Лебединое озеро

Очередная поддержка отзывается в мышцах тупой тянущей болью. Соён нетяжёлая, маленькая ростом, но повторять раз за разом одно и то же движение заставляет Чонгука беспокойно играть жевалками, совсем не слушая балетмейстера. Госпожа Пак вновь кричит что-то про носки, гневно топает ногой, смотря прямо на Чонгука, а после встает около станка. Вся труппа провожает её взглядом и встает на исходные позиции. — Соберись, Чонгук, — гневно шепчет Соён, крепко хватаясь за его предплечье. Парень просто кивает, даже не смотря на блондинку. Соён уходит, вставая в свою исходную позицию. Чонгук стоит, провожая её взглядом. Тяжело вздыхает и встает на свое место. Госпожа Пак просит включить музыку у своего помощника и, оперевшись на стену, ждет. Чонгук набирает полной грудью воздух, напрягает ноги и делает ассамбле. Соён, находящаяся в противоположной стороне, ожидающе стоит в пятой позиции. Стоит Чонгуку сделать плие, как возле оказывается Соён, закончив пирует. Девушка смотрит парню в глаза, готовится к прыжку, чтобы они смогли сделать поддержку, как дверь в репетиционный зал распахивается. — Гоын-щи, — в дверях стоит молодая девушка с каштановыми волосами, — вас режиссёр Ким зовет. Сказал, срочно. — Господи, — балетмейстер отходит от стены, махнув труппе рукой, — закончим на этом. Завтра в девять. Все кланяются, а госпожа Пак с, вероятнее всего, помощницей режиссёра Кима уходит, громко хлопнув дверью. Зал быстро наполняется разговорами, сбивчивым дыханием, кто-то даже садится на пол, не выдержав трехчасовой репетиции (а это даже мало). Чонгук, ни на кого не оглянувшись, уходит. Тяжело даже ноги передвигать, что уж тут говорить о разговорах. Путь до раздевалки был недолгим. Нужно было всего лишь спуститься по лестнице, повернуть направо, снова по лестнице и налево. Мужская раздевалка встретила Чона запахом пота вперемешку с дезодорантом, шумом воды в душевой, и сидящим другом на лавочке. Чимин, уперевшись руками в колени, пытался встать с лавочки, чтобы дойти до душевой, смыть с себя всю грязь и уже потом ехать домой. Он поднимает глаза, и Чонгук понимает. Подходит близко, берет Чимина под подмышки и тянет на себя. — Спасибо, — говорит устало Чимина, оперевшись на Чонгука, — Чтоб я без тебя делал, Гуки, — слабо улыбается, — тебя подвезти? — Да, — отвечает Чонгук, доставая из своего рюкзака полотенце и нижнее белье, — до бара. — Я смотрю, ты не слишком устал, — сказал Чимин, уходя в душевую. Чонгук идет следом. Горячая вода отлично расслабляет мышцы. Вода смывает не только грязь и пот, накопившиеся за время репетиции, но и мысли, которые беспрестанно посещают голову. Все переживания отходят на второй план, когда ты остаешься с водой один на один. Все мысли о работе, о предстоящем спектакле, о надоедливой Соён, о жизни уносятся вслед за водой в сток. Единственное место, где Чонгук может спокойно выдохнуть, находится здесь, на цокольном этаже, в душевой мужской раздевалки. Он больше нигде не может почувствовать себя живым.

***

Чимин облокачивается на машину, в одной руке держит тлеющую сигарету, а в другой — ключи от машины. Чонгук плетется с главного выхода здания, едва переставляя ноги. Усталость накинулась новой волной, стоило выйти из душа. Чон подходит к машине, просит сигарету, чтобы сделать одну затяжку, обходит машину и садится на переднее пассажирское. Чимин щелчком выкидывает сигарету и садится на водительское. Машина приятно рычит, стоит двинуться с парковки. Вечерний Сеул играл огнями, красками. Куча молодежи шла по главным улицам столицы, довольно улыбаясь. Много людей заходило в пабы, кафе и клубы, а выходили они лишь покурить или позвонить. Пятничный вечер обещал быть захватывающим у всех. Кроме Чонгука, которому предстоит простоять на баре около шести часов и только потом идти домой. — Какие планы у тебя на вечер, — спрашивает Чонгук, повернув голову к Чимину. Спросить надо, вежливость, да и друг же. — Планирую с Чеён выбраться к тебе в бар, — отвечает Чимин, устало усмехнувшись, — ты же не против? — добавил он. — Нет, конечно, — криво усмехается Чон. Видеть Чеён не хотелось бы. Но пару часов он точно сможете потерпеть её общество, тем более пока Чимин рядом. — А что у вас там с Соён? — спрашивает Чимин, заворачивая руль одной рукой. «Красиво, » — думает Чонгук, смотря на переплетенные венами руки, и тут же себя одергивает. — Расстались, в среду, — откидываясь на сидение, говорит парень, — Ей не слишком нравилась моя работа в баре. Думала, что я там с кем-то потрахаюсь. Забавно, да? — Нихрена себе, — вырвалось у Пака, когда они остановились на светофоре, — а я сразу сказал, что она сама у себя на уме. — Да говори как есть. Ненормальная, сумасшедшая, шизанутая, ебнутая, — махает рукой Чонгук. Он, наверное, впервые за неделю так много говорил. Чонгук всегда был спокойным и тихим, любил классическую музыку и танцы. Почти никогда не повышал голос, игнорировал, если лезли. Он кричал всего три раза в жизни: когда родился, когда он попал в аварию и когда расстался с Соён. Соён принесла в его жизнь много непонятного и ему несвойственного, например, никотин и травку (благо, он сразу же выкинул косячок после первой затяжки), а также секс. Чонгук никогда не был уверен в себе, как в половом партнере, но Соён позволила зверю, запертому внутри, выйти. — О Соён думаешь, да, — кисло улыбается Чимин, когда они припарковываются около бара с красивой неоновой вывеской «Лебединое озеро», — ты можешь раньше закончить смену? Посидим втроем, поговорим. — Я спрошу у менеджера, — Чонгук отстегивает ремень безопасности, подхватывая рюкзак, который кинул в ноги, — давай. Чимин лишь кивает и газует с парковки. Парень набирает полной грудью воздух, мнется пару секунд около входа, украшенного неоновыми лебедями, и заходит. «Лебединое озеро» встречает запахом вишневого пива, закусок и легким цветочным ароматом — в каждом углу бара натыканы цветы. Привычная барная стойка цвета песка, такого же цвета столы вдоль стен, плетенные стулья с мягкими подушками. Каждый сантиметр небольшого бара на окраинах Сеула кажется роднее собственной квартиры. Чон Хосок, со-управленец, а также менеджер, стоит около барной стойки, мило беседуя с официанткой. Как только он видит Чонгука, сразу же отправляет официантку на кухню. Парень подходит ближе и протягивает руку для приветствия, но Хосок крепко обнимает его, прижимая к своей груди. Чон никак к этому привыкнуть не может. — Гук, — шепчет Хосок прямо на ухо, — иди переодевайся и шуруй за бар. Сегодня мои друзья придут, так что я в зале сидеть буду. — Хорошо, — кивает парень, выпутываясь из оков, — Я могу сегодня пораньше уйти? — Посмотрим, — говорит Хосок, садясь на барный стул. Он закидывает ногу на ногу и сцепливает руки в замок. Чонгук забегает в комнату для персонала, заменяет свою черную футболку на черную рубашку, закатывая рукава до локтей, темно-серые джинсы он так и оставляет. Захватывая галстук и одевая его по пути, Чонгук выходит в зал. Быстро проныривает за барную стойку, ожидая заказов. Первые два часа работы проходят спокойно. Изредка подходят девушки, заказывая фирменное вишневое пиво и пару коктейлей, Хосок пару раз проведывал, проверяя как идут дела. И вот раздается колокольчик, оповещающих о новых гостях. Чимин ведет Чеён под руку, помогая ей сесть за барную стойку, удивительно, что они первые сели сюда за всю смену. Чеён обворожительно улыбается, поправляя свои длинные блондинистые волосы, а Чимин лишь просит сделать ему что-нибудь покрепче и по-оригинальнее. — Как дела, малыш Гук-и? — спрашивает Чеён, опираясь локтем на барную стойку, — мы с тобой так давно не виделись. Чонгуку тошно просто смотреть на неё, не то чтобы говорить с ней. Чеён всегда казалась милой и доброй девушкой, которая все сделает ради семьи, друзей и любимого. Однажды она, напоив Чонгука, которому на тот момент было всего лишь девятнадцать, решила, что молоденький мальчик отлично впишется в её коллекцию. И пока Чимин курил на балконе со своими друзьями, Чеён активно пыталась довести Гука до точки кипения. Точки, когда реальность бьет молотом по голове. Точки, когда мечты становятся ближе и ближе. Благо, Чимин тогда во время вернулся и не увидел, как Чеён залезла Чонгуку в трусы. — Хей, — окликивает Чеён, проведя пальцем по руке. Чонгук моментально убирает руку под барную стойку, — Ты мне так и не ответил. — Нормально все, — холодно говорит Чонгук, — что тебе налить? — Текилу Санрайз, — махает рукой Чеён, положив другую на бедро Чимину, — И текилы побольше, пожалуйста. Чонгук старательно её игнорирует и делает так, как знает. — Хей, Гук, — кричат из зала, и Чонгук чуть высовывается, чтобы увидеть Хосока, — принеси нам виски из моего кабинета. Чонгук громко вздыхает и выходит из-за барной стойки, смотря на Чеён в упор. Как же его раздражает эта девушка. Чимин, увлеченный вниманием своей девушки, даже не замечает косого взгляда Чонгука. Любовь ослепляет, не так ли?

***

Кабинет Хосока, выдержанный в черном цвете, слишком контрастирует с самим «Лебединым озером», который полностью был в неоновой цвете. Здесь есть даже пару фотографий на рабочем столе, в которые Чонгук даже толком и не вглядывался никогда. Везде на них Хосок с каким-то парнем, выглядят они даже слишком счастливо. Вот Хосок стоит с этим самым парнем около бара, а вот здесь они сидят на траве около реки Хан. Все улыбки и взгляды напоминают Чонгуку Чимина и Чеён. Чонгук останавливается рассматривать фотографии, когда слышит какой-то шум из зала. Приходится хватать бутылку какого-то виски, название которого он видит впервые, и нестись в зал на всех парах. Он отдает бутылку Хосоку, которому чересчур даже весело, и плетется к барной стойке, откуда весь шум и был. — Где бармен? — низкий раскатистый голос, наверное засядет у Чонгука в голове надолго, — Эй, ты! — тычет пальцем в Чонгука, а затем поправляет свои отросшие серебристые волосы, — Ты бармен, да? А ну иди сюда, ты! Я пива хочу, а оно не льется, налей. Чонгук подходит ближе, старается не дышать, потому что не понимает, почему Хосок этого прохвоста еще не выкинул. А когда подходит ближе уже сам понимает, почему к этому парню никто не подходит. Под метр девяносто, шире Чонгука в плечах в два раза, с пьяными ошалелыми глазами и низким загробным голосом. — Пиво лей, — говорит дебошир, протягивая стакан, — без пенки, пожалуйста. Чонгук слушается, выхватывает стакан и наливает полный. — Ну молодца, пацан, — говорит он, трепля Чонгука по макушке, — могешь. — Ага, — робко отвечает Гук, посматривая на Чимина. Тому тоже фиолетово на этого черта. Может, это галлюцинации от переработки? — Так, — дебошир наклоняется ближе к Чонгуку, и у второго дыхание сразу же прихватывает, — Чон, — читает по слогам нарочито медленно и растянуто, смакую каждую букву, — Гук. — Да, — бармен не дышит, по крайней мере пытается. Запах перегара оседает даже на языке. — Сразу видно, что ты малявка, — пьяно говорит он, поднимая голову. Боже, Чонгук ему в шею дышит, — называй меня Тэхёни-хён. Чонгук в ступоре поднимает глаза на парня. Несомненно Тэхён красивый, прям во вкусе Чонгука. Высокий, широкий, господи на нем еще и черная водолазка. А Чонгук говорил, что он самый (не)натуральный бисексуал? — Тэхён, — кричит Хосок из зала. Тэхён лишь смотрит на Гука, явно ожидая продолжение разговора, — Тэхён-а! — Вот же ж черт мохнатый, — шипит седовласый, допивает пиво до дна тремя большими глотками (Чонгук честно не смотрел на его кадык, который дергался при каждом глотке), протягивает Чонгуку кружку и уходит в зал, качаясь как на волнах. — Вот это смена, конечно, — заключает Чон, смотря на кружку. Это что помада на стенках? — Таких припизднутых поискать еще надо… — Сразу видно, что друг начальника, — смеется Чимин, кивая в сторону самого шумного стола, — Да и вроде твое сердце свободно, хватай за яйца. — Фу, Чимин, — кривится Чеён, косо смотря то на гогочущего Тэхёна, то на Чонгука, который пытается слиться со столом. Да, мало кто принимает Чонгука таким, каким он есть. Чеён относится именно к тем, кто косо смотрит и осуждает (конечно, она узнала об этом чуть ли не сразу, когда пыталась запихать руки куда не надо, ведь Чонгук признался, что парень-то у него есть, и он самый верный мужчина). Чимин же наоборот всегда шутил на тему голубого неба и радуги на горизонте, но никогда не переходил границы. За это его и ценит. — Мы с Соён расстались только в среду, а ты пытаешься спихнуть меня в чужую постель? — грустно усмехается Гук, вертя в руках кружку, — Не стыдно? — Ты и сам говорил, что охладел к ней спустя месяц ваших отношений, — Чимин падает подбородком на сложенные на стойке руки, — А встречались вы полгода. Тебе её жалко просто было. «Да мне себя жалко было, а не её,» — подмечает про себя бармен. — Сколько уже время? — спрашивает Чеён, доставая из сумочки телефон, — Уже одиннадцатый час пошел. Надо уже собираться домой, милый. — Давай еще посидим, Ён-и, — предлагает Чимин, — Я хочу с Гуком поговорить. — То есть тебе друг важнее? — видимо под градусом девушка обрела долгожданную смелость, а может уже отчаяние, — Я поехала домой. Проспишь свою тренировку, пеняй на себя. — Позвонить не забудь, — кричит вслед Пак, когда стеклянные двери громко хлопают, — Женщины… — Женщины… — вторит за Чимином младший. — Так, — раздается со стороны зала, — пацаны, у меня для вас новость. Голос Хосока, особенно пьяного, Чонгук может отличить от любого. Достаточно высокий, когда выпьет, и обычный бархатистый каждую вечернюю смену, когда Гук добросовестно работает наизнос. Даже его стиль в одежде был настолько нетипичен, что тяжело было осознать, что человек в этом году перешагнул в четвёртый десяток. Получается там все уже взрослые мужчины? Чонгук со своими двадцать два может лишь ухмыльнутся. Все-таки детство заканчивается тогда, когда «жопа в качели не влазит» — знаменитая цитата пьяного Чимина. Чимин с Гуком переглядываются. Поди как и весь зал. Людей уж не так много, чтобы не заметить небольшую, но уж больно веселую компанию в центре небольшого зала. — Я выхожу замуж, — громко говорит Хосок, и разом раздаются громкие хлопки и предложения выпить и устроить мальчишник. — Он тот самый двоечник, который путал «жениться» и «выйти замуж», а в итоге стал успешным бизнесменом? — Чимин снова поворачивает голову в зал. — Я видел фотографии у него в кабинете, — Чонгук хватает стакан Пака, намешивает незамысловатый коктейль, и ставит на стойку, — А там одни фотки с каким-то парнем. И знаешь фотки-то не как у друзей. — Ты такая сплетница, Гук-и, — говорит Пак, расчесывая смолянистые волосы пятерней, — Блять, может покрасить волосы уже? Тебе бы тоже не помешало бы обновиться. Как ты мужика в сети ловить будешь, когда выглядишь как помятый клубень? Чоннук лишь фыркает. Глупо надеяться, что они пересекутся еще раз вне стен «Лебединого озера». Да и Чонгук-то желанием особо не горит. Нужно немножко пострадать по бывшей, выступить со спектаклем и работать как прежде. Ничего не изменится, он в этом уверен.

***

Шум в зале не утихает до конца смены. Стоило часам пробить двенадцать, как Чонгук направляется в комнату рабочего персонала, чтобы снять с себя фартук и рубашку, наконец вернувшись в объятья черной оверсайз футболки. Крики за столом начальника не утихают, а лишь набирают обороты. Видимо, они собрались быть здесь, как минимум, до закрытия. Чимин лежит на барной стойке, натянув кое-как свою черную ветровку (Пак тот еще мерзляк в свои двадцать семь), безуспешно пытаясь набрать такси. — Слышь, мелкий, — голос пьяного Хосока заставляет Чонгука отвлечься от поиска телефона в джинсах и взглянуть на компанию, — Иди-ка сюды. Надо договориться. У Чонгука настроение и так ниже плинтуса было, когда начальник-тире-менеджер сказал отрабатывать полную смену до двенадцати, потому что бармен следующей смены (будь он проклят, Чон Уён) отказался приезжать на час раньше. И сейчас он еле плетется до стола, чтобы хоть как-то оттянуть момент своей казни, в которой он уверен. В зале занято всего лишь четыре стола из десяти (как же повезло Уёну, ведь основной наплыв в десять-одиннадцать часов). На столе веселющей компании, которая заставила Чонгука (впервые, между прочим) понервничать: те постоянно шумели, орали песни и гоняли бармена в кабинет начальника за элитной выпивкой, — стоят бутылок десять разного спирта, начиная от виски, заканчивая водкой. — Слушай, Гук-а, — Хосок заставляет младшего присесть на свободный стул, кто-то кажется не выдержал градус, — Тебе сколько там? Двадцать два же? — Чонгук кивает, — Эх, мелкий какой, — теребит темно-русые волосы младшего, — Я собираюсь уехать в Америку на месяцок другой со своим женихом, — Чон-младший старательно делает вид, что не удивлен (хотя он был чертовски удивлен пару часов назад), ведь начальник никогда не затрагивал личную жизнь, — И вернется мой дружбан, с которым я открыл бар. Он-то пися деловая, работает только с поставками и носа не кажет, но сейчас он вынужден вернуться. Поэтому, Гук-а, не удивляйся, когда увидишь вместо моей лучезарной мордашки рожу противного Ким Намджуна. Он-то человек нормальный такой, старой закалки, поэтому тебе, скорее всего, придется немножко перерабатывать или вообще выходить в чужие смены и брать мои обязательства. Но это не для сегодняшней ночи разговор. Короче, мелкий, смирись и терпи. Чонгук кивает лишь пару раз. Хосок отпускает его взмахом руки, и бармен встает из-за стола, чувствуя чей-то взгляд на затылке. Он едва поворачивает голову, как видит взгляд того самого дебошира. «Красивый, конечно,» — думает Чонгук, — «но долбоебов видно сразу» — и уходит. Чимин, все также лежащий на столе и пытающийся набрать уже номер Чеён, чтобы та вызвала ему такси, лишь пьяно посматривает на Чонгука. Гук помогает Чимину встать, говорит про то, что завтра утром его отмажет перед проклятой госпожой Пак, которую во многих кругах знают как демон в пуантах, выхватывает телефон, сразу же набирая номер такси.

***

Когда Пак Чимин был успешно доставлен до квартиры, Чонгук достал из рюкзака наушники и вставил их в уши. Музыка какого-то американского известного певца сразу же играет на всю, заставляя Чонгука вздрогнуть. Он сразу же делает музыку тише, вдыхая еще не остывший августовский воздух, и плетется домой, надеясь, что дождь не пойдет прямо сейчас. Все мысли крутятся вокруг Соён, которая еще в четверг забрала все вещи, сказала, что видеть его больше не желает, каждый раз сверля своими карими глазами во время репетиции. Чертов балет, чертова поддержка, чертова Соён, да и в принципе чертова жизнь. С десяти лет Чонгук варился в балете, когда увидел первый в своей жизни спектакль. Столько любимого слилось в одно, что не оставило его равнодушным. На следующее же утро он пошел с мамой в балетную школу, куда ходил до самого своего выпуска. В девятнадцать он уехал из Пусана, собираясь примкнуть к какому-нибудь известному театру, но приняли его не сразу. И вот спустя три года (возможно, даже потраченных впустую) Чонгук готовится стать самым профессиональным танцовщиком, выступая с прима-балериной Чон Соён, которая по совместительству еще и бывшая. И, наверняка, Чонгуку жалко себя. Он столько готовился, столько горел балетом, что дошел до самого фитиля. Жалко безумно. И себя, и здоровье, что было потрачено постоянными диетами и тренировками (если бы не они, Чон точно был бы больше метра восьмидесяти и весил хотя бы семьдесят килограмм). Громко вздыхает. Слышит себя даже сквозь наушники. Снова самокопания, снова апатия и усталость. Снова жалко себя.