Запах свободы

      Рамона по своим обычаям опоздала на сеанс. Ей удалось прошмыгнуть через длинные коридоры, не встречаясь со знакомыми лицами, и остаться незамеченной.              В кабинете уже сидел пациент. Хьюз задержала дыхание и на мгновение застыла. Почему-то она ожидала ощутить первобытный ужас, как в целом и всегда, но кроме беспечной жалости, которая путала не меньше, Рамона не почувствовала ничего.              Сал сидел сложа руки на груди, поза была расслабленной, в какой-то степени уставшей. В чёрных прорезях не было видно глаз, лишь тьма.              Хьюз помнила, что при предыдущих встречах Фишер неизменно сидел, вжавшись в спинку кресла, спрятав ладони в карманах оранжевой формы или прилежно держал их на коленях, за спиной.              Девушка кивнула ему в знак приветствия и села в кресло. Салли поймал её спокойно-наигранный взгляд и немного запаниковал. Парень опустил руки на подлокотники мягкой мебели. Было бы обманчиво сказать, что он перестал бояться нового Доктора. Вернее, страшился быть спасённым. Этого он искренне не желал.               Юноша не желал видеть в своих чертах что-то требующее помощи, скорее мечтал упиться чувством безысходности и ненависти, которое преисполнило его до краёв.              С каждой встречей лицо у Доктора отчего-то становилось более живым. Под глазами уже почти выцвели синячки, руки немного уверенно покоятся на коленях, губы обветрены, но студентка постоянно облизывает их, придавая свежий вид, только щёки потеряли юношеский румянец. Это странное чувство внимательности, ранее неизвестное, не нравилось Салу. Он отрекался от него, игнорировал и пытался вести себя непринуждённо, но в этот раз скрывать было в стократ тяжелее, будто Фишера что-то задевало… Что-то связанное с такой живостью в лице Хьюз. Отвращение к озорным бликам в её глазах, редкое, но точное.              Но в глубине души, далеко в залежах мглы, парень не хотел пугать юную практикантку, более того, причинить вред. Он ведь не монстр. Из-за этого не выходило выдохнуть и расколоться перед Доктором, потому что только у монстров с головой что-то не так. Обычные люди не могут быть такими. Только монстры умоляют о помощи. Ему было важно мнение Доктора Хьюз. Не так, как было важно отношение Доктора Откина. Спина Салли натянулась словно струна, которая готова порваться с минуты на минуту.              — Итак, я сразу прошу прощения за то, что на этом сеансе я могу затрагивать неприятные Вам темы, — девушка достала из рюкзака блокнот и красную ручку. Положила ровно перед собой и перевела взор на Сала. — Как Ваше самочувствие? Что-то беспокоит? Сны, кошмары?              Салли поник больше прежнего, ему отчего-то хотелось послушать голос Доктора и забыть о своих мыслях хотя бы здесь, не вникать в них. Просто заполонить сознание чем-то иным.              — Всё неплохо, — начал парень и запнулся. — Кажется… Голос, Его голос вернулся. Теперь, слышу его отчётливее, — Фишер желал провалиться под землю прямо сейчас. Его собственные слова вынуждали даже его поверить в то, что он на самом деле псих. Он не смотрел на Рамону, боясь увидеть в её зрачках отражение своего врачебного заключение. Впервые за их немногочисленные встречи. Это до жути встревожило юношу.              Салли понимал, что это симуляция. В сущности, он не хотел увидеть на лице Хьюз уничижительной враждебности и отвращения, насмешки. Любой диагноз, но только не осуждение. Только не Доктор.              Доктор невесело вздохнула, а самокритика начала завывать о том, что Хьюз — бездарность. Чувство самобичевания заменилось жалостью. Девушка и представить не могла, какого это жить с голосом, противоречащим твоим истинным, человеческим установкам. С голосом, который пророчил юноше такую неприятную судьбу.              — Вам выдают лекарства, назначенные врачами? Снотворное, антидепрессанты?              Салли сглотнул, она всё же узнала. — Лейтенант Морган исключил их, чтобы мои показания были даны в сознательном состоянии.              Рамона нахмурилась. Ей не претило такое ярое пристрастие Коула к заключённому. Вновь Лейтенант.              — Я постараюсь договориться о введении этих препаратов в Ваш рацион. Это необходимо, — Хьюз резво записала что-то в блокнот. — Мне хотелось бы поговорить с Вами о Трэвисе Фелпсе. Он Ваш знакомый, приятель?              Фишер едва ли не чертыхнулся. Забытое чувство злости начало возрастать в геометрической прогрессии, парень сжал кулаки и громко выдохнул.              — Скорее, недоброжелатель, — прагматично, скрывая ярость ответил Салли. — Мы с ним, мягко говоря, не ладили. Я ему не приглянулся, а выливать гнев на слабых было его кредом. Ну, а мне не были близки конфликты. Я его игнорировал, — юноша поднял взгляд на Рамону. Конечности оледенели. Её глаза… Они были полны безграничной боли, такой чистой и почему-то… прекрасной. Для Сала. Не для нормальных людей. Этот искренний блеск страдания, почти агонии притянул парня. Это влечение было неадекватным, ненужным, животным. Ему нравилось огорчение на лице Доктора. Это было ужасно. Так мыслит только нездоровый человек, Фишер опустил взор к полу, зажмурился, унимая свой больной, поистине дикий разум. Прежнего блеска азарта в омутах Хьюз не было, что безмерно будоражило что-то тёмное внутри заключённого.              — Интересная тактика. У Вас есть определённые эмоции, которые Вы к нему питаете? Как к другим Вашим знакомым, о которых мы говорили ранее, — Хьюз замечала неясное поведение пациента. Страх подкрался на цыпочках, сжимая свои пальцы на шее. Девушка внезапно вспомнила, где находится тревожная кнопка.              — Ненависть, но его можно понять. Кажется, Трэвис был не тем, кем нужно было для его отца.              — Тогда всё ясно, — болезненно проговорила девушка, до скрежета смыкая зубы. — Это его и сделало таким, а Ваша реакция усиливала его отвращение к самому себе. Он думал, что жалок, ведь в его глазах злейший недруг не обращал на него внимания. — Рамона вновь начала говорить спокойно, мягко. — Вы знаете, что с ним сейчас?              — Нет. Когда я поступил в колледж, уехал в другой дом и было уже не до этого, — воспоминания начали глухо врезаться в череп Салли. — Его отец был владельцем церкви рядом с апартаментами. Наверное, был очень религиозным человеком, раз так сильно давил на Трэвиса.              Доктор нахмурилась, отец Фелпса всё же пастырь. Религиозные люди довольно диковинны, их мышление вращается вокруг веры, которая когда-то была спасением. Не может быть такого, что люди хранимые свои принципы для Бога — были оккультистами. Просто пустые догадки. Похоже, Коул был прав. Дела полиции не для Рамоны.              — Трэвис ненавидел своего отца, он сломал ему жизнь своими убеждениями. Юный мальчик не хотел быть таким, его вынудили, — начала подтверждать догадки Сала Рамона. — И его издёвки над Вами были далеко не из-за протеза, необычной внешности. Он пытался быть похожим на папу, быть достойным называться его сыном.              — Трэвис был… Его интересовали не девочки.              Фишеру стало неловко, до отсутствия воздуха в лёгких. Он сказал это в порыве неясного чувства.              — Тогда, его отношение к Вам становится ещё более очевидным, — слабо улыбается Хьюз. Даже несмотря на абсурдность ситуации, это кажется абсолютно милым и по невинному детским. Она сквозь расстояние и протез Салли чувствует смущённость, такую необычную, целомудренную. Затем быстро одёргивает себя. Ей нельзя предаваться воле сострадания. — Спасибо за ответ, Сал.              — Вы думаете, что он?.. Испытывал что-то… Ко мне? — удивлённо, со страхом спросил парень.              Рамона увидела, что маленький, почти незаметный огонёк в зрачках Фишера заплясал. Его искреннее недоумение впечатлило девушку до той степени, что чувство её собственного достоинства потухло.               Он не мог поверить в истинность её слов, в то, что он может вызывать в ком-то иные эмоции помимо гнева, неприязни. Настолько, что это стало нормально для Салли. Он не ожидал, что люди будут снисходительно относится к нему, без пренебрежения. Жуткая маска, скрывающая ужасные шрамы, дряблую кожу и переживания. Человеческие, обыкновенные чувства, которые могут о многом рассказать, раскрыть себя, расположить любого. Прочитать, что написано в глазах, в настоящих глазах, не пугаясь этих мрачных и пустых отверстий в маске. Никто бы не смог терпеть его лицо, глупое и страшное, не такое как у всех. Он не такой как все. Он был таким всегда.              — Если он боролся с этими ощущениями, используя ярость, то, вероятнее всего — да.              Фишер удручённо выдохнул, медленно и с сомнением взглянул на девушку. Правда. Она говорит правду, не играет с ним. Не подставляет его тушу под насмешки, неуважение к которому Сал привык. Эта безнадежная, глупая правда убивала его. Яркие глаза Хьюз не умели лгать, по крайней мере, скрывали сладость лжи так по профессиональному. Школьные моменты, всплывшие в памяти, заставили переосмыслить каждый миг. Он не мог дышать, трахею сдавило, грубо и отвратительно медлительно лишали разума кислорода. Салли схватился за грудь.              Девушка настороженно привстала.              — Сал? Что с Вами? — Доктор почти без раздумий подскочила к заключённому. Дрожащая ладонь, не касаясь, застыла над плечом юноши.              Салли безрезультатно старался выровнять дыхание, тиски сжали грудь, хотелось кричать, но не получалось. Свирепое, первобытное отчуждение от истинного мира, от собственного тела, которое тягостно старается избавить мир от бренного сознания, полное демонических помыслов и памятью о диких деяниях. Нечеловеческое нутро, отторгающее самое дорогое и ценное — людской нрав. Будто тебя разделяют напополам, оставляя всё худшее во плоти, а частицу той надежды, увядающей доброты и души отдают в металлолом, за ненадобностью. Пустая трата энергии, лишь скучная начинка, с которой нужно жить нормально, как все. Мрак, сумасшествие — обёртка, приглашающая переступить край, полный необъятного безумства и мглы. Рассудок потерял контакт с плохим «я», оставил без присмотра, как ребёнка без родителя. Теперь, тьма готова воспитывать и выращивать себя сама, без нужды в других. Растить те эмоции, недоступные хорошему началу, такому доверчивому и ничтожному. Сал чувствовал, как его кусает, раздирает собственное холодное и страшное нутро. Нутро с красными, как алая и тёплая кровь, глазами. Обвивая руками рёбра, кроша их в щепки, разрезая внутренности, упиваясь последним стуком сердца, который предназначался только ему. Мраку, страху, собственному демону.       «Убил друзей, соседей, собственных отца и мать. Как тебе не совестно оставлять в себе эти гадкие чувства — надежды? Ты никому не нужен кроме меня. Я тебя защищу, мальчик мой. Только дай мне контроль.»              Рамона нервно хлопала глазами, она видела панические атаки, ощущала их, но это… Это безумие, агония, охватившая пациента, до ужаса истерзали сознание Хьюз. Она ринулась к графину с водой. Руки хотя и не слушались, но механически выполняли каждый приказ.              «Он тоже человек-человек…» повторяя, шептала себе под нос Рамона, смыкая на запястьях ужаса оковы.               Фишер держался за голову. Девушка понимала, если не помочь, он совершит что-то необратимое. Ей не хотелось представлять, что именно. Поставив стакан на стол, Рамона опустилась на колени рядом с Салом. Коснуться его она не смогла - ей было страшно, девушка щелкнула пальцами где-то рядом с ухом, обратила его взгляд на себя. Что она делает… Абсолютное отсутствие инстинкта самосохранения.              Блеск был стеклянный, едва ли не зеркальный.              — Сал, я рядом, всё будет хорошо, слышите? — приглушённо вымолвила Доктор. — Это просто паническая атака, Вы в норме, дышите ровно.              Фишер, словно утопающий в вязком болоте, которое едко пахло металлом, схватился за руки Хьюз. Сжал их, сознание хотя и было в помутнении, он видел её перед собой. До ряби в глазах напуганную, страшащуюся своих действий. Она что-то шептала, Сал не мог разобрать, что именно. Лишь неспешно размыкая губы, обеспокоенно заглядывая вглубь прорезей маски, не позволяя отводить взор. Фишер и не мог этого сделать. Тяжкая поступь позади него заставили замереть, не двигаться, смотреть куда-угодно, но лишь не назад. И этим спасением стало лицо Рамоны. Такое живое, такое непозволительно близкое, с горящими от паники глазами.               В ушах звенел собственный пульс, Доктор недоверчиво меняла положение головы, пытаясь разглядеть хоть что-то в темных глазницах. Во одно мгновение Салли стало стыдно за свою слабость, за свой внешний вид, эти изуродованные хрящи ушей, которые наверняка видно вблизи. А может она заметит длинные дорожки шрамов, пересекающие шею? И зачем она так чутко смотрит на него? Это испугало юношу, эта мелочь и внимание к нему. Он не должен чувствовать. Он не достоин чувствовать. Он не достоин быть здесь. Она не может быть тут.              Почти утерянное ощущение чего-то светлого странно укололо в висок. Чёрная ладонь отпустила быстро колотящееся сердце. Громкий шёпот отступил, Сал слышал только тихий голос Доктора. Она уверяла, что всё будет хорошо, она поможет и будет рядом в нужный момент, что это пройдёт.              — Я позабочусь о том, чтобы Вам стало легче.               Рамона неуверенно, с опаской продолжала успокаивать юношу, будто нет ни кабинета, ни странной оранжевой формы, ни ярлыков «сумасшедшего» и «врача». Фишер будто позабыв чувство мурашек на коже, вкусил его вновь. Прежняя боль в омутах за пациента больше не пыталась оказаться заманчивой, привлекательной. Сама мысль о том, что испытывает сейчас Хьюз заставила парня кивнуть, с трудом, словно лишая его аппарата искусственной вентиляции лёгких. Пусть так, лучше он задохнётся.              Доктор ещё раз осмотрела парня. Он дышал более ровно, спокойно. Руки хотя и были напряжены, но покоились на коленях, устало цепляясь за ткань тюремных брюк.              — Извините меня, я… Не знаю, что на меня нашло, такое бывает редко, и только когда я остаюсь один, — виновато говорит Сал, пытаясь больше не смотреть в глаза напротив. Как же его пожирала ярость за свою слабость тела и духа.              — Вам не за что извиняться. Главное, что всё позади, — Хьюз успокаивающе провела ладонью по своему плечу. — Вы не говорили, что у Вас есть панические атаки.              Рамона окончательно удостоверилась в стабильности состоянии пациента и прошла до кресла. Сегодняшний день будет летать перед глазами ещё долго. А если бы он?..              — Обычно это начало происходит после смерти мамы, с течением времени прекратилось. А когда у меня бессонница, — Сал не стал упоминать, что она бывала едва ли не каждую ночь. — Происходит вот это.              — Как Вы с этим справляетесь? Сможете описать то, что вы испытывали?              Фишер сглотнул, пытаясь вспомнить отголоски того, как он бесконтрольно подчинялся власти внутренних демонов. Они брали его в заложники, проверяли на чувствительность каждый сантиметр изнывающей души и рассудка. Затем душили, давили на зияющую дыру в совести, заставляя её с каждым разом кровоточить. Густая тьма заволакивала всё сознание до тех пор, пока разум Салли не истощался и не отключал все датчики жизнеобеспечения. А шёпоты измывались над ранимым ребёнком в углу души Фишера, кричали, обвиняли в содеянном. Спать в одиночестве он не мог, тишина была слишком громкой, оглушающей и привлекательной для дьяволов Сала Фишера.              — Жду пока эта волна пройдёт, а после… Отключаюсь. В основном только боль, как будто воздуха не хватает.       По спине Хьюз пробегает чёткое ощущение дежавю.              — Сильное давление страха действует на Ваше подсознание, а оно на тело, чтобы Вы не терпели таких нагрузок, — девушка с лёгкой улыбкой посмотрела на юношу. — Если Ваше подсознание отвечает на это, мы можем с этим справиться. Это не тупик.              Мелкий огонёк света в лабиринте рассудка Фишера вдруг потух, чтобы засим разгореться ещё ярче, ещё сильнее, опаляя чёткие контуры темноты внутри Салли.              — Мы можем закончить сеанс досрочно, если Вам стоит восстановиться. Некоторые темы могут ухудшить Ваше состояние.              Сал испуганно взглянул на девушку. Последнее, что он хотел, это остаться наедине с тяжёлым дыханием позади себя. Окунуться в тревожную тишину, наполненную страхами. Не снова, не сейчас…              — Нет-нет, не надо… Я в порядке. Можем продолжить.              — Вы вините себя в смерти матери?              Теперь, его рьяное желание не заканчивать беседу — потухло. Салли нехотя разомкнул губы. Удар под дых, такой резкий.              — Я считаю, что должен был умереть я, — весьма резко сказал парень. — Я не достоин жить после всего, что сделал. Не после того, как из-за меня умерла мама, — несмотря на тяжесть нити разговора, Сал говорил спокойно, находясь в некоторой реабилитации после резкого скачка адреналина в крови. И кажется, стрессовое состояние распалило желание юноши говорить. Рамона поспешила задать всевозможные интересующие её вопросы.              — Вы не задумывались о том, что она совершила это не из-за жалости к Вам, а из-за искреннего желания дать шанс на обыденную жизнь? Вы её продолжение, она была готова пожертвовать собой ради Вас. Это говорит о том, что она видела в маленьком мальчике частицу чего-то важного, того, что должен познать мир. Она любила Вас, по-настоящему. Будь она сейчас здесь, она любила бы Вас таким, какой Вы есть, — Хьюз осторожно переступила порог дозволенного. — Матери наркоманов, насильников не перестают любить своё детище после совершённого. А любовь Вашей матери, была до большого правильной, и Вы её достойны.              — Не думаю, что могу быть достойным после этого… инцидента.              — Я думаю, — Рамона боязливо понизила громкость голоса. Тень сомнения встала за её спиной, но она нервно осветила её фонариком, отгоняя тёмные очертания. — А знаете... не столь важно..              Хьюз не любила лгать. Ей пришлось сдавить своё сердце так, чтобы оно не ныло, дабы совесть не взывала к истине. Расположить пациента к себе — это её задача. Эмпатия, пусть и наигранная самый быстрый и удивительно действенный путь. Чем дальше это заходит, тем больше девушке хочется выйти из игры. Отказаться от всего. Сбежать. Забыть.              Это её работа. Рамона Хьюз обязана.       А Сал Фишер просто нездоровый заключённый, убийца.              — А какие отношения у Вас были с отцом? Вы могли чувствовать себя в безопасности рядом с ним?              Фишеру стало в несколько раз больнее. Это он его убил. Собственными руками. Это была непосильная пытка. Салли часто вспоминал папу. Его добрый взгляд, его смешную, но такую родную улыбку. Их посиделки поздней ночь на кухне, когда оба мучались от бессонницы. Отец доверял ему всё, был другом с тем самых пор, когда Фишера признали изгоем общества, недостойным места в этой жизни. А Генри утверждал, что Сал особенный. Не такой как все, но в разы лучше. Был настоящим. Раньше.              «Салли устало скидывает с плеч рюкзак. На протезе во всю длину вырисовалась трещина, скотч непрочно держал две части вместе. Мальчику было безумно обидно, это был протез для матери. Ей должно было понравится. Он всхлипнул и прошёл в гостиную. Дурацкие хвостики почти распались, на чёлке висела уже засохшая жевательная резинка. Салли долго сидел на диване, упираясь в стену суровым и униженным взглядом. Он слабак, вот и всего. От этого не уйти.              Но эта глухая боль от того, что никто не хочет с ним взаимодействовать убивала. Терзала детское, измученное сердце, готовое разбиться на тысячи осколков, которые никто не в силах собрать. Салли мальчик, но он плачет. Он плакал в мужском туалете, куда его загнали старшеклассники. Он плакал, когда в первый день ему разрисовали протез. И от этого, становилось ещё хуже, противнее от самого себя.              — Сал, я тут кассету новую приобрёл, можем вечерком посмотреть, — Генри торопливо заходит на кухню, не сразу обращая внимание на мальчика. Ставит на стол бумажные пакеты с продуктами. — На улице настоящая зима, на выходных поедем на ярмарку, там…              Мужчина оборачивается на сына. Ссутулившийся, в уличных кедах и зимней куртке. Генри вздыхает, не обречённо, как-то по-отцовски. Подходит к Салу и садится перед ним на корточки. Глаза мальчика полны слёз, детской и глупой обиды. Жвачка так и висит на передней пряди голубого цвета.              Мужчина хватает в охапку сына, прижимает так крепко, так чисто и по-особому. Тело мальчика вновь сотрясается, и он начинает плакать.       — Они опять сломали мне протез. Ну почему, пап? Почему я не такой как они… — Салли обидно, ему обидно за себя, за свою беспомощность, за то, что его отрицают все, кто попадается на его пути. — Я просто хотел подружиться.       — Ты другой. Добрее, дружелюбнее, ты же настоящий, понимаешь? — мужчина невесомо гладит мальчика по спине. — Ты очень сильный, знаешь это? И я горжусь тем, что ты смог перенести столько трудностей. Это делает тебя не таким как они. Слышишь? Я горжусь тобой, Сал. Ты молодец.       Салли прижимается к отцу, крепко, боится его отпустить и потерять частичку света на его тёмном пути. Он слышит стук сердца папы и ему становится легче. Он не один.       — А протез… Ничего, мы сделаем тебе другой, — Генри заботливо проводит шершавыми пальцами по волосам мальчика. — Как насчёт того, что взять твой старый и совместить его с этим? Будет очень красиво. Маме точно бы понравилось. — Мужчина болезненно улыбается, сжимает и разжимает кулак, который покоится на спине у сына. Сал — это всё, что осталось у Генри от Дианы, он никогда не простит себе если потеряет самое ценное в своей жизни.       Сал отстраняется от папы. Смотрит на него глубокими голубыми глазами и в них отражается сам Генри. Мальчик до безумия похож на отца. Генри улыбается, в уголках его глаз скапливаются слёзы.       — Пойдём отмоем твои волосы и сядем ужинать, будешь готовить со мной?» «Я всегда буду тебя защищать. Теперь мы только вдвоём.»       — Это был единственный человек, перед которым я не боялся показывать свои слабости. Он говорил, что я — продолжение своей матери. А я ненавидел в себе все её черты. Потому что не заслужил быть такой, как она, — парень вяло опустил голову. — Мой отец должен был остаться рядом с мамой. Не со мной.       Рамона изумлённо смотрела на Сала, а сердце замертво встало в груди. Фишер всегда думал, что его обделили заботой, вниманием, а он получил то, что недоступно многим людям — искреннюю любовь, любовь, которая не имеет привязки к внешнему облику, к случайным стечениям обстоятельств. Хьюз крепко сжала челюсти, скрывая свою гадкую зависть. Зависть, которая поглощает раз за разом.       — Ваши родители не хотели бы такого для Вас. Они Вас любили, Сал, — сквозь горечь на языке произнесла девушка. — Слова отца это ярко демонстрируют.       — Мне хотелось бы это понять, но… Пока безрезультатно.       — Оставим мои слова, как пищу для размышлений. Надеюсь, Вы прислушаетесь ко мне, — Рамона прочистила горло, вынуждая себя прекратить измываться над подсознанием пациента. — Хотела поделиться, теперь, за Вашим делом будет закреплён социальный работник Танабри Лайтвуд. Он лично предложил свои услуги.       Сал недоумённо склонил голову. Любой адвокат незаинтересованно относился к его деянию, полагали, что это безвыходный вариант. А дикий страх затмевал всю возможную почву для работы. Не каждый готов взяться за преступление, за защиту того, кто совершил массовое убийство.       — Мистер Лайтвуд заинтригован данным инцидентом, я согласилась сотрудничать, но держу некоторые опасения на его счёт, — Хьюз тут же принялась объясняться. — Неясности на счёт качества его «работы» у меня нет, он справлялся и с случаями посерьёзнее, в силу востребованности. Меня пугает его рьяное стремление оказаться ближе к Вам. Одержимость случившимся. Что думаете?       Фишер выглядел слишком увлечённо для обыкновенного заключённого, желающих стать личным ангелом хранителем у него, увы не было. Юноша задумчиво уставился перед собой, пристально глядя на подрагивающие пальцы Рамоны.       — Разве у меня есть выбор? — неохотно сказал юноша, упираясь локтями в кресло. Только Салли не решался обращать интерес в сторону нового адвоката перед Доктором Хьюз. — Если есть такая возможность, то лучше воспользоваться.       — Верно, Вы правы. Только будьте начеку, — с опасением вымолвила Рамона. И хотя фраза звучала служебно-обеспокоенной, переживания всё же закрались в сознание. Скорее за себя, за то, что может сделать с Хьюз Танабри Лайтвуд…       Наступила целомудренная тишина. Хьюз, несомненно, долго, словно бесконечно выписывала что-то в блокнот. Этот жест вызвал у Фишера некоторую тревогу, будто она делает заключение, подписывает смертный приговор, который с улыбкой на устах понесёт Лейтенанту. Так было бы правильнее, в разы, чем пытаться ухватиться за то, чего наяву нет. Здравого сознания Фишера.       Но, Сал не хотел в это верить, отодвигал эти странные, горькие мысли дальше, заглушал их болью, крепко впиваясь пальцами с забинтованную руку. Боль спасала, была выходом, а Салли отчаянно нуждался в спасении, чтобы скрыться от мажущего чувства веры, даже таким способом.       — Я рада, что Вы открыли мне такие грани себя, — с истинным дружелюбием сказала девушка. — В следующий раз Вам предстоит встретиться с Мистером Лайтвудом, он хотел собрать дополнительную информацию.       Салли совершенно не желал искать новых собеседников, он всей душой ненавидел журналистов, глупых юристов, приставленных к нему. Все они были одинаковыми, задавали похожие вопросы, испытывали искреннее отвращение к нему, к его истории. Это просто было выгодно, шумиха увеличивала интерес к телеканалам, к личностям адвокатов. Никто не проживал все эмоции Сала, в лицах можно было увидеть безразличие, нечеловеческую ярость.       — Я бы хотела присутствовать, если Вы не будете против, — спасающе для юноши добавила Доктор. — Он может некорректно себя вести, а рушить восстановившиеся границы Вашего состояния я не позволю.       Фишер не хотел смотреть в глаза практикантке, он боялся демонстрировать слабость, только не здесь. Парень был благодарен за её участие в его деле, это было профессионально… И совсем никак не задевало настоящие чувства Салли, спрятанные слишком глубоко, под грудой трупов, только немного… Пусть так сказал бы каждый уважающий себя доктор.       — Я буду не против, — на грани шёпота сказал Сал.

***

      Рамона небыстро вышла за пределы департамента. Тонкая грань между профессионализмом и сочувствием стала более размытой, слишком много мыслей. Что-то слишком глубоко укололо, задело что-то труднодоступное. Она никогда не чувствовала себя алчной, тщеславной, никогда не обращалась к чёрной зависти. А сейчас Хьюз ткнули в рану, которая кровоточила всегда, только вот она всегда затыкала её, забинтовывала, но никогда не пыталась вылечить. Девушка ощутила пустоту, настолько густую, что она задыхалась в ней. Как задыхалась почти каждый чёртов месяц, только не от ощущения ненужности.       Хьюз была пустышкой, с мёртвым внутренним нутром, которое не восстановить. Каждый видел в ней какую-то живую, наигранную часть, которую девушку отдавала людям самовольно. Потому что так надо, потому что иначе получить признание, так заведомо необходимое для Рамоны — будет невозможно.       Её чувства были фантомными для всех, знакомые обращали внимание на неё статус, юноши видели лишь красивое личико и обаятельную улыбку, одногруппники считывали её знания, опирались на выгодность общения с лучшим студентом колледжа. Каждый грамм внимания был ценен, словно бриллиант. Рамона должна была заслужить одобрения, хотела всем нравится, быть как все, ведь никто не любит тех, кто отличается — они же странные? Быть лучшей, быть правильной, быть удобной, но никогда не быть тем, кем хочется. Быть обязанной всем.              Но отец Салли так не считал. Он так трепетно относился к сыну, дарил ему столько любви, что грубая зависть расцарапала рёбра Хьюз, до удушающего крика. Фишер другой, он не похож на других, но его любили по-настоящему, без достижений. Он не старался заслуживать поддержки, времени.              Это так задело студентку, что когтистые лапы сумасшедшей зависти оглушали до звёзд в глазах.       Её отец так не умел. Он не умел любить.       «Рамона с трепетом в груди бежала домой, высокий хвост уже распался, носики туфлей запачкались. Девочка быстро перебирала ножками, чтобы добраться до нужного этажа. Сорок пять ступенек, а на предпоследней большущее пятно от машинного масла.       Девочка забегает в квартиру, бросает красивый лакированный портфельчик к ногам, слышит звук смеха и радуется, так по невинному, совсем по-детски. Идёт по просторному коридору к кухне. Отец улыбается, смотрит прямо перед собой, где стоит девчушка возраста Хьюз.       — Вот какая умница! Получить первое место за такую трудоёмкую работу — достойно похвалы, — он взъерошивает волосы девочке. Замечает свою дочь в проёме. — Рамоночка, представляешь Нэнси удалось занять первое место за проект.       Рамона тут же испуганно озирается, опускает взгляд к ногам и прячет руки за спиной, тело пробивает мелкой дрожью. Руки холодеют в сей момент, слова теряются в грудной клетке.       — А у тебя какое место, Рамона? — незлобно спрашивает девочка, подходя к маленькой Хьюз.       — Второе… — боязливо отвечает она, поднимая глаза на отца. Он пожимает плечами. Рамона боится, она до ужаса боится его реакции, она не хочет быть второй, ей нельзя быть второй.       — Значит, папа поедет на работу завтра, никаких зоопарков, Рамона. Мы с тобой договаривались, так ведь? — спокойно говорит отец.       Её пробирает ненависть, такая ярая и дичайшая, что хочется выдрать девочке напротив все волосы, заставить её рыдать, молить о том, чтобы она перестала измываться над ней, признала, что Рамона первая, что она заслужила внимания отца, только она и никто больше. Перед глазами рябь, никаких слёз, папа их не любит, никаких истерик, папа скажет, что она слабая и не умеет проигрывать, а потом лишит её любой возможности заполучить его взгляд на ней, заинтересованный.»

      «Рамона проклинает свои способности, всех руководителей, которые оценили её старания не по достоинству, улицы Калифорнии насмехающе гудят ей вслед, она в слепой ярости, которая выкипает, опять она не оправдала всех ожиданий, она не первая.       Хьюз заходит в кафе, видит макушку отца, который увлечённо разговаривает по телефону. Девушка подходит к столику, руки дрожат, но она прячет их за спиной, это внимание будет лишним, это не то, что она хочет заполучить.       Отец отнимает телефон от уха, но вызов не сбрасывает. Смотрит так скептично, презрительно.       — Проект сдан, у меня отлично, — но это не то, чего хотела Хьюз. Её работа — идеал, ей нужно больше, чем «отлично».       Мужчина едва ли поднимает уголок губ, кладёт мобильный на стол. Рамона сжимает ткань джинс так, что расходящийся шов трескается.       — Молодец, теперь я уверен в том, что ты дочь успешного папы, — с сомнительной поддержкой говорит отец. — Все твои труды не зря.       Девушка чувствует, как по её телу растекается липкое удовлетворение, как текучий страх отступает на шаг назад, она загорается, неуверенно решается заговорить, но мужчина резво перебивает её:       — Мама будет жить в Нокфелле, выходит из лечебницы, ты ведь сможешь съездить к ней сама? Не успеваю, слишком много дел в суде, — торопливо отвечает отец и встаёт со стула. — Ты передашь мне всё? Лучше по почте, телефон разрывается.       Рамона ненавидит это ощущение, это разочарование, почему ей вновь не дали заслуженной капли заботы, любви. Вновь недостаточно хороша, слишком мало, отец опять пропустил её старания из-за недостатка усердия, отсутствия силы воли. Слишком слабая для такого папы. Хьюз незаметно смахивает слёзы, натягивает улыбку и отвечает:       — Конечно, папа. Что-то случилось на работе? — девушка принимается слушать рассказы мужчины, который собирает папки со столика.»       Девушка всегда думала, что всем не всё равно на её приложенные усилия, потому что — это всё, что она умеет. Быть удобной. Ей несоразмерно больно чувствовать это, но понять, что не нужно быть особенной, сильной, чтобы стать чем-то важным в жизни человека — никогда не получится. Истину Хьюз отказывалась принимать, она готова была лишь глухо завидовать и забивать своё желание в угол, запугивая его неудачей. Ведь только благодаря успеху можно заполучить такое необычное, приятное и эйфорическое неравнодушие.       Рамона достаёт из внутреннего кармана сумки телефон. Утирает с щёк задумчивость и видит новое сообщение.

«Отец» 17:12:

Солнышко, я всё послушал. Горжусь тобой, молодец. Уже жду тебя в Калифорнии с дипломом успешного специалиста. Ближайшую неделю лучше не пиши, завал.

      Но девушка не чувствует ничего, кроме ярости. Смотрит на сообщение, перечитывает его несколько раз, но никак не смеет отреагировать. Захлопывает раскладушку и прячет вглубь сумочки.

***

      Дома Рамона разглядывает новые записи, а мысли невольно скачут между пропастью. С одной стороны которой находится неизвестность, странные и неясные, запутанные мысли. Но такие манящие, что любопытство невольно вытягивает шею, будто прислушиваясь. А другая грань слишком знакомая, до каждой черточки, но чрезмерно скучная.       Хьюз переворачивает страницу блокнота, глядя на пустой лист, с чистыми полями и идеально ровными линиями. Заинтересованность перепрыгивает через глубокую щель, чтобы ступить на новую землю.       Кажется, будто это было ошибкой, потому что от обилия чуждых домыслов пробегает холодок по затылку. Но Рамона шагает дальше, окунаясь в полумрак долины затаившихся размышлений. А в темноте притаилось одичавшее милосердие.       Девушка начинает вспоминать каждую эмоцию, промелькнувшую в глазах её пациента. Анализирует, пытается найти этому разумное объяснение, но на ум приходит совсем не это. Отзывается что-то знакомое. Будто искры в радужках она видела где-то ещё. Другие пациенты, с которыми она работала? Шестерёнки в голове работают на износ, разыскивая хоть какую-то зацепку.       А сердце стучит слишком громко, гулко — кровь выкипает от нетерпения, словно знает ответ на все вопросы Хьюз. Студентка игнорирует любые позывы, кроме одного. Она начинает испытывать к заключённому что-то кроме презрения. Снисходительность. Чувство невесомое, почти лёгкое, но стоит ему осесть на стенки грудной клетки, как тело тяжелеет. Рамона хочет верить, что он не психопат, травмированный в детстве ребёнок, который решил отомстить. Сал Фишер убийца, лишивший жизни людей и даже с набором проблем ему нельзя потакать. И ему нельзя помочь.       Она так не умеет, её так не учили. Но даже если это противоречит морали Хьюз — это стоит игнорировать. Если оправдали её мать, не значит, что все достойны оправдания. Ведь она была больна.       — Салли здоров, и потому, не достоин моих оправданий. Его разум трезв, — внушительно проговорила девушка. А на языке почувствовался солёный привкус от такой формы имени. Вольность, которую студентка запросто бы себе простила, но не сейчас, чрезвычайно в опасной близости к сердобольности.       И если Мистер Фишер не имеет отклонений… Рамона сглотнула, наполняясь предательством от самой себя. То почему внутри его зрачков таится такая боль, знакомая лишь Хьюз. Убийственно ясная и всепоглощающая её человеческое нутро, так отчаянно желающее помочь.       Она хотела найти ему оправдание и помочь, даже если не с такой чистой искренностью. Даже если для своей выгоды.       Из сумки звучит телефонная трель. Рамона быстро откликается на неё и торопясь выискивает источник звука. Девушка невольно выдыхает, плечи расслабленно опускаются.       — Здравствуй.       — Зачем ты забрала данные жителей апартаментов? — грубо спрашивает Коул, разрезая тишину своего кабинета.       — Мне нужно было изучить ещё кое-что, — неловко отвечает девушка.       — А у меня спросить нельзя было? Твою ж мать, — с некоторым облегчением говорит мужчина. — Завтра вернёшь, немедленно.       — Хорошо, — стушевавшись говорит Хьюз.       — Ну хоть не зря украла? Может мозг психологов работает по другому.       — У тебя комплексы? И я не психолог.       — Мне плевать.       Рамона улыбается: — Сал рассказал мне немного больше, и это… пустая трата времени, ты оказался прав. Не нужно было лезть в эти дела. Отец Трэвиса был пастырем. Где сейчас Младший Фелпс — неясно, — теперь уже грустно отзывается студентка, потирая лоб.       — Какое чудо, что я прав, — злобно усмехается Морган.       — Может всё-таки сходить в церковь? Найдём там хоть какого-то знакомого, да хоть на улицах? Должен же кто-то остаться…       — В живых? О, сомневаюсь. У меня нет на это времени, — нетерпеливо огрызается полицейский.       — А вдруг повезёт… — жалобно тянет Хьюз. — Может там ещё расхаживают однокурсники Сала?       — Нет.       — Ладно, пройдусь завтра сама, — пожимает плечами девушка. — Как раз перед занятиями успею.       Секундная тишина.       — Я правильно понял, что это просто уловка? — уже на пределе говорит Коул.       — Возможно.       — Ясно, — сухо отвечает мужчина. — Завтра в семь утра, не минутой позже, час от силы.       Девушка вновь улыбается, наслаждаясь покладистостью полицейского. По обе стороны слышится лишь безмолвие и редкое дыхание. Это кажется таким интимным и странным, что Морган с некоторым смущением прокашливается, но трубку мужчина бросить не может, у него заняты руки стопкой папок, не хочет.       — До завтра, Лейтенант Морган, — наконец прерывает поток невзрачных мыслей обоих студентка.       — Бывай, Доктор Хьюз, — нервно произносит Коул, а когда слышит гудки телефон от уха не отнимает.       Рамона приникает к записям, но всё равно задумывается о разговоре с мужчиной. Может и хорошо, что завтра она будет рядом с Коулом, а не в одиночестве. Так даже спокойнее, не только физически, но и морально. Рядом с Лейтенантом не хотелось думать о том, что не касается работы, все лишние или тревожные мысли уходили на второй план, что оставляло больше пространства для чистого, незатуманенного разума.

***

      Столовая кишит тюремщиками, многие из которых звонко посмеиваются, харакаются по сторонам и зорко цепляют взглядом женщин-кухарок. Сал сидит вдали от всех, за пять метров от него стоит два крепких охранника, которые скучающе смотрят пред собой. Юноша нехотя перебирает засохшую кашу пластиковой вилкой, исподлобья оглядывая всех присутствующих. Компания широкоплечих мужиков изредка перешёптывается, зыркая в сторону голобувласого заключённого. Одному из мужиков с забитыми татуировками руками дают подзатыльник, что-то приговаривая на ухо.       Парень следит за каждым из них, отвлекаясь от непонятных для него мыслей, в которых то и дело мелькают серо-зелёные глаза Доктора. Она так вкрадчиво втирается в доверие, что Фишер так желает ей поверить… Хотя бы на мгновение. Чуткость практикантки убивает внутри парня отголоски предрассудков, но не до конца.       А пластик на его лице будто впитал в себя её запах до тех пор, что Салли самозабвенно задыхается от обилия аромата. Это до безумия раздражает и истощает, юноша смыкает челюсть, желая заставить забыть сегодняшний день, заменив чувством боли. А дыхание задерживает. Он просто ненавидит этот запах.       Лидер из компании тюремщиков грузно переступает через скамью, шесть пар глаз уставлены на него. Мужчина вальяжно идёт к юноше навстречу. Пара охранников напряжённо замечает недоброжелателя, приготовившись доставать полицейские дубинки. Лысый заключённый поражённо поднимает руки.       — Ребят, я к другу побеседовать пришёл, расслабитесь, — спокойно говорит он, переводя предостерегающий взор на Сала. Тот смотрит в его янтарные глаза и задумчиво кивает.       Полицейские презрительно щурятся, но отходят немного дальше. Фишер поднимает голову, голубая радужка опасливо сверкает в тени протеза, тюремщик немного ежится, но ухмыляется.       — Слушок пошёл по ребятам, что у тебя новая Докторесса появилась? — с интересом говорит заключённый. — Ноа видел, когда на повторный допрос отправляли. Говорит, симпотная вроде как, и на личико, и даже ниже.              Сал настороженно смотрит на мужчину, пронзительно.       — Скажи честно, как к ней на приём записаться? — громко смеётся тюремщик, приковывая взгляды всей столовой. — Или она только с педиками работает? Может победокурить надо там, разгромить что-нибудь, поизбивать кого? Тебя, например.       Парень переключает своё внимание всецело на заключённого, собственническое чувство гнева начинает непроизвольно разгуливать по всему телу. Пальцы вонзаются в вилку сильнее, вторая рука сжимает пластмассовый стол. Зрачки наливаются небывалым ощущением отвращения. Сал хмурится, тяжёлое и часто дыхание эхом доносится до ушей мужчины. Тот из придурковатой полуулыбки резко меняется в лице, смятение расходится по скулам.       Фишер поднимает голову, волосы оголяют всё пластиковое лицо. Фантомная маска пустая, как кукольное личико, оттого более пугающая. Пластиковый столовый прибор ломается напополам, треск будто охватывает всю столовую, до того бесшумно в помещении. Ненавистная красноглазая тень нависает над Салом, ярко улыбается, проговаривая про себя что-то вроде напутствия. Пламя агрессии распаляет в нём что-то животное, искрящееся во все стороны.       — Тебе вряд ли что-то поможет, — почти неслышно ухмыляется Салли, откидывая от себя поломанную вилку. Встаёт с места, подходя к охранникам ещё раз оборачивается, прожигая голову тюремщика. Полицейские смыкают запястья юноши в наручники и уводят из столовой.       В голову приливает небывалое испытание какой-то эмоцией, сбивающей на пути всё. Так похожая на ярость, но не сравнимая с ней по силе. Салли прибывает под этим ощущением почти всю ночь, глядя в бетонный потолок. И он совсем не знает происхождение этого собственнического исступления.