Эй, ботан

Следующая неделя прошла на удивление спокойно. Днём — школа, задания, та же толпа в коридорах. Вечером — телефон светится, как маяк. Чонгук шлёт фото еды, смешные видео, спрашивает, как прошёл день. Тэхён отвечает короче, чем хотелось бы, но каждый раз, видя его имя, чувствует то самое странное тепло. С каждым сообщением казалось, будто они знакомы уже сто лет. Тэхён никогда особенно не задумывался о разнице в возрасте в отношениях. До недавних пор он не задумывался об отношениях в принципе. А теперь ловит себя на том, что улыбается в экран телефона каждый раз, когда приходит сообщение от Чонгука, и не может выгнать из головы это «а что если». Возможно, всё дело в его спокойствии — в том, как он слушает. В нём не было ни давления, ни жалости, только тишина, в которой хотелось остаться. В этом — Чон Чонгук. Чувства накрыли слишком быстро — кажется, ещё в день первой встречи. И теперь смешно и страшно: он, семнадцатилетний омега, по уши в мужчине на десять лет старше. Отец бы поседел, узнай он это. Хотя эта мысль даже заставляет улыбнуться. Но сильнее всего цепляет не внешность и не намёки, а то, как Чонгук смотрит прямо на него и даёт почувствовать себя видимым. От этого по коже бегут мурашки, а вместе с ними подкрадывается назойливое: «что он вообще во мне нашёл?». И ещё страшнее другое: «и что мне теперь делать?» Ни от одной контрольной у него так не болела голова и не вскипали мозги, как от всего того, что сейчас крутится у него в голове. И он, будто мазохист, продолжает отвечать на сообщения, утопая в мечтах и не имея сил прогнать картинки о том, как всё могло бы быть. Это сводит с ума. Он валится на кровать и закрывает лицо ладонями, пытаясь заглушить обречённый стон. Телефон снова вспыхивает экраном: «Не хочешь поехать со мной на этих выходных к моим родителям, за город?» Сердце делает тройное сальто. Конечно хочет. Хочет всё, что связано с Чонгуком. Приступ радости гасит холодная мысль о том, как объяснить родителям, где он будет. Сказать, что идёт к другу с проектом, звучит криво, но из вариантов — самый безопасный. Он быстро печатает ответ, бросает телефон на кровать и срывается вниз. С лестницы тянет жареным луком и хлебом из тостера. Там, на кухне, наполовину утопающей в мягком свете лампы под потолком, папа у плиты готовит ужин к приходу мужа. Он напевает что-то под нос, но, услышав шаги, оборачивается. — Пап? — Да, сынок? — голос родителя мягкий, как всегда. Тэхёну папин голос нравился всегда, даже несмотря на прошлые обиды: в нём было что-то успокаивающее. — Мне друг со школы предлагает остаться у него на ночёвку на выходных. Можно? — голос звучит уверенно, а вот учащённое сердцебиение и потеющие ладони никак не поддаются контролю. — Друг? — папа удивлённо поднимает брови. — Почему мы его ни разу не видели? Я даже не знал, что ты так тесно с кем-то общаешься. Тэхён разумно решает умолчать о том, что у них в семье в принципе никто ничего ни о ком не знает: — Да как-то не заходила речь. И мы не то чтобы прям тесно общаемся, — он на секунду задумывается, как бы это преподнести так, чтобы вызвать меньше вопросов, — просто у нас совместный школьный проект, и мы решили, что так будет проще над ним работать. — М-м, ну хорошо. Отцу скажешь? — папа смотрит робко, одним взглядом и интонацией давая понять, что прекрасно понимает, как может пройти этот разговор. — Если есть вариант, что он узнает об этом через тебя, то я — за него, — он слабо улыбается, получая такую же улыбку в ответ. — Я постараюсь, но… — старший омега на секунду замирает; из груди вырывается тяжёлый вздох. — Я знаю. Всё равно спасибо, — Тэхён дарит папе ещё одну короткую улыбку и снова поднимается к себе. Захлопывает дверь комнаты, плюхается на кровать, раскидывает руки и закрывает глаза. В голове — вихрь, от которого хочется куда-то сбежать, да вот некуда. С одной стороны — Чонгук и эти непонятные чувства. С другой — учёба, от которой он выжат досуха. С третьей — школьные самопровозглашённые «короли», мешающие жить, потому что он не может дать им отпор. С четвёртой — отец, вечно недовольный и слепой к тому, как рушатся их отношения. И где-то рядом — папа: милый, добрый, такой же мягкий, как и он сам, который долго молчал и теперь отчаянно цепляется за ниточку привязанности сына. Всё так запутанно, тревожно… И только рядом с одним-единственным человеком в этом мире буря внутри утихает. Только рядом с Чонгуком проблемы отступают, а мысли перестают гудеть. Не значит ли это, что Чонгук для него — тот самый «оазис» из сказок? Та самая крепкая стена, ограждающая от всех проблем и всей жестокости этого мира? Тот самый принц? Тэхён хочет думать, что да. Хочет верить, что Чонгук не ранит, не оттолкнёт, не предаст. Он уже верит. Ошибка ли это? Кто знает. Но как противиться притяжению, от которого наконец чувствуешь себя живым? Как можно собственными руками сломать то, что позволяет ему дышать? Он решает: даже если отец будет против — сбежит. Даже два дня с Чонгуком того стоят. Тэхён старается не думать о том, что и минута того стоит. Он честно признавался себе: это не та самая «большая любовь». Это ещё не любовь вообще. Это что-то другое — тёплое, опасное, новое. Пожалуй, зависимость. Или иллюзия безопасности. Но какая разница, если рядом с ним наконец не больно? Какой же он глупый… Глупый молодой омега. Сам впустил взрослого мужчину в своё сердце и оставил там место. Без права на выход. Не хочет отпускать. Не может. От этих мыслей одновременно хорошо и плохо. Они и окрыляют, и выжимают. Он знает: доверять опасно, сердце нельзя открывать. Но рядом с Чонгуком все предостережения тают, и остаётся только мягкое пьяное счастье, в котором он словно послушная кукла, а Чонгук — тот, кто держит за ниточки. И пусть. Тэхён снова берёт телефон. Пишет альфе, что поговорил с папой и что, если отец начнёт приставать с расспросами и не захочет отпускать, — просто сбежит. Расцарапает кожу об острые шипы роз под окном, но выберется. Чонгук смеётся в ответ и просит беречь свою драгоценную кожу. И от этого, чёрт возьми, становится ещё теплее.

***

Портфель упакован. Настрой — боевой. День икс настал. Тэхён выходит из своей комнаты — и тут же слышит, как родители о чём-то спорят. Голоса негромкие, но острые, как ножи. Он тихонько подкрадывается ближе к лестнице и замирает у перил, прислушиваясь. Сердце бьётся где-то в горле. Эти голоса он слышал не впервые: обычно папа говорил шёпотом, сглаживая углы, но иногда срывался, и тогда дом становился тесным. Сегодня — иначе: папин голос звучит твёрдо, почти хрипло, и в нём чувствуется усталость. Будто он давно держал это в себе. — Он уже взрослый мальчик и имеет полное право пойти погостить к другу, — обычно нежный голос папы звучит непривычно ровно и жёстко. Тэхёну даже страшно слышать эту интонацию. — Взрослый? — отец усмехается холодно. — С каких пор он стал взрослым? — режет, как нож. — А все эти «друзья» — удобная отговорка. Пусть делает домашнее задание дома, а не шатается по чужим квартирам. — Да как ты можешь так относиться к единственному сыну? — в папином голосе дрожь, срывающаяся на истерику. Тэхёну от этого щемит грудь: обидно за папу, и ещё стыдно, что он действительно собирается уйти вовсе не учёбой заниматься. — Вы с ним как дети: вечно ноете о моей строгости и о том, как я с вами несправедливо обхожусь. Вам обоим, — на этом слове тон становится ещё выше, — пора повзрослеть и понять, как устроен этот мир. На секунду повисает тишина, и Тэхёну кажется, что дом сжался до размеров коробки. Потом папа срывается — не криком, а тихим, едким шёпотом: — Как же я порой тебя ненавижу. Отец не сразу отвечает. Медленно поворачивает голову; глаза щурятся, уголки губ поднимаются в безрадостной усмешке: — Я давно знал, что ты так думаешь. — Иногда мне кажется, что ты просто не слышишь нас. Не хочешь слышать. — Я всё слышу, — ровно отвечает он. И это последнее, что слышит Тэхён, выходя на лестницу и привлекая внимание родителей. — Куда собрался? Тэхён делает шаг вперёд, пряча дрожь под маской спокойствия. — К другу в гости. Будем делать домашнее задание. — Кто дал тебе разрешение? — тон всё такой же ледяной. — Папа, — отвечает тихо, но уверенно. — Моего разрешения спросить не хотел? — отец сильнее хмурит брови, складывает руки на груди и, прищурившись, смотрит на сына. Тэхён тоже умеет играть по его правилам. Он всегда был больше похож на папу — такой же добрый и мягкий. Но одно отличие всё же есть: Тэхён воспитывался своим отцом, и это даёт особое преимущество в игре, в которую они играют уже вечность, никак не доходя до финального уровня. — Хотел бы — спросил бы, — губы едва шевелятся, но взгляд не дрогнул. — Ты забываешься, — отец ухмыляется недобро. — Хотя меня больше интересует другое: у тебя вдруг появляется друг — и сразу зовёт с ночёвкой. Никогда ни с кем не общался, а тут — проект. Думаешь, я идиот? Не вижу, что ты врёшь? — Я воздержусь от ответа, — у Тэхёна в животе стягивается узел. Он знает, что играет с огнём. Но ещё знает: отец не перейдёт грань. Дом полон прислуги, а слухи о его жестокости разлетелись бы слишком быстро, сделай глава семейства неверный шаг. Этот шаг способен разрушить всё, к чему тот так привязан. Это единственное, на чём с ним можно играть, — и Тэхён этим умело пользуется. Странно: в школе, где опасно, он молчит и терпит, позволяя вытирать о себя ноги, а дома, где должно быть безопасно, будто срывается тормоз, оставляя одну злость. Может, только здесь он ощущает, что хоть что-то может сказать, хоть немного управлять правилами. Да, это не баскетбольная команда. Не высыпанная на голову еда. Не избитое тело. Баскетбольная команда страшнее. Но его собственный отец — главный триггер. Тэхён сто раз пытался смотреть на себя со стороны и понять, почему агрессия — единственный язык, на котором они умеют говорить. Звонок в дверь звучит, как выстрел, разрывая паузу. Тэхён ожидал увидеть кого угодно, но не… — Чимин? — вырывается, и голос звучит хрипло от удивления. — Здравствуйте, — он кланяется хозяевам, которые тут же, словно голливудские актёры, надевают приветливые маски на лица и дружно делают вид, что никакого разговора на повышенных тонах минуту назад не происходило. От этого тошнит. — Меня зовут Чимин. Я приехал забрать Тэхёна. — Да-да, конечно, он уже собран, — папа улыбается своей широкой улыбкой, мягко подталкивая сына к двери, пока отец хмурой тенью провожает их взглядом. — Ты только пиши, что у тебя всё хорошо. Тэхёну впервые не хочется уходить из этого дома. Впервые за долгое время хочется остаться с папой. Они ругались и раньше, но это всегда было тихо, будто по чужому сценарию. Сегодня папа сказал это вслух, без масок — и Тэхёну стало страшно за обоих. Возможно, он просто хотел верить, что отец не совсем потерян, что у родителей есть своя тихая, невидимая ему сторона. Что за закрытой дверью они всё же умеют быть другими. Но сейчас эта вера дала трещину. Ссора звучала слишком голо, слишком настоящим голосом. Будто кто-то распахнул шторы — и Тэхён увидел то, что всегда висело в воздухе, но он старательно не замечал. Грудь сжимает странная тяжесть. Разочарование? Жалость? Страх? Всё сразу. Он не хочет разбираться, не хочет даже подбирать названия. Впервые он понимает, что родители не так всесильны, как казалось, и что их мир может быть таким же хрупким, как его собственный. Он пытается оттолкнуть эти мысли, будто они горячие. Проще думать, что это просто ссора, просто плохой день, просто усталость. Проще сделать вид, что это не про него. Но где-то внутри остаётся осадок — тонкая трещинка, через которую сочится холод. И ещё — понимание: не только родители совершенно не знают его, он и сам умудрился не заметить важное прямо перед носом. Иногда кажется, что они давно уже не семья… Хочется бросить всё, закрыться в комнате и сделать вид, что того разговора между папой и отцом не было. Однако выбора не дают: один подталкивает в спину, а второй за руку вытаскивает из дома. — Фух, пронесло, — Чимин, едва они оказываются на улице, стирает с лица вежливую улыбку и возвращается в привычный образ «крутого парня». — Ты как здесь оказался вообще? — Тэхён подходит к задней двери такси, припаркованного у ворот, и с мягкой улыбкой смотрит на омегу. — Твой телохранитель меня прислал, — он ухмыляется нахально и, сев на заднее сиденье, называет водителю адрес. Смущение накрывает с головой. Чимин лишь улыбается шире, решив, что румянец на чужих щеках — ответ лучше слов, и переходит на другую тему, отвлекая Тэхёна от любых мыслей всю дорогу. Квартира альфы — всего в десяти минутах на машине от дома Тэхёна. За окном мелькают вывески, тротуары, толпы людей. Он смотрит в стекло, пытаясь смыть с себя шум дома и разговор родителей, переключиться на ожидание встречи. Каждый километр будто сдирает с него слой напряжения. Заходить в чужой дом так боязно, так волнительно и так интересно, что сердце невольно начинает биться чаще от предвкушения. В квартире Чонгука пахло свежестью и чем-то ещё, узнаваемым — его шампунем, кофе и тёплой кожей. Этот запах будто сам встречал у двери и говорил: «ты в безопасности». Тэхёну так приятно находиться здесь: белые стены не давят, как это бывает дома, всё просто, с минимализмом, в нейтральных тонах, но при этом так тепло и уютно, что хочется взять чай и укутаться в плед на большом диване в гостиной. Он ловит себя на мысли, что остался бы здесь. Взгляд цепляется за стол — как будто другая вселенная, тихая и неподвижная. На рабочем столе у окна — раскрытый скетчбук. Тэхён невольно задерживает взгляд: быстрые линии, будто пойманные в движении. Там и лица, и куски архитектуры, и странные абстрактные формы — всё живое, всё дышит. Рядом — стопка книг: обложки с выцветшими репродукциями, названия про искусство, дизайн, историю живописи. Он улыбается краешком губ. Словно узнаёт в Чонгуке скрытую, тихую сторону, до которой никто не добирается. Чимин уходит куда-то в спальню, приговаривая, что брат взял у него свитшот и до сих пор не отдал, а Тэхён так внимательно рассматривает всё вокруг, что не слышит, как Чонгук подходит сзади и останавливается в полуметре: — Чимин, как всегда, пришёл без стука, и я не смог встретить тебя у двери, как настоящий гостеприимный хозяин. Омега разворачивается к нему лицом и расплывается в искренней счастливой улыбке: — Привет… — Привет. — Поздоровались — и молодцы, — Чимин, как всегда, не задумываясь о «том самом моменте», выходит из спальни и громко хлопает дверью. — Поехали уже, а то родители заждались. Тэхён прячет смущённую улыбку, опуская взгляд в пол, а Чонгук закатывает глаза, с укором глядя на проходящего мимо младшего брата. Пока они добирались до дома, Чонгук уже сложил всё необходимое в машину Чимина, и им не пришлось тратить время на сборы. Тэхёну редко удавалось выбираться за город, поэтому всю дорогу он неотрывно смотрел в окно, наслаждаясь пейзажем и ярким весенним солнцем, — уже предвкушая выходные с семьёй Чон, пока братья весело о чём-то спорили. Последним, что он уловил, было возмущение Чимина о том, что Чонгук отнял у него машину, и весёлое «всё твоё — моё» от Чонгука в ответ. Тэхён не может не улыбнуться.

***

Родители Чонгука и Чимина приводят Тэхёна в полный восторг. Позитивные, тёплые, лёгкие на смех, они принимают его так быстро и радушно, что от этого щемит в груди. Дома всё иначе, и контраст кажется почти болезненным. Папа Чонгука готовит обед, от которого невозможно оторваться, а потом ребята ведут гостя смотреть дом и всю территорию. Особенное внимание уделяют беседке, увитой розами, что взбираются вверх мягкими волнами; о них с нежностью заботится их папа. Дача на самом деле скорее настоящий дом — просторный, ухоженный, живой. Когда Тэхён делится этим наблюдением, Чонгук только улыбается: — Так и есть. Родители уже на пенсии, им нравится сбегать сюда пару раз в неделю от городской суеты. А летом они и вовсе пропадают здесь с цветами, грядками, деревьями. Здесь пахнет травой, влажной землёй и чем-то ещё — будто обещанием, что всё будет хорошо. Душа у Тэхёна, кажется, начинает цвести вместе с розами. А рядом с Чонгуком мир слегка смещается — будто у реальности нащупался мягкий фокус. Рядом с ним нет боли… В этом месте альфа — другой: домашний, расслабленный, тёплый. На нём растянутая белая футболка, свободные чёрные шорты, обычные уличные тапочки; волосы чуть взъерошены, будто их потрепал ветер у крыльца. Он вызывает в Тэхёне ещё больше нежных чувств. Хочется сложить ладони у щёк и тихо попищать, наблюдая за ним. Особенно когда он резвится с прекрасным доберманом по кличке Бам, которого родители взяли два года назад, уходя на пенсию. Эта семейная картинка дарит невероятное спокойствие и уют, словно накрывает светлым пледом. И Тэхён ловит себя на странном спокойствии: он как будто уже «свой». На своём месте. После обеда все расходятся по делам, и их ненадолго оставляют вдвоём. Ладони у Тэхёна чуть влажные от предвкушения: они будут рядом целые выходные. Никуда не нужно спешить. Не нужно расставаться вечером. Это чувство кружит голову. — Пройдёмся к озеру? — предлагает Чонгук. Тэхён кивает слишком быстро. Дорога занимает совсем немного. Они идут рядом и молчат — тишина ложится между ними мягко, без неловкости. Ветки изредка касаются плеч, трава пахнет горьковато-сладко, ветер шуршит в камышах. Когда-то Тэхён прочитал фразу: «если вам с человеком комфортно молчать — это ваш человек», и только сейчас понял её не головой, а телом: когда легко и тепло просто от того, что он рядом, не нужно судорожно искать тему, заполнять паузы — достаточно идти плечом к плечу, смотреть по сторонам и впитывать жизнь. — Пришли, — Чонгук смотрит на него, ласково улыбаясь, чуть склоняет голову, будто пытаясь поймать эмоции на чужом лице. — Здесь так красиво, — почти шёпотом. — Вода ещё холодная, купаться рано, — говорит он. — Но я люблю сидеть на пирсе и наблюдать за природой. Чонгук проходит чуть дальше, к спуску, и протягивает руку, чтобы Тэхён не поскользнулся. Омега осторожно ступает на доски пирса, чувствуя под босыми ступнями холодную шероховатость дерева, оглядывается вокруг: свежесть травы, что зелёным ковром устилает землю; домики, по-особенному тёплые в солнечном свете; голубая вода с плавно качающимися волнами, что притягивают и завораживают взгляд; пение птиц и шум весеннего ветра, которые складываются в неповторимую музыку. — Я тебя понимаю: от этого вида невозможно оторваться, — вырывается у Тэхёна, и улыбка выходит почти детской. Чонгуку на миг хочется сжать его в объятиях и не отпускать. Они проходят к краю пирса, садятся, разувшись. Доски холодят, вода кусает щиколотки ледяной свежестью, и от этого у Тэхёна мурашки бегут по ногам. Но рядом с Чонгуком ему странно спокойно — будто этот холод нужен, чтобы сильнее почувствовать тепло рядом. Тэхён, всё с той же широкой улыбкой, щурится от солнца. Лучи отблёскивают в его волосах, касаются ресниц, и он тихо говорит: — Когда я смотрю на воду, словно всё ненужное проваливается внутрь. Страшно и спокойно одновременно. Он чуть поворачивает голову, и солнце ложится тёплым бликом на щёку. Ветер шевелит волосы, приносит запах мокрой травы и прелых листьев с другого берега. — Это странно, правда? — добавляет, и в голосе слышится не вопрос, а тихое удивление перед самим собой. — Лично я не нахожу это странным, — отвечает Чонгук. Он улыбается, глядя не на воду, а на него. — Это место будто вне времени. Как будто можно оставить весь мир позади. — И пусть весь мир подождёт, — Тэхён тихо смеётся, наклоняется, легко толкает его плечом. В смехе — нежность и что-то щемящее. Чонгук морщит нос, отворачивается к озеру, будто пряча улыбку: — Что-то вроде того. На миг всё снова стихает. Только плеск воды под пирсом да редкие вздохи ветра. Тэхён скользит взглядом по линии горизонта, где небо встречается с водой. Воздух пахнет сырой древесиной и солнцем, а от ледяной воды по коже бегут мурашки. Он чувствует, как Чонгук рядом чуть двигается — их плечи почти касаются, дыхание перемешивается. И вдруг всё кажется очень простым: жизнь, весна, они — и это мгновение, которое не хочется отпускать. Пару минут они просто сидят. Ветер шевелит воду, солнце скользит по поверхности, играя бликами на их ногах. Тэхён замирает — будто боится спугнуть хрупкое равновесие. И всё же Чонгук первым нарушает тишину: — Чимин упомянул, что у тебя дома… не всё гладко. Хочешь поговорить? Слова падают тихо, как галька в воду. Тэхён на секунду застывает, потом опускает взгляд — в отражении на воде дрожат линии их лиц. — Не знаю, что тут обсуждать, если честно. Моя семья — дурдом для богатых. И я понятия не имею, что в нём происходит, — он усмехается, но усмешка выходит горькой. — Просто отец… — Тэхён на секунду замолкает, подбирая слова, — с ним всё сложно. Иногда кажется, что он просто разочарован тем, что я не альфа. — Плечи чуть дёргаются, будто от холода, хотя солнце всё ещё греет. — С папой же отношения никогда не были плохими, скорее — никакими. Мы будто соседи, не семья. Чонгук молчит, слушает. Не вмешивается. — Я привык, — продолжает Тэхён. — Просто сегодня услышал кусок их разговора. И понял, что даже между ними нет ничего. — Он сглатывает. — А я всё это время думал, что хотя бы там штиль. Что у них всё хорошо, а я просто… сын, который их не устроил. Он прикусывает губу, глядя в воду. — Не знаю, почему это так задело. Наверное, потому что хотелось хоть во что-то верить. И это странно. Я не знаю, Чонгук… Я вообще не хочу об этом думать. Чонгук поворачивается к нему. Ладонь находит его плечо, затем осторожно соскальзывает к щеке, заправляя выбившуюся прядь за ухо. — Это не странно, — спокойно говорит он. — Просто больно. И ты не обязан делать вид, что тебе всё равно. Тэхён тихо кивает, чуть смущаясь от нежных прикосновений, но глаза всё равно блестят. — Я просто устал, — шепчет он. — От школы, от отца, от всего, из чего сейчас состоит моя жизнь. И в какой-то момент я начал воспринимать это как обычное, не обращая внимания на боль. Но иногда мне кажется, что я живу не свою жизнь. — Тогда живи свою, — мягко отвечает Чонгук. — Не ради них. Ради себя. Они снова молчат. Только ветер гладит воду, и кажется, будто само озеро слушает их разговор. — Знаешь… когда я тебя встретил, будто воздух стал другим, — почти шёпотом говорит Тэхён, не глядя. Чонгук усмехается, но в улыбке — усталое тепло. — Воздух, значит? — Да. Но я, кажется, не был готов к тому, что в таком состоянии начну ненавидеть отца. И думать о том, насколько жалкая моя жизнь. — Эй, — тихо. — Она не жалкая, слышишь? — Чонгук берёт его ладонь в свою, сжимает легко. Второй рукой поддевает подбородок, чтобы поймать взгляд. — Это просто жизнь. Подростковая, сложная. Да она у многих не сложилась. И ни один человек не заслуживает того, чтобы из-за него ты чувствовал себя никчёмным. Ты просто был один. Некому было поддержать и помочь разобраться со всем этим. Но теперь я рядом. И если захочешь — разберёмся вместе. Ветер приносит запах воды, влажной древесины и солнца, что уже клонится к закату. Мир будто замедляется. Тэхён сжимает его пальцы сильнее и усмехается — не то благодарно, не то обречённо: — Зачем тебе это? Зачем вытирать сопли какому-то школьнику? — Я же предложил быть твоим «папочкой», помнишь? — уголки губ ползут вверх; голос звучит чуть ниже обычного, будто тянет за собой воздух. — Может, у меня проснулся родительский инстинкт. Кто знает. Тэхён не сразу отвечает. Его взгляд скользит к переплетённым пальцам, затем возвращается — и в зрачках то ли растерянность, то ли вызов. — Только родительский? — едва слышно, и всё равно щёки предательски розовеют. Чонгук усмехается; язык толкает щёку изнутри, плечи чуть расслабляются. — Детям до восемнадцати о таком думать рано, — он улыбается шире. — Боишься, посадят? — голос Тэхёна дрожит ровно настолько, чтобы это можно было принять за иронию. На секунду — тишина. Только плеск воды и, где-то вдали, стрекот кузнечиков. — Боюсь, тигрёнок, что испорчу тебе жизнь, — голос Чонгука становится тише, как будто слова касаются кожи. Тэхён смотрит прямо, не моргая. Взгляд мягкий, упрямый — как всегда, когда он решает не прятаться. — Мою-то? — губы едва шевелятся, но усмешка всё равно появляется. — Правда в том, что ты делаешь её лучше. Чонгук не отвечает. Только глаза чуть опускаются, будто нужно спрятать в них лишнее. — И тебя совсем не смущает, что я старше тебя? — его голос мягкий, почти осторожный. Он не давит — просто наблюдает, как на лице омеги играют отблески воды. — Но я же здесь, — тихо. — Значит, нет. Голос звучит просто, без защиты — и именно в этой простоте есть сила. Чонгук едва заметно улыбается, будто отступает на шаг внутрь себя. — Тэ… я не думаю, что это то, что тебе нужно, — наконец говорит он. Слова выдыхаются вместе с воздухом, а большие пальцы всё равно невольно гладят чужую кожу — словно в этих касаниях больше правды, чем в фразах. — Я не в том возрасте, чтобы играть в кошки-мышки. И хочу быть с тобой откровенным. Я знаю, что сам виноват: не скрывал, как ты мне нравишься, и не держал дистанцию. Не мог, если честно. Но и сделать вид, будто тебя нет, — тоже не мог. Он делает короткую паузу; ветер качает воду, будто давая им время. — А ещё хуже то, что я хочу тебя себе. И это хреново, тигрёнок. Чонгук переводит взгляд к озеру — туда, где солнце рвётся из облаков. Воздух пахнет водой и чем-то ещё, похожим на прощение. Тэхён молчит; только ресницы дрожат. — Но ведь я не против, — почти шёпотом. — А должен быть, — устало усмехается Чонгук, возвращая взгляд на него. Тэхён сглатывает. В груди странно пусто и тепло. — А если я устал делать то, что «должен»? — он произносит это осторожно, будто проверяет, не треснет ли воздух. — Если впервые встретил человека, с которым… спокойно? С которым не нужно притворяться и не страшно быть собой? Чонгук чуть щурится; уголки губ подрагивают. — Тогда этому человеку очень повезло. — Это значит «да»? — он не выдерживает; вопрос вырывается сам. — Это пока ничего не значит, тигрёнок, — мягко отвечает альфа. — Давай здесь и сейчас просто отдохнём и насладимся моментом, — он снова согревает сердце Тэхёна своей нежной улыбкой, переплетая их пальцы. — Но обещаю: этот разговор ещё не окончен. — Хорошо, — Тэхён улыбается в ответ — не глазами, а дыханием. Отворачивается к воде, позволяя ветру остудить щёки. — Наверное, мы могли бы принести сюда пиццу. Тебе не кажется, что пицца у озера — звучит идеально? — Только папе моему не говори, — Чонгук возвращает себе лёгкий тон, будто снимает напряжение с плеч. — Пицца не вписывается в его представление о здоровом питании. — Мы можем взять пиццу с овощами. Как думаешь, сработает? — Тэхён косится на него, улыбаясь уголком губ. — Хм, — Чонгук делает вид, что задумался, — можно сказать, что это был салат на тесте. — Но ведь салат же. — Это будет лучший салат на тесте! Тэхён прыскает, утыкаясь взглядом в рябь. Смех распадается на короткие тёплые выдохи и растворяется в ветре. И вдруг в груди становится легче — как будто кто-то открутил тугую гайку. Он чувствует ладонь Чонгука — тёплую, надёжную — и думает, что мог бы сидеть так бесконечно. Время уходит мягкими шагами; одновременно кажется, что они сидят здесь вечность и что всего минуту. Он всегда поражался: с одними можно прожить рядом годы и так и не понять, кто они. А с другими — с первой минуты становится ровно и свободно, как дышать. Да, Чонгук стал его воздухом. И от одной мысли, что этот воздух может исчезнуть, внутри что-то сжимается… — Ты любишь кроликов? — голос Чонгука вырывает из вязких мыслей. — Кроликов? Люблю… — Хочешь их потискать? — У вас есть кролики? — глаза Тэхёна вспыхивают, как лампочка. — У соседа. Пойдём, — альфа встаёт и, не разжимая их пальцев, ведёт обратно к домам. — А он не будет против? — Господин Ли — святой человек. Мы с Чимином с детства к нему бегали: он сбежал из города, завёл хозяйство. Мы там пропадали. Он растает от одного твоего вида. Тэхён лишь кивает. В голове — предвкушение, под кожей — ток от чужой ладони. И правда: господин Ли светлеет лицом при виде гостя, машет широкой ладонью — проходите, смотрите всё. На заднем дворе — не только кролики. Куры щебечут, козы тянут носы, пёс Лаки, вся из себя радость на четырёх лапах, ходит хвостом за Тэхёном. Тот теряется в этом хоре живого: ахает, прыгает на месте, гладит, приговаривает «ой, какие вы» — и сам смеётся, заразительно и чисто. Чонгук смотрит и улыбается краем губ; в улыбке — то самое домашнее тепло. Минут сорок сметаются незаметно, прежде чем господин Ли перекликает их на чай с яблочным пирогом. — Ну, Гуки, рассказывай, где откопал это сокровище, — старший омега садится напротив, наливает чай и хитро поднимает бровь. — А вам скажи, — фыркает Чонгук. — Там, где взял, уже нет. — Я тебе это припомню, — Ли грозит пальцем и переводит взгляд на Тэхёна. — А ты чем занимаешься, дорогой? — Я ещё учусь в школе, — Тэхён смущённо жмёт плечами. Разница в возрасте вдруг ощутимо шуршит между строк — особенно после того, как они пришли, держась за руки. — И чего это тебя на стариков потянуло? — невозмутимо интересуется Ли, ещё и мизинчик оттопыривает, будто «помнишь, обещал припомнить». Тэхён едва удерживает смех: — Даже не знаю. — Эй, я, между прочим, молод и полон сил, — вставляет Чонгук с улыбкой. — Тэхён, золото, ты осторожнее с ним, — заговорщически шепчет Ли. — Вор ещё тот. — Вор? — Тэхён придвигается ближе, откровенно заинтересованный. — Расскажете? Ли довольно откидывается на спинку стула: — Им с моим внучком Хосоком было лет по десять. Гуки тогда был весь в сыпи из-за аллергии, сладкое строго-настрого нельзя. Я честно — ни конфетки, ни печеньки, только фруктики, и то не много. Но внучок в гостях, сердце не камень. Испёк пирог, поставил на подоконник остывать — лето, окно настежь. Ну, значит, пошёл я по делам хозяйственным, а эти двое решили спасать бедного страдающего Чонгука и лазили как раз в поисках чего-то сладкого, ну и, естественно, нашли они мой пирог. Иду я уже со двора к дому и вижу, как сидит этот обсыпанный на шее у Хосока и с высунутым языком пытается достать этот пирог несчастный, а как меня увидит — заорёт на всю, что внучок мой испугался, подскочил, и они дружненько покатились по полу, как мячики. Ну ты представляешь? Пока Чонгук сидел с лицом в ладонях и тихо стонал, Тэхён хохотал до слёз. Интонации и жестикуляция Ли делали рассказ вдвое смешнее. — Я понял, — еле выдыхает Тэхён, — сладкое нужно прятать надёжно. — Вот-вот, — Ли хлопает Чонгука по руке и довольный кивает. В комнате пахнет корицей и печёными яблоками; за окнами медленно густеет вечер. — Приходи ещё, солнышко, — на прощание Ли крепко обнимает Тэхёна и вкладывает в ладонь свёрток с пирогом. — Домой отнесёшь, а то этот всё равно утащит. — Обязательно приду, — искренне отвечает Тэхён. Они выходят через поле. Трава шуршит по коленям, воздух тёплый, с привкусом пыли и мёда. Закат догорает на низком небе. — Если бы ты знал, как мне сейчас хорошо, — Тэхён закидывает голову, ловит кожей последние лучи. — Это место, твоя семья, даже соседи — всё как будто родное. Спасибо, что привёз. — И мне хорошо, — тихо говорит Чонгук, глядя на него сбоку, будто боится расплескать момент. — Давай остановимся прямо тут и досмотрим закат. — Посреди поля? — Посреди поля. — Давай, — улыбается Тэхён. Они опускаются в прохладную траву, пальцы всё ещё сплетены. Земля под ладонями прохладная, пахнет мятой и солнцем. Где-то вдалеке щёлкает кузнечик, и воздух дрожит от вечернего тепла. Солнце катится за линию домов — лениво, будто не хочет уходить, — и на миг мир действительно замедляется. Тихо. Только дыхание рядом — размеренное, ровное, и редкие вздохи ветра, трогающие траву. Когда солнце окончательно тонет за горизонтом, становится немного зябко. Тэхён неохотно поднимается, стряхивая с ладоней пыльцу. — Как думаешь, — хрипловато, будто из полусна, — твой папа нас убьёт, если узнает, что мы наелись пирогом и теперь не хотим ужинать? — Не знаю как тебя, а меня точно вычеркнут из семьи, — Чонгук улыбается краем губ. — Тогда остаётся одно — лопнуть от еды. — Геройская смерть, — он кивает с видом согласия. — Пошли сдаваться. — Эх, пошли. И снова их встречает дом, полный запахов и голоса. Смех, посуда, чьи-то шаги. Всё это словно окутывает Тэхёна тёплой пеленой, которой не хочется отстраняться. Папа Чонгука заводит новый рассказ о том, как они втроём с Хосоком создали секретный клуб. Местом для штаба выбрали старый деревянный сарай, который давно не использовался, и на месте которого сейчас стоит беседка. В течение нескольких дней они собирали всякие «сокровища» по всей деревне: палки, камни, пустые банки и даже ненужный старый чайник, найденный на чердаке. Они придумали ритуал вступления в клуб, который включал в себя перепрыгивание через камни и рассказывание самой страшной истории, которую только можно было придумать. Однако, когда пришло время провести ритуал для первого «новобранца», ещё одного соседского мальчишки, дождь превратил сарай в непроходимое болото, и все пришлось отменить. Чонгук краснеет, Чимин хохочет, а Тэхён буквально умирает от смеха, утирая слёзы. Комната вибрирует от этого доброго шума. Он не помнит, когда в последний раз смеялся так до боли в животе. И не помнит, когда в последний раз видел кого-то, кто смущается — и при этом светится изнутри. Разошлись ближе к полуночи — сытые, уставшие, но невероятно счастливые. Чонгук проводит его до комнаты, показывает, где ванная, суёт в руки мягкое полотенце и чистую футболку. Под душем вода стекает по коже, горячая и ровная, и с каждым потоком в Тэхёне оседает день — как кадры в альбоме. Смех, запах яблочного пирога, руки Чонгука, солнце в траве. Он ловит себя на улыбке и не пытается её скрыть. Впервые за долгое время он чувствует себя на своём месте. Он уже гасит свет и собирается лечь спать, но всё же разворачивается и идёт к соседней двери. Сердце стучит слишком высоко, будто в горле — глухо, не к месту в этой тишине. Комната Чонгука залита мягким жёлтым светом лампы. Альфа полулежит на кровати в домашних штанах, книга раскрыта на коленях. Волосы ещё влажные; от них тянет травяным шампунем и чем-то тёплым, своим. Когда дверь скрипит, он поднимает глаза и, не говоря ни слова, отодвигает книгу в сторону. — Можно войти? — Тэхён мнётся, заламывая пальцы. Щёки ноют жаром. — Я… не мешаю? — Уже освободил место, — усмехается Чонгук, похлопывая по кровати рядом. Он выглядит до невозможности домашним. От него исходит спокойное тепло — не по коже, а изнутри. Тэхён садится, потом ложится осторожно, будто боится разбудить что-то хрупкое. От чужого плеча тянет жаром; дыхание смешивается с дыханием. — Привет, — тихо, почти шёпотом. — Привет, — отвечает Чонгук, и в уголках губ появляется улыбка. Они смотрят друг на друга дольше, чем положено. Секунда, ещё одна. Воздух между ними густеет, становится осязаемым. — До этого момента я и не думал, что ты можешь выглядеть ещё более милым, — и ласковая улыбка трогает его губы. — До этого момента я и не думал, что ты можешь быть ещё милее, — голос альфы звучит мягко, почти лениво. — А я не думал, что ты можешь быть таким… домашним, — Тэхён чуть прикусывает губу, чтобы спрятать улыбку. — Повторяешь за мной? — Чонгук хмыкает и кончиками пальцев ерошит его волосы. — Может, немного. И, может, это… романтично. Пауза. Два сердца отбивают общий ритм. — Ты сказал, разговор не окончен, — напоминает Тэхён. Чонгук вздыхает, откладывает подушку и подвигается ближе. — Похоже, ты не дашь мне времени поразмыслить, — произносит он с той улыбкой, в которой больше нежности, чем упрёка. — Не смогу уснуть, если не узнаю, нужен тебе или нет. Он утыкается лицом в подушку. Слишком стыдно, слишком честно. Чонгук двигается ближе, наклоняется, касается губами его макушки. — Малыш, — шепчет, — как ты можешь быть не нужен? Просто… я не хочу усложнять тебе жизнь. Люди будут осуждать нас. А я не хочу добавить тебе ещё и этой боли. — Мне плевать, — выдыхает Тэхён и, наконец, поднимает взгляд. — Ты будешь есть салаты своего папы, чтобы выглядеть моложе. — Тогда ты — фастфуд, чтобы выглядеть старше. — Договорились, — губы дрожат в улыбке. Чонгук смеётся тихо, так, будто боится спугнуть момент. Потом серьёзней: — Готов на такие жертвы ради меня? — Оно того стоит. — А если ты ошибаешься? — Тогда хотя бы попробую. Сейчас мне… хорошо. И я не хочу, чтобы это заканчивалось. Не хочу, чтобы ты исчез… Для меня это намного важнее, чем чужие слова. Он замолкает. На лице Чонгука мелькает тень, но он лишь гладит его ладонь большим пальцем — неторопливо, будто запоминая каждый изгиб. — Упрямый, да? — произносит он почти с нежностью. — И всё равно хочешь остаться? — Хочу, — едва слышно. Тэхён чувствует, как дыхание альфы касается виска — чуть теплее, чем воздух вокруг. Сердце бьётся где-то слишком близко. Он не двигается, просто слушает. И вдруг Чонгук тихо, почти шёпотом: — Я так отчаянно пытаюсь отговорить тебя, сдерживаю себя… но ты не оставляешь мне выбора. Слова ложатся между ними просто и ровно, без пафоса — как факт. Внутри у Тэхёна что-то щёлкает на место. Он не находит ответа, лишь крепче сжимает его пальцы. Чонгук отвечает тем же. Молча. И почему-то этого достаточно. — Я хочу быть с тобой, — слетает с губ альфы, а сердце Тэхёна пропускает удар. — Поцелуй меня? — выходит слишком прямо, слишком искренне. Уголок губ Чонгука подрагивает. Он наклоняется — и касается… не губ, а носа, коротко и бережно, там, где родинка. Отстраняется на ладонь, и всё с таким же тёплым взглядом смотрит на потерянного омегу напротив: — У меня будет условие, тигрёнок, — мягко. — До твоих восемнадцати — никакой близости. В карамельных глазах на миг вспыхивает разочарование; Тэхён инстинктивно дёргает руку, но альфа тут же возвращает её в свои пальцы. — Не потому что не хочу, — спокойно продолжает он. — А потому что хочу слишком сильно. И хочу — правильно, — выделяя каждое слово. — Я не буду торопить. Хочу, чтобы ты прожил это со мной и понял, действительно ли этого хочешь. Если мы всё же будем вместе, времени хватит нам на всё. И я прошу лишь одно — время. До твоего совершеннолетия. Это не так уж и много. — Но и не мало, — Тэхён сглатывает, не в силах так легко придушить желание ощутить мягкость чужих губ. — Хорошо, давай найдём компромисс, — Чонгук не может не сдаться под этим взглядом. — На сколько ты согласен? — День? — Я серьёзно. — Ладно, — выдыхает он, — как на счёт лета? Сразу после сдачи экзаменов. — И выпускного, —на губах альфы снова теплеет улыбка. — У меня будет достаточно времени поухаживать за тобой. — Хорошо. Ненадолго становится совсем тихо. — А теперь тебе пора спать, — говорит Чонгук. — Не хочу, — губы чуть дрожат, а глаза блестят от усталости и чего-то большего. Чонгук усмехается: — Впервые жалею, что в этом доме много комнат, и я не могу оставить тебя у себя под предлогом того, что ночевать-то тебе больше и негде. — Но мы ведь можем сделать вид, что их нет… Чонгук долго смотрит в эти тёплые, до смешного упрямые глаза, затем мягко улыбается, касается носом его носа ещё раз — коротко, как обещание. Притягивает ближе, осторожно, будто держит что-то хрупкое, и зарывается лицом в мягкие волосы. — Так и сделаем, — шепчет. И Тэхён засыпает, уверенный, что так хорошо он не спал ещё никогда.

***

Последний день в доме Чонов пролетел так быстро, что Тэхён едва уловил собственное дыхание. Возвращаться домой не хотелось. А возвращаться в школу — тем более. Но кто его спрашивал. Уроки прошли безлико. Обед — терпимо. Последний звонок — как приговор. Единственным спасением были сообщения от Чонгука. Короткие, тёплые — как маленькие маяки, не дающие ему провалиться обратно в привычную пустоту. Контраст между выходными и реальностью давил так сильно, что внутри всё сжималось в тугой, тяжёлый комок. Будто выбрался из тёплой ванны в ледяную грязь — примерно так он себя и ощущал. Когда, наконец, прозвенел звонок, оповещая о конце учебного дня, Тэхён почти бегом рванул во двор — радуясь солнцу, воздуху, самой возможности просто уйти. — Эй, мышь! Знакомый голос режет по нервам. Стоит Тэхёну обернуться — и в следующее мгновение мяч врезается в щёку. Вспышка в глазах, мир переворачивается, земля больно ударяет в копчик, а воздух вырывается из лёгких. Смех поднимается, как рой ос. Кажется, даже земля дрожит от чужого веселья. Тэхён морщится, поднимается, отряхивает ладони. Горло режет унижение — яркое, как соль на свежей ране. Ха Ныль выходит вперёд, отбивая «пять» своим дружкам: — Смотри под ноги, мышь. — Что тебе нужно? — голос Тэхёна дрожит, но он держится ровно. Он всегда держится. Других вариантов у него нет. Он знает: бить его никто не станет — омегу трогать табу. Но толкнуть? облить? унизить? Этот вид развлечения уже вошёл в привычку. — Да что с тебя взять, — Ха Ныль кривится. — Замухрышка. Слова цепляются за кожу. Рвут. Глаза Тэхёна предательски наполняются слезами. Он ненавидит это — ненавидит, что слова бывшего друга всё ещё болят. — Нам просто скучно стало. А тут ты как раз… Он медленно подходит ближе, открывая бутылку колы. Тэхён уже почти ощущает холодный липкий поток на шее. И вдруг — тишина. Резкая. Слишком правильная, чтобы быть случайной. Голос слышится раньше, чем в поле зрения появляется тот, кому он принадлежит: — Ещё хоть слово или шаг в его сторону — и ходить тебе уже будет нечем. Голос. Тот самый. Глубокий. Спокойный. Настолько тихий, что школьный двор будто сам замолкает, чтобы расслышать. Тэхён оборачивается — и дыхание перехватывает. Чонгук идёт через двор уверенно, без тени спешки, как будто ему здесь всё принадлежит. Он не не просто идёт — он врезается в пространство, как что-то тяжёлое и неизбежное. Широкие плечи. Полурасстёгнутая кожанка. Карго, подчёркивающие мощные бёдра. Тяжёлые ботинки глухо стучат по асфальту. Татуировки на шее выглядывают из-под воротника. И взгляд. Взгляд, который можно принять за спокойный… пока не встретишься с ним напрямую. Тогда становится ясно: там держится ярость, и держится на поводке. Толпа сама расступается, будто перед чем-то, к чему опасно прикасаться. Тэхёну кажется, что земля уходит из-под ног — от страха, облегчения и чего-то большего, что прожигает грудь насквозь. Чонгук подходит ближе и становится между ним и Ха Нылем так естественно, будто это его обязанность. Одним движением он заводит Тэхёна за спину — мягко, но уверенно. Телом заслоняет полностью. И внутри Тэхёна что-то разжимается, словно тугой узел лопается, выпуская долгожданный воздух. — Ты кто? — Ха Ныль заметно сбавляет спесь, но всё ещё пытается держать лицо. Чонгук делает шаг вперёд — короткий, но достаточный, чтобы Ха Ныль отступил. — Я скажу один раз, — голос ровный, глубокий, без тени надлома. — Ты держишься от него подальше. Не лезешь. Не смотришь. Не дышишь в его сторону. Это понятно? Кто-то из баскетболистов сбоку выкрикивает: — Эй, ты! — выкрикивает сбоку один из баскетболистов. Но не успевает договорить. Чонгук даже не поворачивает головы. Просто перехватывает его за ворот и отталкивает в сторону — легко, точно, будто убирает мусор с дороги. Потом с брезгливостью вытирает ладонь о куртку: — С тобой я не разговариваю. Исчезни. Школьный двор будто схлопывается. Звук становится глухим, вязким. Тэхён чувствует собственный пульс в висках. Чонгук снова смотрит на Ха Ныля: — Ещё раз спрашиваю, — язык привычным жестом толкается за щёку, — ты меня понял? — П-понял… — голос ломается. — Надеюсь, у тебя хватит мозгов усвоить это с первого раза, — Чонгук наклоняется, поднимая рюкзак Тэхёна с земли. — А теперь извинись перед ним. Ха Ныль сглатывает и шепчет еле слышно: — Извини… — Громче, — рык, низкий и тихий. — Извини, — почти выкрикивает тот, вздрагивая. Тэхён слабо вздрагивает, а Чонгук лишь коротко кивает, переводит взгляд на омегу и мягко подталкивает его вперёд. Среди собравшихся проходит волна шёпота. В этот момент рука Чонгука ложится на талию Тэхёна — уверенно, собственнически, как будто иначе и быть не может. Тэхён ощущает этот жест каждой клеткой. У него дрожат руки, но внутри он чувствует странное, тихое спокойствие. Будто впервые за долгое время он может идти, не оглядываясь. Чонгук наклоняется, оставляет лёгкий поцелуй в растрёпанную макушку — и ведёт его к воротам под ошеломлённые взгляды. У ворот стоит его байк. Он надевает на Тэхёна шлем сам — аккуратно, касаясь щёк, проверяя застёжку, пока Тэхён едва дышит. От счастья. От облегчения. — Ты в порядке? — спрашивает альфа тихо. Этот голос… он не должен быть таким мягким. Не после того, что было минуту назад. Но он именно такой. Тэхён кивает. Слабая улыбка дрожит на губах. Приятное ощущение, оказывается, когда за тебя заступаются. А когда это делает такой альфа, как Чонгук, — то вдвойне приятнее. А когда этот альфа ещё и твой… Ветер обдаёт лицо, когда они уезжают, вплетая в уши единственный пьянящий факт: это взрослый мужчина, который, несмотря на все переживания касательно осуждения их разницы в возрасте, сказал миру «не тронь его, он — мой». И Тэхён никогда в жизни не чувствовал себя в большей безопасности. Впервые за жизнь почувствовал, что значит — не быть одному.

***

Кафе, куда привёз его Чонгук, было невероятно уютным. Тёплые коричневые оттенки — дерево, мягкий свет, кирпичная стена, вплетённая в гладко окрашенные участки — создавали ощущение, будто он оказался в чьей-то гостиной. Плетёные стулья, на вид хрупкие, оказались удивительно удобными. По углам стояли горшки с зеленью, внося запах земли и живого. Воздух был насыщен кофе, какао и ровным гулом голосов — ни одной резкой ноты. Чонгук уговорил его хотя бы что-то заказать. Тэхён отказался от еды, зато взял большую чашку какао — и с тех пор уже минут пять смотрел в мутную пенку, будто ищет там ответы. Чонгук легко касается его руки, привлекая внимание: — Если ты наклонишься ещё ниже, мне придётся искать акваланг, — мягко усмехается. — Что случилось, тигрёнок? Тэхён моргает, словно всплывая из глубины. — Прости, задумался, — он чуть выпрямляется, обхватывая чашку ладонями. Щёки греются — под внимательным взглядом альфы особенно остро вспоминается, в какой момент тот появился во дворе. И ещё слишком непривычно думать: это уже не просто Чонгук. Это его Чонгук. От этой мысли смущение только усиливается. — Поделишься со мной? — голос у альфы мягкий, без нажима, только просьба. И от этого отказать ещё сложнее. Тэхён втягивает воздух, опускает взгляд, потом всё-таки поднимает глаза: — Я очень благодарен тебе. Правда. Но… мне мерзко от себя самого. От того, что позволяю так со мной обращаться. И что… ничего не могу сделать. Чонгук сжимает его руку крепче: — Что ты можешь сделать один против кучки альф? — спокойно говорит он. — Это не ты жалкий или слабый. Ты не виноват в том, что развитие обошло их стороной, и никто не встал на твою защиту. — Он чуть наклоняется, заглядывая в глаза. — Эй. Не трать на них ни секунды. Они этого не стоят. Тэхён сглатывает. Слова ложатся на сердце тяжело. Горло сжимается. — И я прошу тебя, — продолжает Чонгук, — если кто-то из них ещё раз приблизится к тебе — сразу звони мне. Слышишь? Сразу. Я не оставлю тебя одного разгребать это дерьмо. Он делает глоток кофе, не отводя взгляда, и добавляет уже твёрже: — С завтрашнего дня я буду забирать тебя из школы каждый день. Пусть у всех будет чёткое понимание, что ты под моей защитой. Тэхён выдыхает, чувствуя, как что-то подступает к горлу горячей волной. — Спасибо… Чонгук чуть наклоняет голову, уголки губ поднимаются: — Тебе не за что меня благодарить, тигрёнок. Они сидят так долго — разговаривая ни о чём и обо всём одновременно, шутя над глупостями, обсуждая мелочи. Время незаметно растворяется в тепле чашек и негромком шуме кафе. Расходиться не хочется совершенно, но приходится: Тэхёну нужно возвращаться в свой не слишком любимый дом и готовиться к завтрашнему не слишком радостному дню. Чонгук подвозит его, как всегда, останавливаясь за углом, там, где их никто не увидит. И долго не решается отпустить. Он тянет его ближе, утыкается носом в макушку: — Мы знакомы так мало, а я уже считаю дни до того, как ты закончишь школу и сможешь переехать ко мне. Нам не придётся так часто прощаться, и мы сможет больше времени проводить вместе. — Фактически, — Тэхён делает серьёзное лицо, задирая подбородок, — я буду студентом и буду всё так же пропадать, только уже на парах. — Зато после ты будешь полностью в моём распоряжении, — Чонгук улыбается и касается губами его шеи — не торопясь, мягко. Горячее дыхание, лёгкое касание губ — и Тэхён в тот же момент краснеет до корней волос. Кажется, что жар поднимается от пяток до ушей. Чонгук это замечает и улыбается ещё шире. — Мне пора домой, — выдыхает он, почти шёпотом. — Беги, тигрёнок. Завтра снова заберу тебя. На прощание Тэхён тянется, быстро целует его в щёку. Так робко, так нежно и так невинно. Чонгук млеет внутри от прикосновения чужих губ. Проводит взглядом своего омегу и заводит двигатель только тогда, когда он скрывается за поворотом. Тэхён заходит в дом максимально тихо, надеясь проскользнуть в комнату, как тень. Но стоит закрыть входную дверь, как в гостиной вспыхивает свет. Отец сидит в кресле. Руки скрещены на груди. Взгляд — тяжёлый, выжидающий. — И где ты был? — голос звучит ровно, но за этим ровным чувствуется натяжение, как перед грозой. — Задержался с другом после школы, — Тэхён инстинктивно тушуется, но пытается звучать спокойно. — С другом, у которого ты провёл выходные? — Отец медленно поднимается на ноги и идёт ближе. С каждым шагом в нём всё меньше сдержанности и всё больше злости. У Тэхёна по спине стекает холод. — Д-да, вроде того… — И как зовут твоего друга? — голос уже жёстче. — Ч-что? — язык заплетается. Он сам ненавидит, что теряется так сильно. — Я спрашиваю, — голос поднимается на полтона, — как зовут твоего друга? Не Чон Чонгук, случайно? Имя, прозвучавшее из его уст, бьёт сильнее, чем мяч по щеке. Тэхён на секунду перестаёт дышать. Если отец произнёс имя, значит, он знает. У него достаточно связей, чтобы выяснить, с кем проводит время его сын, если это его заинтересовало. Делать вид, что он не понимает, о ком речь, — бессмысленно. Тэхён молчит. — Я в тебя столько всего вложил, чтобы ты таскался с мужиком, старше тебя на десять лет? — голос срывается в крик. — Это твоя благодарность? Слова давят до тошноты. Придавливают к полу. Хочется просто развернуться, сбежать и больше никогда не возвращаться в эти стены. Но в какой-то момент что-то внутри ломается не в ту сторону. Лопается. И перестаёт держать. С него достаточно. Его и так всю жизнь ставят на место — в школе, дома, где угодно. И он искренне не уверен, от кого получает дерьма больше: от Ха Ныля или от родного отца. Тэхён делает вдох — глубокий, почти болезненный. Отбрасывает остатки страха, и, глядя прямо, ровным голосом, чеканя каждое слово, говорит: — Хватит уже на меня орать. — Что ты сказал? — Какую благодарность ты от меня ждёшь? — голос Тэхёна не повышается ни на тон. — За что я вообще должен быть благодарен? В чём я виноват? В том, что впервые в жизни встретил человека, которого всё во мне устраивает? Который готов меня защищать и быть рядом? Перед которым мне не нужно выбирать слова, чтобы тебя не разозлить? Слёзы уже бегут по щекам, но голос всё такой же чёткий. — В школе почти каждый день я терпел издевательства, насмешки и летящую в меня еду, — он делает шаг вперёд. — Дома я вынужден ходить на цыпочках, чтобы тебя не потревожить, и у меня нет права голоса по умолчанию. И при этом я ещё должен кланяться тебе в ноги за «вложенные ресурсы», — он усмехается сквозь слёзы, изломанно. — Искренне не понимаю, за что. Хватит уже делать из меня игрушку для битья. — Тебя обижали в школе? — голос отца становится тише, режущая ярость в нём чуть отступает. — Почему ты мне не сказал? Кто это был? — Потому что не нужно мне от тебя ничего, — Тэхён коротко фыркает, уже почти истерично смеясь, стягивает с плеч толстовку и бросает её рядом с портфелем. — Потому что я не знаю, как и о чём с тобой говорить. — Тэ, — он впервые за долгое время произносит его имя мягче, — кто это был? — Уже неважно, — отмахивается Тэхён, проходя мимо в гостиную. — Чонгук меня защитил. — Ах, Чонгук, — отец хмуро усмехается, убирая руки в карманы. — Вот оно что. Не такой уж я тебе отец, да? — А сам разве не видишь? — Тэхён смотрит прямо. Это последний гвоздь в крышку их отношений, и они оба это понимают. Пауза. — Домашний арест, — ровно произносит отец. — Мой водитель лично будет доставлять тебя до школы и забирать обратно. Никаких «друзей», никаких вечерних вылазок. И мне плевать, что ты об этом думаешь. Он разворачивается и уходит, оставляя это решение висеть в воздухе фактом. Тэхён не бежит за ним, не пытается остановить, не спорит. Сил не осталось. Он опускается на диван, зарывается пальцами в отросшие волосы и сжимает их у корней. В груди пусто и шумно одновременно. Хочется вывернуться наизнанку, чтобы всё это кончилось. Иногда он спрашивает себя, зачем он вообще таким родился. За что ему достались именно такие испытания. Но ответы не приходят. И всё же ни об одном сказанном слове он не жалеет. Жалеет о другом. Жалеет лишь о том, что не сможет завтра прижаться к широкой спине Чонгука, обхватив крепко руками и несясь вперёд на скорости, не ощущая при этом ветра, а лишь тепло родного тела. Жалеет о том, что не сможет посмотреть в глаза, в которые успел так глупо и быстро влюбиться. Жалеет лишь о том, что он родился собой. И от этого страдают двое. Он и Чонгук.