скажи, ты живёшь в машине? — глядя на заднее сиденье, где стоят пустые бумажные стаканы, множество папок, а поверх них лежит одна из кожаных курток. Она смотрится гораздо симпатичнее, чем та, что на Моргане. Благородный изумрудный оттенок, близкий к чёрному, массивный ремень, множество замков и темноватые капли чего-то… грязи? Он напрягается, когда видит этот незамысловатый взгляд Рамоны. И сейчас он явно чувствует, что зря пустил её сюда, настолько близко. Ничего кроме ненависти к себе он не держит, а потому намеренно вспыхивает ярким пламенем агрессии.       — Не суй нос в чужие дела, — хрипло отвечает мужчина.       — О, а это что… — девушка тянется назад, оттягивая ремень безопасности сильнее. Не успев возразить, практикантка вытаскивает из-под сидения облезшего мягкого медведя, у которого нет ни глаз, ни хвоста, швы распущены, а грязные, слегка поникшие игрушечный уши, целы только наполовину. Морган свирепо сверлит медведя, затем Рамону и поджимает губы. Не обращая внимания, продолжает яро смотреть за дорогой, яростно вдавливая педаль в пол автомобиля. — Красивый, — она не задаёт наводящих вопросов, откуда он, для кого, просто ставит его на панель рядом с бардачком и утыкается взором в окно. Полицейский ощущает недоумение, словно он ждал каких-то возражений, интересов, но смог услышать только густое безмолвие. И прерывать он его не хотел.

***

Резкое торможение, затем глушится мотор, хлопок водительской двери. Хьюз идёт рядом с Лейтенантом, изредка замечая насмешливые глаза коллег полицейского. Она думает, что он поскорее оторвётся от неё, даже не попрощавшись. Понесётся прочь от её сомнительной компании и репутации, но он медленно плетётся буквально у неё под рукой. И это заставляет девушку двусмысленно улыбнуться.       — Я проверю всё, что может быть связано с проектированием церкви, — тараторит Морган. — Просто чтобы забыть об этом раз и навсегда. Я не хочу цепляться за настолько несущественные кусочки цельной картины.       — Спасибо.       — Я делаю это не для тебя, — отрезает Коул в последний раз и, распахивая стеклянные двери отделения, утопает в толще множественных коридоров. Рамона устало вздыхает и немного погодя, заходит в участок, пережевывая и выплёвывая ехидные, хитрые взоры работников органов.

***

Девушка скучающе смотрит под ноги, несущественно долго ожидая Майора Лайтвуда у его кабинета. И только спустя несколько бесконечных минут мужчина захлопывает за собою дверь и с некоторым высокомерием смотрит на невоодушевлённую Хьюз. Она не разделяет его желания продолжать играть в «кто кого опустит ниже», а потому понуро идёт по витиеватым, блеклым коридорам. Майор недовольно вскидывает брови и уверенно идёт за практиканткой. Заключённый уже сидел в кабинете, он уныло кивает Рамоне, медленно переводя свой взор на новое для него лицо. Он соврал бы, если бы сказал, что для него это лицо было неинтересным. Девушка только сейчас ощущает прильнувший к нёбу холодок, явно не предвещающий ничего ясного.       — Рад наконец познакомится с Вами лично, Мистер Фишер, — с непроницаемым лицом говорит мужчина, присаживаясь на свободный стул чуть поодаль от кресла Хьюз. — Я Танабри Лайтвуд, социальный работник и теперь, — растягивая каждое слово, представляется Майор. — Ваш адвокат.       — Взаимно, — чуть более громко, чем обычно отвечает Салли. Охранник, всё это время стоящий за спиной пациента, приближается, чтобы снять цепь наручников от крепления на столе. Лайтвуд резко поднимает руку в воздух, призывая полицейского остановится. Тот, в свою очередь, недоуменно хлопает глазами. Рамона кривится и недовольно смотрит на мужчину.       — Не стоит, Фил, — Бри озирается на девушку и обольстительно ухмыляется. Полицейский покидает помещение, оставляя два хищника в одной клетке с жертвой. Сал намеренно смотрит прямо на адвоката, не смея пропустить от него ни доли мельком пролетевших выражений.       — В Ваших интересах спасти Вас от казни, — не стесняясь говорит мужчина. — И поэтому, я не являю того, чтобы ходить вокруг да около. Буду спрашивать строго по существу. Юноша кивает, а Хьюз изумленно смотрит только на пациента. Фишер осязает этот взгляд даже кожей, к чему вообще эта напыщенная наблюдательность?       — Вы убивали всех этих людей, будучи в здравом уме и памяти? — слетает резкий вопрос с уст, который заставляет практикантку возмущенно вздохнуть.       — Я не позволю общаться с моим пациентом в таком тоне, Майор Лайтвуд, — с некой степенью собственничества говорит Хьюз. — Своей прямолинейностью Вы можете искалечить психику Мистера Фишера. Парень видит, как девушка, абсолютно не скрывая, переживает за плоды своей работы. Не за самого заключенного, а за время и силы, которые она вложила в его бренное оздоровление. Сал поджимает губы, испивая самый противный сок унижения. А Майор, словно чеширский кот, все больше погружается в крайнюю степень удовольствия.       — Всё нормально, Доктор Хьюз, — небрежно поправляет её Фишер. — Я помню лишь то, как оказался на улице перед Апартаментами. Весь в крови, с головы до пят. Танабри кивает, слегка щурится: — То есть, вы полностью отрицаете свою причастность к инциденту?       — Я не стал бы… — шумно сглатывает парень. — Трогать своих друзей и... родных. Мужчина неотрывно смотрит в узкие прорези, стараясь выцепить лживость. А Рамоне становится дурно от того, насколько серьёзно Лайтвуд воздействует на заключённого. Потому что такой дикий, испытывающий взгляд ей не представлялось шанса увидеть. Сердце расходится в быстром ритме, тучно сбивая все возникшие возражения.       — Но, на Вашей одежде явно есть кровь и Ваших родных, и просто соседей, — весьма серьёзно продолжает мужчина. — Это не кажется Вам странным? Салли сжимает кулаки до побеления костяшек, тупая боль расходится по всей поверхности ладоней, угловатые ногти режут сухую кожу. Это не так сильно привлекает внимание, как открытая манипуляция со стороны Майора. Парень вздыхает, размыкает руки и спокойно, со всей возможной уверенностью повторяет адвокату:       — Я не убивал никого.       — Быть может, Вы были настолько расстроены чем-либо, что сподвигло Вас совершить такой поступок? Импульсивность — чувство, которое подавить не так легко, — парирует мужчина. Хьюз нервозно постукивает ногой, сжимая края бесформенной кофточки.       — Что-то настолько угнетающее… — подводит Майор. — С чем не помогли справиться, ни близкие, ни Вы сами. А затем, просто взяли нож и смогли испустить пар. Себя ведь Вы калечили? Не помогло? Нужно было что-то более действенное… некое обезволивающее. Фишер со страхом разглядывает мерзкое выражение лица у Лайтвуда, его попытка вывести на эмоции, которые бьются о стенки ребер уже не первый год. Цепь, сдерживающая поток, трещит, кряхтит под напором, но держится. Лишь в местах ржавчины вьются мелкие сколы.       — На Вашу судьбу так много навалилось, что это могло не полностью сломать личность, а лишь частично испортить свободный край, который повлек за собой роспуск всего Вашего фундамента. И именно в этот момент, Вы устали терпеть. Глаза юноши заблестели от ярости, а Танабри с наибольшим интересом вовлекся в монолог.       — А последним шагом к этому «инциденту» стало самоубийство лучшего друга.       — Немедленно остановитесь! — вспыхивает Рамона, подскакивая с места.       — Мисс Хьюз, сядьте на место, — холодно, пугающе произносит Майор. — Мы мирно общаемся, не так ли? — обращается мужчина к заключенному. Девушка, обомлев от напористого, строгого взгляда, замирает в момент. Кровь резво скачет от сосуда к сосуду, заставляя раскраснеться и без того яркое девичье личико. Чувство покорности ноет прямо под боком у юного Доктора, что мешает ей возразить вновь. Лайтвуд смотрит на Сала ещё более учтиво, а меж тем и вызывающе, провокационно, будто ожидая, когда вспыхнут алым его небесные глаза. От нервной ненависти, от неясного ощущения, которое так рьяно свистит у самой мочки уха. Но Фишер молчит, ему нет дела до того, как резво осадил мужчина девушку. Совсем нет дела до её неловкости, всплывшей на лице. Молчание расходится слишком громко, даже вычурнее чем всполох практикантки.       — Ваше молчание весьма многозначительно, — продолжает мужчина, но не прекращает требовательно смотреть в расширенные зрачки. — В мои предположения входит несколько вариантов, по мере поступления, я бы хотел проверить все. Итак, один из — вы в действительности сумасшедший. Рамона обреченно смотрит на Танабри, не моргает, в её жилах расходится ярость нелепой величины. Салли смиренно пожимает плечами и выжидающе слушает далее. Майор Лайтвуд, явно расстроенный реакцией заключённого, менее живо изъясняется дальше: — Второй вариант, Вас могли подставить. Записей с камер наблюдения — нет, это навевает на мысль, что это нужно было, чтобы все совершенные действия оказались на Ваших плечах. Ну, а третий, самый примитивный, но, оттого приятный для наших сотрудников — Вы в ясной памяти убили всех своих соседей, исходя из собственного желания. Из-за зверского желания насытиться болезненностью в глазах своей жертвы, ощутить тем, кто держит чужую жизнь под контролем. Ведь Ваша уже давно пошла под откос.       — И какая версия кажется Вам достоверной? — внезапно спрашивает парень, получая одобрительный кивок адвоката.       — Я люблю загадки, Мистер Фишер, — таинственно произносит Бри. — И я хочу, чтобы Вы остались со слегка орошённой кровью совестью, но не утопали в ней с головой. Будьте добры ответить на ряд простых вопросов, которые Вы уже не раз слышали в участке на допросах. Напоминать про искренние ответы не стану, думаю, Лейтенант Морган смог доходчиво объяснить, насколько честность важна. Хьюз сжимает губы, глядя в пол и боится показывать неприкрытые эмоции в глазах. Но кому именно — она не понимает.

***

Майор Лайтвуд скоро прощается с Салом, а затем и Рамоной, обещая предоставить материалы прошедшего диалога в конце рабочего дня. Девушка истощена морально, тяжёлый взор Танабри придавил её к самому дну, отчего чувство униженности противно скулит за спиной. Фишер выглядит не менее отстранённо, это даёт и пациенту, и Доктору привести собственные мысли в дееспособное положение для продолжения беседы. Уже без такого пылкого давления, какое произвел Лайтвуд.       — Понимаю, что Майор не совсем располагает к себе, однако…       — А в какую версию верите Вы? — полушепотом спрашивает юноша, едва приподнимая голову, чтобы заглянуть в глаза Доктору. Рамона замолкает и часто смыкает губы, пытаясь вымолвить хоть слово. Ее охватывает растерянность, потому что… она впервые не знает, что сказать пациенту. Смотря в эти изведенные болью глаза, ковыряясь руками в сгустках темной души — девушка видит только одно. Знакомое чувство, но потерянное когда-то на задворках памяти; оно может показаться устрашающим на первый взгляд, но стоит только осветить мрачный силуэт и мираж сползет. Оставляя за собой что-то другое.       — Я… не знаю Сал, — выдыхает Хьюз, закрывая лицо руками. — Вы… очень необычный, тот, к кому относятся с презрением, потому что не такой как все. И, быть честной, я не знаю, что значит быть отчужденным от общества: нарушать законы, говорить не так как нужно другим, слишком вызывающе молчать, иметь неподобающий характер? Все это загадка… Меня учили, что всякое отклонение от «нормы» — это расстройство, жить с этим нереально в «здоровом и правильном» обществе. Если у тебя есть то, чего у других нет, то следует маскироваться под «нормального человека», плыть по течению. Но, что делать, если это несоответствие стандартам та часть, которую невозможно прятать? И эта самая часть — ты сам. Зачем пытаться примерять роль того, кем ты быть не хочешь? Фишер в непонимании хмурится, разминая сцепленные меж собой руки. Доктор будто обращается не к нему, к чему-то или кому-то внутри себя.       — И все же, я надеюсь, что Вы этого сделать не могли, — заключает девушка, обращаясь к парню. — Я... верю, что Вы этого не делали. У Вас было то, что противоречит всем обвинениям. — с нескрываемой завистью или отчаянием говорит Рамона. — Вас любили так, как не могут полюбить тех, кто сливается с толпой «правильного общества»; это отличает Вас от… — прочищает горло Хьюз, — других. Преступники чаще всего совершают действия из-за того, что они не вызывают у близких никаких чувств кроме ненависти или отвращения; а насилие помогает им ощутить нечто закрытое, некую покорность им же, которую они принимают за признание. Доктор замолкает и отстраненно, слабо улыбается заключенному. А у Салли словно что-то переклинивает, какой-то тумблер в черепушке опускается, чувство небезопасности оплетает каждый участок кожи. И в момент кажется, что такой измученный взор Рамоны куда более говорящий, нежный, чем все опущенные ей ранее слова. Фишеру мерещится, что улыбка ее не притворная, а искристая, настоящая. И он прекрасно осознаёт, что эти иллюзии рисует его больной до одури разум, тем самым быстро отсекая выдуманной реальности конечности.       — Майор Лайтвуд не самый приятный человек, но нам придется с ним работать, — отводя взгляд к стене, говорит Хьюз. — Он хотя-бы допускает возможность других версий. Может, только он и сможет помочь, другим это попросту невыгодно.       — Если он Вам неприятен, зачем это всё терпеть? — с некоторым пренебрежением говорит пациент. И эти слова укалывают Рамону куда-то в область груди, становится до онемения обидно.       — Чтобы помочь Вам?.. — аккурат произносит девушка. — Вы, конечно, думаете, что я взялась за это дело только исходя из собственных целей — это полностью Ваше право так думать, — мелкая клевета щиплет язык. — Меня никто не вынуждал, это сугубо мой выбор. Смертельный приговор несут за собой те, кто действительно это совершил; мир вдоволь несправедлив, зачем еще больше совершенствовать и подпитывать этот неравноправный механизм? «Это сугубо выбор твоего эго, Рамона» — рычит шепоток где-то в углу сознания, но она отвлекает себя бессмысленными поиском какой-либо безделушки на дне сумки.       — Несправедливость мне к лицу, — едко отшучивается парень, вскидывая голову. Волосы забавно цепляются за небольшое крепление между двумя частями протеза, чудливо прикрывая глаза заключенного. Неловким движением корпуса Сал пытается сбросить пряди с фальшивого лица, но лишь усугубляет ситуацию, прихватывая еще и часть отросшей челки. Он воображает, насколько эта ситуация выглядит нелепо и глупо, до такого, что хочется прострелить себе висок двенадцатью граммами отборного свинца. Хьюз, полностью увлеченная игнорированием собственных мыслей, только сейчас замечает некоторое движение напротив. Салли, схожий со взбалмошным котом, забавно пытается убрать с лица непослушные волосы. Доктор, забывая про то, что старательно пыталась найти — звучно ухмыляется. Это взаправду смешит её, не столько сам случай, сколько смущенная реакция юноши.       — Давайте я помогу, — не сдерживая какой-то странной улыбки, говорит Рамона. Достаточно быстро встает с кресла, чтобы заключенный не успел как-либо отреагировать или отказать. Смелости у Доктора хоть отбавляй, особенно когда руки накрепко стянуты стальным прутом. Фишер хочет возразить, но из рта вылетают какие-то едва тихие, почти нечленораздельные слова, которые девушка достойно игнорирует. Юноша пятится назад, вжимаясь в спинку кресла, когда Хьюз тянет руки к протезу. В ушах звенит тревога, словно сейчас над ним будут смеяться в голос, насильно стянут кукольное лицо, причинят боль, а на лице окажется гримаса отвращения. В перепонках слышно, как стучит сердце его или Доктора не ясно, да какая разница вообще?! Ты будешь что-то с этим делать Салли-Кромсали?! Будем смотреть как над тобой очередной раз будут измываться как над последним мальчишкой? Хочется разгромить весь кабинет, дернуть цепь наручников, чтобы отсечь попытку жалкой помощи, дотянуться ногами до стола, опрокинув его. Только вот, Фишер будто парализован, он не может двинуться. Только очень шумно дышит, неприкосновенно следя за тем, как тонкие девичьи пальцы тянутся к его лицу. Рамона бегло осматривает конструкцию протеза, чтобы понять, как не сломать столь хрупкую вещь. Пальцами осторожно зажимает застрявшие пряди и удивленно вдыхает, издали они были похожи на жесткие кнуты, но на деле… такие мягкие и приятные… Неосознанно она скользит чуть выше, нежно хватая края челки. Концы немного секутся, но всё равно шелковистее дорогой ткани. На мгновение становится даже завидно. Поддев другой рукой хлипкое крепление Хьюз быстро и безболезненно достает лазурные волосы, последний раз проводя по ним кончиками пальчиков. Мизинец легкомысленно касается холодного пластика, а для Салли это мелкое и незаметное для самого Доктора прикосновение кажется настолько чувствительным, что все ощущения вмиг скатываются куда-то в пятки. Дикость какая-то, почему это представляется чем-то более сокровенным, чем любое неосторожное касание Ларри, когда они играли в приставку и тот случайно наткнулся ладонью на протез друга; чем поглаживание по ненастоящей щеке от Эшли; чем шуточное ущипывание за нос маски от отца? Неужели он забыл какого это? Девушка бегло поправляет челку парня, пытаясь сделать что-то вроде «небрежной» укладки и возвращается на место. Только после пяти секунд внимает, что она сделала… По своей инициативе. Просто-напросто, без сомнений подойти к заключенному, как нечто повседневное. Доктор полагается на то, что эта наплывшая смелость только из-за того, что руки у пациента скреплены. Да и тем более, не смотреть же ей весь сеанс на эти смешные попытки поправить мешающие пряди? Куда страннее будет засмеяться где-нибудь посредине их встречи. Эти мысли заметно успокаивают Рамону, и она спешит продолжить работу, задавая какой-то очередной вопрос про то, как проходил переезд в Нокфелл.

***

Руки уже начинают дрожать, девушка чувствует звенящую боль в области висков и понимает, что счет пошел на часы. Нервозность быстро одолевает её, и она посматривает на настенные часы у стойки информации. Майор Лайтвуд подкрадывается незаметно и также тихо присаживается рядом. Чеширская улыбка, казалось, не сходила с его лица.       — Надеюсь, что мои маленькие трюки не помешали Вашему времяпрепровождению? — любопытно щурится он. Рамона незаметно выдыхает и только кивает: — Давайте ближе к делу. Мужчина хмурится, обращая внимания на чуть подрагивающие пальцы Доктора, которая тут же занимает руки какими-то бумагами, торчащими из сумки.       — Принес для Вас медицинскую книгу, здесь, к сожалению, только детские годы, — протягивает Танабри очень худую папку. — Внутри есть мои личные заметки исходя из некоторого общения с подсудимым; указал на явные несостыковки при рассмотрении дела криминалистами и Лейтенантом Морганом. Рамона ежится от упоминания Коула, осторожно озирается по сторонам, в надежде на то, что не наткнется на полицейского.       — Одну из моих теорий нужно докрутить, для этого нужны Ваши навыки, — любезно протягивает Бри. — Узнайте кто ещё мог быть в недоброжелателях у юноши? Быть может, родственники, враги или состоятельные люди.       — Да, хорошо. Я все сделаю, — быстро отчеканивает Хьюз, чуть обеспокоенно поглядывая на секундную стрелку часов. Она часто моргает, колени очень редко потряхивает. Заглушая агонию Рамона закусывает щеку до того, пока не почувствуется знакомый вкус крови.       — И на будущее, — уже более строго продолжает Майор. — Не лезьте в наш с Мистером Фишером разговор, пока я сам Вам не разрешу. Понимаю, что Вы хотите уберечь свой «экспонат» для своих целей, только без моей помощи вряд ли удастся. Доктор не слышит практически ничего, кроме каких-то обрывков сказанного. В ее голове идёт отсчет, который сменился на быстро тикающие минуты.       — Я Вас поняла. Спасибо за материалы, — подрывается Рамона и, сшибая по пути полицейских, выбегает из отделения. Лайтвуд с нескрываемым интересом смотрит за девушкой, считывая что-то неясное… Тщательно скрытое за неким образом, что трещал по швам прямо перед ним. Это захватывает дух, а Бри становится ещё интереснее к чему приведёт эта забавная игра в Доктора и Пациента, где ещё не ясно, кто окажется прикован к эшафоту.       — Интрига, — вслух думает мужчина. — С каждой встречей юная практикантка ступает по минному полю с загадками.

***

Битый час Салли сверлит каменный потолок над собой, обветшалая штукатурка уже давно сползла с углов тюремной комнаты. Бетонные стены звонко отражают весь тот холод, который таят в себе подземные коридоры участка: вся мерзлота будто сконцентрировалась в одиночной камере Мальчика без лица, испытывая на прочность его хлипкий организм. Но на онемевшие конечности юноше абсолютно всё равно — его уже давно не заботит никакой недуг, он уже часть стужи, которая безропотно приняла его. С правой стороны подушки одиноко покоится двухцветная маска. В интимном сумраке можно подумать, что у заключенного вместо лица лишь черная тень, с двумя блестящими, как граненый алмаз глазами. Через небольшое окно с решеткой слышно, как привлекательно бьется о стекло дождь, каждый удар Фишер отсчитывает, так ему легче запутать в узел нить мыслей. Отвлекаясь на едва заметный шорох где-то в глубине мрака — Сал сбивается и крепко сжимает губы. Звуки его не пугают; пугает то, что за ними последует. Не успевает тихий скрежет металла раздаться в сознании, как юноша лениво поворачивается набок. Взгляд резко приковывается к поблекшей розовой части маски, ровно за то место, где видно маленькую скобу, чуть выше глазницы. Ровно за то место, которого почти коснулась Доктор Хьюз. И эта мысль явно не исходит от здравого остатка ума. Испытывает силу воли, а может и доказывает тот факт, что Сал Фишер сумасшедший? А затем его взор опускается к гладкой белой щеке, где проскользнуло мягкое касание. Странно, но почему-то эта глупость не вызывает ничего кроме пустоты. А может так маскируется страх? Точно также как и истерзанное лицо Салли. А может ему бы хотелось, чтобы до него дотрагивались не с затаенным дыханием от испуга, а с каким-то более глубоким чувством? Но, наверняка ей было отвратительно приближаться к нему, стоять вот так вплотную, смотреть на нелепое поведение заключенного. Еще и пытаться помочь. Как это все жалко. И ему надо чтобы всё это ощущалось чем-то неприятным, отталкивающим, недоразумением и случайностью, которая не повторится больше никогда. Сал заставляет себя избавиться от любых чувств, от любых искаженных видений; но не может. Становится интересно, как могут блестеть омуты Доктора вблизи? Как блики паники расползлись по радужке? Наверное, завораживающе, привлекательно. И что внутри этих глаз на самом деле: зыбучая алчность или всепоглощающая милосердность? А может и вовсе непроглядная тишь, взглянув в которую даже и не захочешь возвращаться в реальность, потому что спокойно, как в самом крепком сне. До ненормальности смешно, но Фишер представил себе каждую эмоцию, примеряя на Хьюз как на игрушку. И это было красиво, словно любое проявление чувств к лицу ей; словно от нее можно ожидать всё, что угодно. Или его представления — это тоже своего рода муляж и именно так на самом деле выглядит искусный профессионал. Умело менять мимику каждый раз, когда нужно воздействовать на него, сломать что-то внеочередное или заставить самовольно прийти в руки к палачу. И палач этот угрюмый, широкоплечий, с нахмуренным лицом. Ни один мускул не дрогнет на его лице, когда он занесет топор над шеей, только спина чуть осунется, сбрасывая с себя груз ответственности. Рамона для Моргана просто ищейка, которая исполняет его волю. И если бы она хотела признаться, то наверняка сказала бы, что ей по душе эта работа. Наблюдать искалеченного психикой и телом, изучать и писать внеочередную диссертацию про его шизофрению или еще черт знает что! Да будь он трижды психом — от него не отстанут. Его будут убивать — не просто казнь, а пытка. Накачивать препаратами, для отслеживания динамики. А потом он попросту станет оболочкой для зияния. Зато во благо для медицины; разбирать по кусочкам психопата с садистскими наклонностями — то, чего хочет каждый сранный доктор. И никакой кодекс на них не действует, они становятся животными похлеще любого Салли-Кромсали. Лишь бы написать работу, которая взорвет пытливые умы научного сообщества, откроет столько возможностей — сколько не получишь в загнивающем городе призраков.

Ты только вскрой череп, изучи каждую извилину, рассмотри подробно — и слава сама приползет к твоим ногам.

Ты же обуздал настоящего психа, и совсем неважно, что этому психу нужна была помощь. Неважно, что эту помощь получит пятидесятый псих с такой проблемой — не первый, не десятый.

Психов в мире не мало, а открытия для науки исчерпаемы. Одним больше, одним меньше. Кого это вообще волнует?

Руки по локоть в крови, которая была пролита, конечно, во благо.

А разве ты не убивал людей в Апартаментах во благо?

Вклинился знакомый склизкий шепот, который мигом заглушил собой все мысли. Салли зажмурился, не желая слышать. «Я никого не убивал» — уже мантра для юноши, но она не помогает. Сознание кто-то отравляет своим едким запахом. Запахом смерти, запахом вины. Фишер отмахивается от чудовища, машет руками, задерживает дыхание — это не спасает. Его поглощает терпкий вкус греха.

И разве доктор не может помочь пациенту, который так отчаянно цепляется за край обрыва жизни? Спасти от лап бреда.

И к этому маяку, сигналу Сал неведомо прислушивается. А направление мыслей меняется. А что на деле там, внутри у Доктора? Идеально выкроенная душа, где нет ни единой проплешины мглы — и ее пациент в этом сомневается. Разве может такой человек быть каким-то неподходящим, не таким? Любима всем, угодна каждому, полна света. Чистота в человеческом обличии, никогда нетронутая грязными руками бесприданницы судьбы. Только если не послана на сей край мира за тем, чтобы своими святыми руками сделать всю мерзкую работу поганого пророчества.       — Поцелована луной, — тихо проговаривает парень, вспоминая маленькие родинки, разбросанные по всему лицу. Какая ирония, что эта хрень слетела с губ психопата. — Я просто придурок… После этих игр с воображением Салли-Кромсали становится мерзко от самого себя. С тяжелым выдохом, на шрамы опускается протез; на затылке щелкают застежки, и заключенный отворачивается к стене, где его уже давно заждались кошмары.