старые раны

      Если двадцать пятое число мы провели в кровати и не сделали ничего полезного, то на двадцать шестое у меня были планы продуктивнее. Я разбудил тебя позже полудня; ты подумал, что это раннее утро, поэтому недовольно оттолкнул меня со словами: — Отстань, у нас сегодня выходной, — и отвернулся к стене, зарываясь в одеяло. Вот это дерзость. — Лёва, это не по желанию, — я говорил строго, срывая с тебя одеяло. — Вставай. — Я хочу спать. — Хорошо, я пойду один, — я кинул на тебя одеяло и встал с кровати. — Жди ближе к ночи. Пока.       И оставил попытки тебя разбудить. Я стал собираться, нарочито тихо ведя себя, чтобы не потревожить твой столь важный сон. Только вот сковородка и жарящиеся яйца на ней шипели громко, так, что тебе было слышно даже из комнаты. Я выложил омлет на тарелку и, повернувшись к столу, обнаружил за ним тебя. — Ты на меня не приготовил?       Твой взгляд был до смеха растерянным, а голос словно провинившимся. — Так ты же спишь? — я пожал плечами и поставил свою тарелку на стол, где стояла одна чашка кофе и лежала одна вилка. — Ну...       Я тебе ничего не ответил и стал молча есть свой завтрак. Ты голодно и обиженно смотрел на меня, сдвинув брови и кусая губы, а потом стал снова рассказывать мне, что ты тоже голодный. — Ну поешь бутерброды, — вновь пожал плечами я. — С одним сыром? — С одним сыром, — повторил я. — Ты жестокий, — ты ноюще протянул эту фразу и подошёл к кухонной тумбе, чтобы взять из неё вилку, а когда вернулся за свой стул, нагло отломил ею кусок моего омлета и отправил его себе в рот.       Я поднял на тебя строгий взгляд, хотя на самом деле был рад. Теперь ты не просто ребёнок, нытьём выпрашивающий того, что хочешь, теперь ты уже подросток: выбешиваешь, заставляешь злиться и всё равно получаешь своё каким-нибудь самым ужасным и изощрённым способом. Я чувствовал себя отцом. Когда мы закончили делить омлет на двоих и допили кофе (ты догадался сделать себе отдельно), ты придвинул свой стул ко мне и начал многократно благодарить меня, и благодарности твои закончились глубоким поцелуем, в который ты завлёк меня, притягивая к себе за лацканы халата, и во время которого ты заставил нас подняться на ноги, стал обнимать меня ладонями то за щёки, то за плечи, то за талию. А я отвечал тебе, но лишь до тех пор, пока ты не начал пытаться стянуть с меня ткань на плечи, чтобы оголить мои ключицы и грудь. — Лёва, я напоминаю, что на кухне у нас нет занавесок, а ещё я планировал гулять, а не трахаться. — Почему мы всегда делаем то, что ты хочешь? — Потому что мы уже вчера делали то, что хочешь ты: спали весь день. — И тебе не понравилось? — Понравилось. Моя очередь.       Пока я будил тебя, завтракал и спорил, пока мы одевались, пока ехали в центр города, закончились самые жаркие часы дня. Мы шли по одной из главных улиц, украшенных к Рождеству в красно-зелёных цветах, с кипарисами и надувными елями, с иллюминацией и прочим декором, который без снега в плюс двадцать пять смотрелся совсем не к месту. Нам встречались и уличные музыканты, и художники, и даже какие-то актёры, мимы. Они привлекали туристов и вымогали с них деньги, а я всегда мечтал дать пинок под зад какому-нибудь аниматору из их числа. Хуже этого — только цирк, в который однажды меня сводили родители, потому что как же: приехал цирк из Минска! Я навсегда запомнил тех замученных слонов. Может, поэтому я вегетарианец. — Сегодня по британским традициям отмечается Boxing Day, день подарков, — начал я, закуривая. — В магазинах скидки, поэтому, по сути, это день шоппинга. Ну и тусовок, потому что семейные праздники кончились, а все вокруг, кроме магазинов, закрыты. А мы как раз не магазин, поэтому я сделал нам выходной. Так что, если ты хочешь что-то купить, самое время. — Отлично, куплю нам занавески в кухню, — ты довольно улыбнулся. — Там даже нет карниза. — Я повешу сам. — Ага, сначала согласуй это с арендодателем, — я недовольно хмыкнул и закурил.       Ты, взявший с собой камеру, с большой любовью фотографировал эти наряженные улицы, по которым мы с тобой ходили. У одной из самых ярких ёлок ты уговаривал меня попозировать. Я отнекивался: — У тебя мало кадров, потрать их на что-то более фотогеничное.       Но ты всё же поймал кадр со мной, когда я стоял на мосту, расслабленно опирался на перила и затягивался сигаретой, рассматривал течение Ярры, поверхность которой блестела, отражая приближающееся к закату солнце. Я поздно заметил, что ты меня фотографируешь; решив не портить до конца драгоценное место на плёнке, я стал ворчать лишь когда ты опустил фотоаппарат.       На каждой улице играла музыка, и иногда репертуар музыкантов повторялся, иногда нам попадалось что-то на удивление редкое и даже мне не знакомое. Ты шёл с большим пакетом в одной руке — всё-таки купил занавески, — и с небольшим в другой: это был спрятанный в крафтовый пакетик алкоголь. У меня тоже такой был. Не знаю, из-за алкоголя или нет, но ты стал останавливать меня у этих музыкантов и начинал танцевать, а я держал твой пакет и с удивлением и нежностью рассматривал тебя: такая у тебя пластика, такой ты красивый. И счастливый, несмотря на моё недовольное ворчание, несмотря на наш утренний маленький конфликт. Потом ты возвращался ко мне, довольный, обнимал меня, а я не мог скрыть улыбку, с которой хлопал тебя по спине и возвращал тебе в руки пакет. Твоё веселье дошло до того, что у одного уличного музыканта ты выпросил гитару на пару минут на ужасном английском — я стоял рядом и смеялся с его напуганного лица, представляя, что он думает. И тогда уже я фотографировал тебя, как ты поёшь на улице вечернего Мельбурна, владелец гитары стоит рядом запуганный, а прохожие кидают деньги в шляпу, и всё это освещается закатным солнцем, лучи которого отражаются в новогодних украшениях на столбах, витринах, карнизах зданий. Счастливый, ты на том же своём английском объяснил музыканту, что кинутые тебе центы отдавать не надо, и направился ко мне, сияя улыбкой. — Хорошо сыграл, красиво? — Молодец, — я закинул руку на тебя, чуть прижимая к себе, и мы шли так совсем не долго, но ты, кажется, растаял от этого жеста.       Мы двигались вверх по городу, удаляясь от нашего дома всё сильнее. Я хотел предложить пойти обратно или даже поехать на трамвае, выйти где-то возле пляжа и продолжить прогулку там, рядом с домом, чтобы потом быстро до него добраться, когда мы совсем устанем; но я не успел озвучить тебе своё предложение, потому что ты сбил все мои мысли, напугав меня, когда воскликнул моё имя и побежал к витрине какого-то магазина. — Я даже не знал, что тут такое есть!       Ты прилипал руками к стеклу, за которыми на изящных полочках были ровно выставлены… игрушечные машинки. Я с видом полного непонимания подошёл к тебе, а ты уже оторвался от рассматривания витринных образцов и изучал часы работы. Я вздохнул. — Блин, он закрыт уже! Надо запомнить это место… — Лёв, может быть, ты мне объяснишь, что такого в магазине с машинками? — Я обожаю машинки…       Ты поднял на меня искрящийся взгляд. — У меня была коллекция, в Беларуси ещё, мне папа привозил из заграницы или из других городов, он часто в командировки ездил. А потом я эту коллекцию продал, когда в Израиль поехал, мне денег на билет не хватало… И я так по ним скучаю… — Так вот что тебе нужно было дарить. А я старался, фотоаппарат выбирал, — я улыбнулся.       Не знаю, чем была вызвана моя улыбка. Наверное, твоим детским видом, потому что уже через несколько секунд я смотрел не на тебя, а в глубину улицы и в мыслях прокручивал, как вообще так вышло, что у меня дома сначала оказался взрослый ребёнок, потом мясо, а сейчас ещё и появятся игрушечные машинки, и всё это привёл в квартиру я. А ты — ничего, так себе, довольный шёл, закручивал на ручках пакет этот с шторами и продолжал рассказывать о своей белорусской коллекции.       На трамвае мы доехали до пляжа St. Kilda. Вот, где проходили все тусовки того праздничного дня! Уже почти стемнело, и пляж освещался огнём грилей, мангалов, чьих-то бенгальских огней, светящихся шариков и, конечно, уличных фонарей. Музыка играла на всём пляже и в воде тоже — на личных катерах и судах побольше. Да, в Австралии принято отмечать любой праздник шумно настолько, что голова начинает болеть не хуже, чем у игемона.       Я предложил тебе подойти ближе к воде и помочить ноги. Мы сняли обувь, как тогда, ночью, и стали наслаждаться касанием обнажённых ступней ещё не остывшего песка, а потом — тёплой воды. Так мы неспешно прогуливались по пляжу, по линии воды, вдыхая дым от многочисленных грилей, и я от прекрасного настроения не придавал излишнего значения тому, что во время всей прогулки держал тебя за талию. Я был уверен, что все на пляже заняты своим торжеством, и им нет дела, где там я тебя трогаю, пока я сам не убрал от тебя руку, чтобы показать ей на компанию из четырёх парней. — Смотри, это друзья мои. Я не видел их сотню лет, давай подойдем? Познакомлю, — я, не дожидаясь твоего ответа, направился к старым друзьям. Потом, конечно, обернулся, удостовериться, что ты идёшь за мной.       Они не видели меня издалека, поэтому мне пришлось голосом обратить на себя внимание, когда я до них дошёл: — Hey there, still remember me? — я произнёс приветствие громко, вставая между двумя парнями. — Look who's there! — один из них, ближайший ко мне, блондин, поднялся с песка и приветственно обнял меня. Я крепко обнял его в ответ. Как же я по ним скучал. — I see you're not alone?       Он кивнул на тебя, а я расплылся в широкой улыбке. — It`s Leva. Лёва, это Майкл, Дино, Генри и Клифф.       Ты, несколько смущённый, пожал протянутые тебе руки. — Are you dating? — сразу же спросил меня Майкл. — Yes, — без замедления гордо ответил я. — Hey, Leva, blink twice if he's holding you hostage, — он обратился к тебе, и я проследил, что ты ничего не разобрал из этой непонятной австралийской речи. Вместо ответа ты улыбался и всё сильнее смущался, поправлял волосы, крутил в руках пакети стоял, скрестив ноги. — He doesn't understand you. Лёва, он попросил тебя моргнуть дважды, если я держу тебя в заложниках. Тут ещё кто кого держит, скажи?       Ты с улыбкой сдвинул брови и посмеялся, положительно отвечая и пряча взгляд. Я так люблю, когда ты смущённо поджимаешь плечи — как тогда. Мои англоязычные друзья смотрели на нас с интересом. Нам всегда нравилось сталкиваться нашими разными культурами, узнавать что-то новое, общаться с людьми из другого мира. — Stop joking in russian, — Майкл, севший обратно на песок, толкнул меня в бедро. — I said that it's unknown who's being held hostage by whom.       Мы ещё немного посмеялись, и они пригласили нас присоединиться. Я объяснил, что мы, вообще, гуляем и встретили их случайно. Они были настойчивы, поэтому через несколько минут мы уже сидели непозволительно близко друг к другу и пили некрепкий алкоголь, которым с нами поделились ребята, потому что наш был давно выпит. — And what do you actually do, Leva? Have you some hobbies?       Майкл не давал тебе покоя, старался разговорить, чтобы получше познакомиться и вписать тебя в нашу компанию. Я с улыбкой и даже какой-то гордостью стал на тебя смотреть. Ты сминал салфетку и неуверенно отвечал, но эта неуверенность заменялась твоей пиздецки обаятельной улыбкой. — Of course, I`m interested in music…I had a… dream? Шура, помоги, я боюсь наговорить хуйни. — Нет уж, говори сам. Ты так никогда язык не выучишь!       Ты, выставив нижнюю губу вперёд, кинул на меня самый обиженный взгляд, но продолжил, делая паузы, растягивая слова: — So, I had a dream to be musician, I had some small and large concerts in Belarus and Israel… — Why do you say «had» about your dream? — спросил тебя Дино, мягкотелый парень в очках. — Because our band… — ты запнулся о полное незнание, как объяснить, и поднял на меня взгляд, полный беспомощности и умоляющий подсказать. — A guy he was playing with decided to continue music career without him. It was a dark story that turned out to be hard to accept. It`s the cause why he can't play music again. But he's a really good songwriter, it`s better to say «poet», I really like his poems. — I remember that you're in turn really good guitarist. Have you thought about teaming up?       От слов друга у меня сдвинулись брови и я посмотрел на него не то обиженно, не то разочарованно. — Michael, I thought that you understood me. When I said «I'm not musician anymore», it meant that I would never go on stage and record songs. Never. I'm baker. I have my own bakery, — я произносил слова чётко, громко, как будто бы от этого зависело, доходит ли суть до моих друзей. — Why do you all want me to go back to music? — Because our friendship started with music, remember? — Дино взглянул на меня с ностальгической улыбкой. — And it continues, despite the fact that I am changing. Or you aren't changing?       Он пожал плечами, я закурил, и ребята продолжили диалог на другую тему. Кажется, они обсуждали Рождество, спрашивали тебя, католик ли ты. Я надеялся, что весь этот диалог about music ты не понимал, хотя он был не таким сложным к пониманию даже с твоим уровнем, а я говорил громко и уверенно. Похуй. С тобой мы тоже уже обсуждали эту тему, и ты должен был понять даже лучше, чем мои друзья. А они угощали тебя барбекю (ты не сразу понял, что значит «You want some barbie»), копчёной колбасой (тебе пришлось объяснять слово «Snag») и поджаренным на том же гриле хлебом, а я скользил взглядом по пикниковой скатерти в поисках того, что мог бы съесть. Мне попался последний кусок сыра, который я долго и жадно сверлил взглядом, пока наконец не спросил: — Can I take it?       Спросил, наверное, потому, что это был последний кусок. Конечно, мне разрешили его доесть, но перед этим пошутили над моим вегетарианством и пожалели тебя, поспешили отдать весь приготовленный стейк: ты ведь, бедный, со мной мяса совсем не ешь! Вот же мрази. Как я их люблю. — Guys, — я обратился к друзьям, когда ты начал посылать мне однозначные взгляды, уже давно доевший свой стейк, и алкоголь, данный нам на двоих, тоже закончился. — We want to continue our walk, or date if you want. We'll go, okay?       Прощались мы долго: каждый из них планировал задушить нас на прощание, похлопать по спине, пожелать всего наилучшего, а Майкл стал опять нашёптывать тебе какие-то намёки, мол, если я тебя совсем замучаю, его телефон есть у меня в книжке и ты всегда сможешь ему позвонить, чтобы попросить помощи. Я послал Майкла на хуй, рассказал ему, что тоже его люблю, и вот мы уже шли, по-прежнему босиком, как зачастую принято в Австралии, в сторону дома. Людей на улице заметно поубавилось — завтра рабочий день, а австралийцы любят хорошо выспаться перед тем, как встать в пять утра. Нас с тобой ожидал такой же ранний подъём. Я курил, а ты старался воровать у меня сигарету, на что я раздражённо отвечал, мол, у тебя есть своя, а тебе было всё равно, пока я не разозлился на тебя и строгим голосом не запретил брать мою сигарету. Домой мы вернулись поздно, и я практически сразу отправился в душ. Закутавшись после него в любимый махровый халат, я освободил помещение для тебя, а сам поспешил лечь спать. Почти удалось, но не до конца. Ты вернулся как-то слишком рано и сел на край дивана, поджав под себя ноги, стал сверлить меня взглядом, будто что-то хотел. — Шура, мне нужно с тобой поговорить. — О чём? Ты прислушался к Майклу и теперь уходишь к нему?       Я не поднял голову на тебя, проговорив свои вопросы в подушку. — Нет, Шур, меня кое-что волнует. — Ты не можешь проволноваться до завтра и мы обсудим за завтраком? Нам рано вставать, — я продолжал недовольно ворчать, и сцена эта походила на утреннюю, когда я тебя будил. — Не могу. Утром я буду менее уверенным и не смогу сказать. А сейчас я немного пьяный и уверенный после такого насыщенного дня.       Я приподнялся, повернулся к тебе и после глубокого вздоха произнёс: — Ну, что ты хочешь сказать? — Много чего хочу сказать… Прежде всего, сказать спасибо за эти праздничные дни. Да, ты устроил нам прекрасные, насыщенные выходные, за которые я тебе благодарен, и я верю, что ты бы не стал такое устраивать для какого-то чужого парня. Но…Ты злишься из-за мелочей, из-за того, что я беру твою сигарету, — мы же всегда курили одну на двоих, нет? Ты всегда так пошло вставлял мне её в губы… Да, ты переступил через свои принципы и приготовил мне мясо, но ты тут же равнодушно стал рассказывать, как не позвал меня на Стинга, ты потратил кучу денег мне на подарок и зацеловал, когда мне было очень больно, но ты со скрипом согласился этот подарок испробовать и с тем же скрипом выносил мою болезненность под конец дня… Понимаешь, мне кажется, ты становишься ещё более равнодушным, чем до нашего сближения. Тебе как будто стало внезапно так же похуй, как в первый раз, когда я у тебя заночевал. — То есть ты перестаёшь чувствовать себя особенным?       Ты поднял на меня испуганный взгляд, на который я старался отвечать своим равнодушным. Ну не мог же я тебе прямо сказать, что я стараюсь это последствия того телефонного звонка. Я лёг обратно. — Я думал, я… Ты сам говорил…        Ты слишком нежный для меня, тебе с трудом даётся мой грубый характер — я понимаю это уже в который раз. Я думал, ты привыкнешь, и даже думал, ты привык после той рождественской ночи, но, кажется, нет… Снова поднялся, взял тебя за руку, чтобы отвести ладонь от лица. Поцеловать его ты мне не дал, поэтому я прижал твою ладонь к своим губам. — Ты думаешь, я тебя разлюбил?       Ты положительно промычал сквозь слёзы и сбивчивое дыхание. И этим мы занимаемся вместо того, чтобы спать. Лучше б трахались. — Просто… Мне некуда… будет идти, если ты меня бросишь, — ты с трудом произносил слова после долгого молчания. — Я знаю, и я не собираюсь тебя бросать. Мне казалось, мы с тобой это обсудили, — я с каждым словом старался приблизиться к тебе, как-то успокоить, погладить по голове, по щеке, по руке, поцеловать руку, в конце концов. — Мне тоже казалось, что всё хорошо, а потом ты... Мне нравится, когда ты злишься, но иногда это пугает и я… — Ну всё, хватит, — я повалил тебя на диван, не выпуская из своей хватки. — Давай успокаивайся и спать. Завтра рано вставать.       Ты прошептал, что любишь меня, и я ещё долго слушал твои всхлипы, мешающие заснуть. Не представлялось мне, как на следующий день не выспавшимся составлять отчёты, а тебе опухшему стоять за прилавком, и всё это из-за какой-то хуйни…