старые раны

      За день до Нового года, вечером тридцатого числа, я стоял в закрытой пекарне с бокалом шампанского напротив вас, моих сотрудников — это был праздничный корпоратив, так удобно выпавший на выходной день. Я читал свою огромную речь сразу на двух языках, чтобы наша уже не совсем новая сотрудница тоже понимала, и периодически не мог подобрать слова даже на русском: так меня переполняли эмоции, вызванные вчерашним подведением итогов года. Ими я с вами и делился. — Вы знаете, ребята, я не то, что бы в шоке, я в ахуе, — я несильно размахивал рукой с бокалом, произнося свои слова, а потом обращался индивидуально к Диане. — I cant translate this to English because its so expressive, im just completely blown away. Меньше чем за год мы дошли до того, что имеем сейчас: средний чек вырос в два с половиной раза за счёт кастомизации, разнообразия ассортимента и, конечно, поворота в сторону вегетарианства. Вы все должны были заметить, ну, кроме ночников, — я продолжал переводить каждое своё предложение для Дианы, — что альтернативное молоко стали брать чаще, чем когда оно у нас только появилось. И мы теперь намного меньше списываем. Это огромный плюс. В самом начале нам приходилось килограммами списывать булки, Вика с Владом должны помнить. А сейчас я списываю в больших количествах только ореховый торт, и мы скоро его выведем. — Это мой любимый торт, не надо, — ты подал голос, и я увидел, как ты расстроенно выдвигаешь нижнюю губу. — Гости не согласны с твоим вкусом, Лёва. — Кстати, Шура, раз мы склоняемся к вегетарианству, — вдруг спросила Вика, — Мы не будем менять состав булок? Тесто, например, или ещё что-то менять. — Я не думаю, что замена теста на вегетарианское сделает булку с говядиной более вегетарианской, — я усмехнулся. — Нет. Я всё же не хочу навязывать гостям такой образ жизни. — Поэтому я должен ненавязчиво предлагать твоё это молоко в каждый заказ? Я предлагаю им соевое, а они такие: «А что, другого нет?». Я говорю, что есть. А они ворчат, мол, нахуй ты тогда мне это предлагаешь, — ты с недовольной гримасой рассказывал о недавнем случае. — Можешь отвечать, что сейчас зачастую берут на соевом, и многим нравится, — я пожал плечами. — Или говори, что это твоя работа. Их ебёт что ли? — Have you any plans to replace the nut cake? — Уже спросила Диана, и я был рад, что она вступила в обсуждение дел пекарни: во взгляде её темно-синих глаз я видел искреннюю заинтересованность, которая не могла меня не радовать. — If not, I can offer my cake recipe. — It will be great, — я улыбнулся. — А! Ещё одна крутая новость, и, я думаю, хватит разговоров о работе, пора отдыхать. Пару дней назад к нам утром пришли журналисты, Лёвчик видел, они говорят ему, мол, позови управляющего. Я выхожу, а они говорят: мы пришли у вас интервью брать! Я стою ахуел. Меня не предупреждал никто. Оказалось, что это ребята из Herald Sun, они о нас услышали и решили написать статью. Абсолютно бесплатно. Ещё сфоткали нас с Лёвчиком. В общем, нам сделали нихуевую рекламу, и в следующем году нас ждёт ещё больший успех. Мне даже не верится.       Хоть и отметивший, что пора перестать говорить о работе, я продолжал делиться итогами года и под конец я чуть не расплакался — настолько я не верил в то, что сделал всё это, построил этот зал, эту кухню, разработал меню, подписал целую папку соглашений с компаниями и охраной пищи, собрал вас, и всё получилось настолько ахуенно. Договорив, я добавил, чтобы вы обратили внимание на премии, которые я выплатил каждому, и, чтобы никто не видел меня таким растроганным, я сел за свой стул и опрокинул в себя весь бокал шампанского, подняв его за вас. — Шура, я тебя уже давно таким счастливым не видела, — вдруг заметила Вика и отвлекла меня тем самым от разговора с Дианой, который я тут же завёл, едва сев за праздничный стол. — А я видел, — ты то ли самодовольно, то ли хитро ухмыльнулся. — Помолчи лучше, или я тебе сейчас язык откушу, — я пригрозил тебе и, кинув мимолётный взгляд в вашу с Викой сторону, вернулся к диалогу.       Вы выглядели дружно, о чём-то мило беседовали, и я не чувствовал между вами напряжения.       С Дианой мне хотелось говорить не только потому, что она была новой сотрудницей и мы впервые собирались с ней в нерабочее время, когда можно поговорить о чём угодно и узнать друг друга лучше, но и потому, что она не понимала половину нашего разговора, а мне хотелось, чтобы в моей пекарне все чувствовали себя уютно. И мне, кажется, получалось делать эту девушку частью нашей небольшой семьи. Она спрашивала меня о том, что ей непонятно, рассказывала, что хотела бы улучшить, а потом уже стала рассказывать о себе, — не только мне, но и всем вам. Это я обратил ваше внимание на неё. Все вы — ты, Вика, Влад и Вадик, — задавали ей вопросы, а она отвечала на них целыми историями, которые мы все тебе переводили, если ты что-то не понимал. Так мы узнали, что она жила с двумя своими сёстрами, ради поддержки которых отчислилась из университета, где училась Вика, что однажды её торт занял какое-то высокое место в каком-то конкурсе, и она даже захотела открыть свою кондитерскую, но задвинула эту мечту подальше, в самую глубину души. Не знаю, кто первый, я или Влад, но один из нас предложил ей, если в её ночные смены остаётся время, готовить хотя бы один её авторский торт, который можно было бы продавать, и стать таким образом ещё более уникальными: чизкейки, которые я заказываю у поставщиков, реализуются в десятках предприятий, а торты ручной сборки продают только дорогие кондитерские. А потом мы все выпили больше, и градус нашего диалога поднялся, правда, я не помню, что именно мы говорили. Помню только, что из-за того, что Диана сидела по левую руку от меня, мне пришлось чуть отодвинуться и сидеть вполоборота, и в таком положении я отлично мог видеть тебя, сидящего по другую сторону стола. Кажется, тебе не нравилось, что я всё время смотрю на неё и то и дело касаюсь плеча, обращая на себя внимание, — я видел это по твоему ревнивому взгляду, который ощущался физически: вот он на моей руке, которую я положил ей на плечо, вот он на моих губах, которые я то и дело смачиваю, вот я и поймал его своими глазами, а ты сдвинул брови и сделал вид, что очень сильно увлечён обсуждением какого-то фильма с Владом. Я это услышал и вдруг вспомнил, что собирал с вас всех по одному анонимному подарку — давняя европейская традиция, Тайный Санта, или, как предпочитают говорить в Австралии, Kris Kindle. Странно, что ни один из вас мне об этом не напомнил — какое же Рождество или Новый год без подарков? Я озвучил своё намерение отойти в офис и уже шёл по служебному коридору, когда — я не был к этому готов — ты напрыгнул на меня сзади с объятиями. — Лёва! — Я как-то слишком громко выкрикнул твоё имя и, заметив это сам, стал говорить тише. — Ты чего тут забыл? Ты почему не с ребятами? — Я с тобой хочу быть. Я соскучился, — ты развернул меня к стене и стал обнимать наглее, лезть целоваться. Я не то, что бы был сильно против, но всё же уворачивался от твоих губ. — Ты весь вечер с этой рыжей девкой общаешься. — Это не девка, а твоя коллега. И моя, — я взял тебя за затылок и притянул к себе, оставил совсем незначительное расстояние между нашими губами. — Не забывай о том, что я всё ещё твой директор, а ты опять нарушаешь субординацию, — договорив, я втянул тебя в такой жадный поцелуй, который никак не вязался со словами, что я произнёс. Но у нас не было много времени, чтобы вот так тратить его друг на друга — наши коллеги ждали, что я вернусь с мешком подарков, как настоящий Санта; я отстранился, чем вызвал твой недовольный взгляд. — Не смотри на меня так. До дома потерпишь.       Из офиса я вынес небольшой пакет с шестью разного размера и качества упаковки подарками. Ты пошутил, что ты — моя Снегурочка, а я лишь усмехнулся и устремился вперёд по коридору, к друзьям. Я обратил их внимание на подарки; уже не помню, кто что кому подарил, помню только: мне — дорогой коньяк, я Владу — пару кассет с новыми фильмами, Вадик тебе — какую-то игрушечную модель машины. Я знаю, что это был Вадик, потому что он со мной советовался, но ты, конечно, сперва подумал на меня: я видел это по твоему изумленному взору, обращённому ко мне. Я лишь помотал головой, хитро улыбнулся и стал что-то говорить, то ли про подарки, то ли про то, как хорошо праздновать семейные праздники в кругу друзей. Тогда как раз заиграла музыка погромче, которая так понравилась Владу — он, занимавшийся бальными танцами, стал вдруг приглашать на танец Диану. Она, хихикая, согласилась, и мы тут же стали наблюдать, как высокая рыжеволосая девушка не очень умело танцевала с низким, полулысым мастером балета. А за ними высокий Вадим пригласил на танец Вику, что была ненамного ниже нас с тобой — и мы остались вдвоём наблюдать за их танцами, и хорошо, что среди нас не было перфекционистов: так хотелось поменять кого-то местами. Я с улыбкой наблюдал за друзьями, пока не заметил, что ты выжидающе на меня смотришь. — А мы пойдём? — Тебе дома не хватило? — Не хватило, — ты поднялся и протянул мне руку. — Это была репетиция. Ну пожалуйста. — Ладно, — я с улыбкой подхватил твою руку и, поднявшись, сразу же завлёк в танец, более быстрый, нежели тот, что танцевали мы в Рождество. Я видел, как ребята смотрели на нас, как кто-то из них даже остановился, но мы продолжали танцевать, и я чувствовал твоё счастье — так мало тебе, оказывается, для него нужно. — They're really good friends, — я услышал замечание Дианы, когда схватил тебя за задницу, а ты от меня отпрянул. А потом Вика добавила что-то типа «Да какие они друзья» на английском, и я повернулся к ней, с улыбкой хмуря брови. — We're bestest friends, see, — после этих слов я, всё ещё держащий тебя за руку, притянул тебя к себе и стал целовать, чувствуя сперва твою неловкость, а потом — искреннюю увлечённость, смешанную с азартом; это был лучший способ показать новой сотруднице, в какую обитель гомосексуализма она устроилась. Никакой субординации. Может, не такой и хороший я директор?

***

      В Новогоднюю ночь я повёл тебя, одетого в твой самый праздничный костюм: какую-то водолазку с золотыми звёздами и бордовый пиджак, легко накрашенного — на главную площадь Мельбурна. Мы добрались до неё позднее, чем хотели, ближе к полуночи, когда на ней было уже достаточное количество человек, чтобы я начал на них ворчать, а ты — меня успокаивать. Я встречал знакомые лица, с кем-то обнимался, с кем-то — просто здоровался, а ты каждый раз спрашивал у меня, кто этот новый человек. Через раз я шутил, что это мой парень на одну ночь, через раз это были не шутки, а один из этих встречных был звукорежиссёром самой главной студии в городе. У нас на двоих была одна бутылка шампанского, пластиковые стаканчики и прекрасное настроение, обусловленное грядущей бессонной праздничной ночью и горячим сексом, который был у нас до выхода.       Площадь не отличалась своим видом от того, как выглядела неделю назад, когда мы гуляли по ней в Рождество. Те же огненные шоу, те же уличные музыканты, — но их всех вытесняли люди, собравшиеся на новогодний фейерверк. — Знаешь, мне это всё так напоминает Минск… — Начал говорить ты, стоя как-то близко ко мне и запивая каждую фразу глотком шампанского. — Даже без снега? — Даже без снега. Это всеобщее счастье, огоньки, музыка и чувство, что ты кому-то нужен, что кто-то хочет пронести тебя в следующий год, встретить его с тобой, — ты заметил мой вопросительный взгляд. — Я вспоминаю, как родители водили меня в центр города смотреть салют. — Родители не могут не хотеть пронести тебя в следующий год, — отметил я. — А твои хотели бы? Я помолчал. — Я же сказал: тебя, а не меня.       Я не мог выпустить из головы мысль о том, что моя любовь к тебе ощущается тобой так же непосредственно, как родительская. Родительская любовь… не знаю, что это такое на самом деле, но мне всегда казалось, что это любовь вопреки всем недостаткам, это искренняя радость за любой малейший успех, поддержка… Просто потому, что ты есть. Я пытался сравнить это с тем, что чувствую к тебе, как это выглядит со стороны — я ведь и правда люблю тебя ни за что. Может быть, я компенсирую то, чего мне не хватает от моих родителей. Я не знаю. Я знаю, что вот-вот начнётся фейерверк. Ты попытался достать меня из моих размышлений, и тебе это удалось, хотя я толком и не помню, на что ты так удивлённо мне показывал, кажется, это был чей-то необычный костюм. Наконец, часы высокой башни начали отбивать полночь, и стало вдруг ярко, как днём: это в небе взрывались сотни зарядов, разлетались цветными искрами с взрывами, от которых начинали визжать все ближайшие иномарки и прятавшиеся под ними кошки. На нас сыпался какой-то пепел, и я стал замечать, что тебе не так весело, как было несколько минут назад. Я прижал тебя к себе, а ты завороженно смотрел в небо, сжимая свою голову так, словно хотел раздавить её. Я предложил тебе сесть, и ты не отказался. Так мы сидели на каменной кладке, я не отпускал тебя, а ты — не отпускал рук от ушей. Лишь под конец фейерверка ты смог сместить одну руку на мою, крепко сжать её и вновь посмотреть на шоу, проходившее в небе. — Прошло?       Ты налил себе в стаканчик ещё шампанского, зараз его опустошил и лишь тогда ответил: — Кажется, прошло.       Люди стали расходиться, и нам пришлось подняться, чтобы не быть задавленными, а ещё закончить бутылку шампанского, чтобы выкинуть в первой же мусорке и не тащить за собой ненужный груз. Я всё спрашивал тебя, что случилось там, на площади, хотя догадывался, а ты не мог собраться с силами и уговаривал меня купить ещё алкоголя, хотя уверял, что тебе всё так же весело, и твой приступ тревоги не испортил праздник. — Ко мне почему-то лезли воспоминания из армии, взрывы всякие, пулемётные очереди… Не самый приятный эпизод в моей жизни. А главное, бесполезный.       Я поджёг две свои сигареты и одну протянул тебе. Ты поблагодарил меня и затянулся как-то слишком глубоко, но не мне тебя осуждать. Все наши ночные прогулки традиционно заканчивались пляжем — то ли потому, что туда нас тянула некоторая жажда романтики, не утолённая за первый год отношений, то ли потому, что больше ночью в Мельбурне идти было некуда. А в Австралии не очень принято отмечать Новый год до утра, — вообще, любой праздник. Даже в выходные этот народ встаёт в пять утра, поэтому, когда мы пришли на пляж St Kilda, люди начинали расходиться. Я этому обрадовался и поспешил посадить нас на песок, повалить на него спиной и завести какую-то сентиментальную речь о звёздах. Мне не удалось, конечно, занять один гриль, купить тебе какой-нибудь стейк и устроить пикник на пляже, как это сделали мои друзья в Рождество, но тебе, кажется, это и не нужно было. — Обычно вечером на пляже появляется Санта на сёрфборде, но мы его не застали. — У нас ещё вся жизнь впереди, Шур. Застанем.       Я снова курил, лёжа на не остывшем песке, и рассматривал далёкие звёзды. Время вынести из этой дали какую-то романтическую мысль, но мне было так похуй на романтизм в тот момент. — Ты хочешь провести со мной всю жизнь? — Я усмехнулся. Вопросы из ряда тех, что я задавал тебе в первые дни знакомства. — Хотелось бы, но я не властен над обстоятельствами и уж тем более над твоими чувствами. Я приподнялся на локте и устремил на тебя строгий взгляд. — Ты стал какой-то серьёзный. Это навсегда так или ты завтра снова станешь капризным ребёнком, обижающимся, если ему не проявить любви в течение десяти секунд или посмотреть в чужую сторону?       Ты ничего не ответил, только цокнул языком и улыбнулся. — С Новым годом, Лёв. — С Новым годом, Шур.       Мы упали обратно на песок, стали дальше наслаждаться ночным небом, держа друг друга за руки, как бы слащаво это ни выглядело, — я позволял этому происходить. А потом с пляжа ушли почти все, и я потащил тебя купаться, прямо так: ночью, пьяными, в уличной одежде. Ты так давно просился в воду, и вот теперь она, остывшая, в самый разгар лета — дождалась нас ночью. Мы всё же скинули одежду на берегу, и я нырнул первый. Зябко; я стал зазывать тебя, но ты боялся, и я вышел к тебе на берег для того, чтобы схватить за руку и утащить в воду, как морская сирена ворует с корабля моряков. А что, я похож на сирену: у меня ахуенные длинные волосы и странный певческий голос. Вот, оказывается, о чём я думаю, плескаясь с тобой в воде, ныряя, чтобы ухватить тебя за талию, чтобы ты тоже окунулся с головой. Захотелось поцеловать тебя под водой, но я представил заголовок в том же Herald Sun, где говорится что-то о том, что два пьяных мигранта утонули после того, как их фотографию поместили на половину полосы газеты, а Диана это читает и причитает, что Иисус наказал нас: ты ведь тоже заметил, как она отреагировала на наш поцелуй? Забавно. Пока я отвлёкся на эти глупые мысли, ты стал покрывать меня брызгами, направлять на меня волны, за что я схватил тебя и вытащил на берег, навис сверху и всё же стал целовать, в губы, в щёки, в шею, пока не лёг рядом на песок. Вода отрезвляет, и в голове вдруг появляются около-здравые идеи идти домой, пока мы не замёрзли.