Эй, ботан

Тэхён вертит головой, будто попал не туда: — То есть весь ваш «план» — притащить меня в парк аттракционов? Чонгук только пожимает плечами с лёгкой улыбкой: — С чего начнём? И да, — напоминает он, — мы договорились на «ты». — Точно, — хихикает Тэхён и кивает. Он оглядывается с детским азартом и восторженными глазами. Ночь подсветила неон и лампочки гирлянд. Сделали всё мягче и будто безопаснее. Воздух пах сахарной ватой и жареной кукурузой. Где-то кричали с «Орбиты», а музыка из киосков смешивалась с гулом толпы. — Я был в таком один раз. С папой. Помню колесо обозрения и аэрохоккей, — признаётся он, сам удивляясь, как легко это сказал. Чонгук лишь мягко ему улыбается и кивает в сторону тира: — Тогда проверим твою меткость сначала, — а затем берёт его за руку и ведёт прямо в гущу толпы. Дальше всё срывается в смех, прямо до боли в животе. Чонгук в шутку мило спорит с десятилетним альфой из-за небольшого плюшевого тигрёнка, прицеливается слишком серьёзно — и, к удивлению Тэхёна, выбивает все банки. Мальчишка смотрит слегка обиженно на гордо улыбающегося Чонгука, что протягивает выигрыш посмеивающемуся Тэхёну: — Похожи. Глаза такие же — большие и невинные. Тискать хочется. — Спасибо, — бурчит омега, пряча пылающие уши за игрушкой, хотя улыбку не удерживает. Они катаются на автодроме — Чонгук нарочно подставляет борт, чтобы Тэхён выиграл. На скалодроме Чонгук страхует и смеётся, когда тот срывается с третьего хвата и ругается себе под нос. На «орбите» Тэхён орёт так, что срывается голос, а на колесе обозрения сидит с зажмуренными глазами, пока Чонгук спокойно смотрит на огни города и иногда касается его локтя, словно говоря: «я рядом». Потом — детский паровозик «чтобы отдышаться», и от этого даже смешнее. С самой первой встречи Чонгук крепко застрял в голове — слишком взрослый, слишком уверенный, слишком сильно влияющий на него одним только присутствием. Иногда Тэхён ловил его взгляд: спокойный, почти невозмутимый, но с тем самым теплом, от которого внутри бежит горячий ток. Страшнее всего было другое: ощущение, что Чонгук чувствует это тоже. И Тэхён понятия не имел, что с этим делать. — Мороженое? — Чонгук возникает из ниоткуда с двумя рожками пломбира. — Ты решил меня откормить и сдать как экспонат в музей? — для вида дует губы, но руку тянет уверенно. — В музей заносить тяжело, — лёгкий щелчок по носу. — Итак. Мы уже попробовали всё, включая твой просмотр вида с колеса обозрения с закрытыми глазами, остался… аэрохоккей. У Тэхёна впервые за этот вечер загорается опасная искорка в глазах: — А вот это зря. — Ой-ой, боюсь, тигрёнок, — Чонгук складывает руки, изображая капитуляцию. — И правильно, — Тэхён шагает к столу. — Я требую возмездия! — До скольких побед играем? — Давай до семи. — Хорошо. Как насчёт того, что проигравший исполняет желание победителя? — Даже так? — Тэхён улыбается ещё шире, нажимая на кнопку старта. — Идёт. Как только воздух начинает циркулировать по поверхности, они играют так, будто от этой игры зависит судьба мира. Шайба свистит, воздух разрезают щелчки бит, короткие смешки, ругательства в полголоса. Чонгук пару раз забивает себе, Тэхён — тоже, но в итоге последнюю шайбу отправляет именно он. — Лузер! — «победный танец» получается ужасный, но очень счастливый. — Слышали все, спасибо, — Чонгук закатывает глаза, облокачиваясь о борт. — Третий раз можно было и не кричать. Людям, которые заходят в парк, необязательно знать, что я тебе продул. — А я говорил, что меня стоит бояться, — сияет Тэхён. — Ты мне должен желание. — И что же ты хочешь? — Секрет. Потом скажу. — Хитрюга, — усмехается Чонгук и отталкивается от стола. — Пойдём, накормлю тебя чем-то нормальным. Сладким ты уже запасся на месяц. — Хорошо, пап, — вырывается у Тэхёна закатывая глаза. Чонгук чуть косится, мягко перехватывает его за локоть. Жест едва заметный, но от него щёки у Тэхёна мгновенно вспыхивают. — Осторожно с такими словами, тигрёнок, — голос низкий, спокойный. — С альфами постарше они могут звучать по-разному. — Он отпускает руку так же легко, как взял. Они идут к выходу из парка. Тэхён — на шаг позади, всё ещё борясь с остатками смущения. И вдруг ловит себя на странном желании — идти ближе. Почти вплотную. Это непривычно… и удивительно приятно. От Чонгука не веет опасностью — совсем наоборот. Он взрослый, уверенный, но не давящий. Его забота не выглядит фамильярным «сюсюканьем»: он просто протягивает воду, спрашивает, не кружится ли голова, легко придерживает за руку, когда толпа толкает сбоку. Всё — естественно, ненавязчиво, будто так и должно быть. И Тэхён понимает: эта тяга быть рядом появляется не только из-за влечения. Просто у него давно нет никого, кого он мог бы назвать по-настоящему своим человеком — рядом, на его стороне, готовым поддержать и защитить. А рядом с Чонгуком это чувство просыпается само собой. Ну и, чего скрывать, Чонгук — первый альфа, к которому Тэхён начал испытывать настоящее влечение. Пусть это неправильно, пусть кто-то и осудит его за это, но он не мог отказать себе в удовольствии сильнее прижаться к широкой спине, крепче обхватить руками чужое тело, чувствуя потоки воздуха, рассекаемые байком. Так спокойно. Так безопасно. Так хорошо рядом с ним. Чонгук — как стена, надёжная и тёплая. Тэхён — как вода, что бьётся о неё и ищет щели. Чонгук спокойный, сдержанный, будто старше мира. Тэхён — растерянный, нервный, подросток с разбросанными мыслями. И, наверное, именно поэтому его и тянуло. Чонгук будто нарочно старался подарить ему эти эмоции: поднять настроение, баловать сладостями, заботиться о том, чтобы он поел, рассказывать истории из жизни — например, о том, как в детстве они с Чимином и друзьями у дедушки на даче пытались украсть клубнику у соседа и сломали забор. Он просто был рядом — и этого вдруг хватало. Они были на одной волне, но при этом Чонгук вёл себя взрослее, мудрее, опытнее — и это безумно нравилось. Самое сложное было в том, что это Тэхёну хотелось сесть ближе, обнять, дотронуться, а в голове он уже раз сто поцеловал этого альфу. Страшно было от того, каким зависимым он стал за пару дней знакомства. Но недостаточно страшно, чтобы остановить себя. Поэтому Тэхён впервые позволил себе не анализировать ситуацию, не пытаться угадать, что будет дальше — просто закрыть глаза и отдаться судьбе. В небольшом уютном ресторанчике недалеко от дома Тэхёна они находят столик у окна. Пар от супа пахнет корицей и анисом. Тэхён ест молча, но тепло тихо расползается изнутри — не от супа. — Ты ничего про семью не рассказываешь, — вдруг мягко говорит Чонгук. — Кроме того раза. Почему? Тэхён крутит в пальцах салфетку, словно ищет в ней нужные слова. — Рассказывать особо нечего, — начинает он тихо. — Мой отец живёт только работой. Пропадает на ней сутками и… даже дома будто не выключается. Иногда правда кажется, что он спит в рабочем костюме. От меня ему нужно одно — оценки и правильное поведение. Он на секунду усмехается — коротко, без радости. — Папа всегда был мягким. Настолько мягким, что шёл у отца на поводу. Но это тоже ничего не оправдывает… как родитель он не состоялся. Я помню всего несколько моментов из детства: как мы гуляли, готовили, как он читал мне на ночь. Или как смотрели мультики вместе. А потом… всё. Работа, приёмы, вечное изображение «идеальной семьи», которой мы не были. Тэхён опускает взгляд. — Я не вижу между ними даже капли любви. Будто они женаты не друг на друге, а на своих должностях. Только совсем недавно папа начал пытаться что-то исправить… после того, как я попал в больницу из-за нервов. Но… — он пожимает плечами, будто признаёт перед собой очевидное, — это не стирает того, что было все эти годы. Хотя он хотя бы пытается. В отличие от отца. Он делает вдох, чуть дрожащий, но ровный. — Вот и вся история. Когда он замолкает, становится слишком тихо. Тэхён вдруг замечает, что его голос звучал так, будто он рассказывал не о своей семье, а о чужой. И это почему-то больнее всего. Чонгук не отвечает сразу. Лишь тихо придвигает стул ближе и кладёт ладонь на его плечо. Не утешающим жестом — а таким, который говорит: «я слышу тебя». А потом обнимает. Плотно, по-настоящему. На секунду Тэхён замирает — и только тогда понимает, как давно его никто так не держал. Несколько мягких, спокойных поглаживаний по спине. Ровное дыхание рядом. И только потом Чонгук чуть отстраняется, чтобы встретиться глазами. — Тэхён… — голос мягче, чем обычно. Низкий, спокойный, почти тёплый. — Тебе не должно было доставаться столько всего. И уж точно не одному. И всё же ты прошёл через это. Не согнулся. Ты растёшь в условиях, в которых многие бы давно сломались… — он тихо выдыхает сквозь нос, будто на секунду теряя ровность. — И всё равно остаёшься таким… светлым. Это стоит уважения. Тэхён моргает, чувствуя, как от этих слов что-то горячее поднимается к горлу. Чонгук продолжает: — Остался год. Всего год. Потом — экзамены, поступление, и ты сможешь уйти из этого дома, если захочешь. В свою жизнь. Настоящую. Ту, где тебя слушают, а не ломают. И ты справишься, — он произносит это твёрдо, почти уверенно за двоих. — Потому что ты уже держишься, хотя тебе никто в этом не помогает. Слова ложатся ровно туда, где больнее всего. И легче всего. — Спасибо, — выдыхает Тэхён, наклоняясь к его плечу — почти незаметно, лишь на секунду. Но тепло чужого тела обрушивается так сильно, что он резко отстраняется, смутившись собственной смелости. — Спасибо тебе… за поддержку. Чонгук проводит пальцами по выбившейся пряди у виска и заправляет её за ухо. Жест простой, спокойный. У Тэхёна внутри что-то щёлкает — будто от этого прикосновения воздух становится плотнее. Ловит взгляд Чонгука и видит в нём мягкость, которую тот явно не хотел показывать. Сердце бьётся чаще, но он старается дышать ровно. Он смотрит на Чонгука слишком открыто — и ловит, как у того на секунду дергается кадык. Он шумно выдыхает, будто усмиряя что-то внутри, и отводит взгляд, возвращаясь к миске. — Ешь, пока не остыло, — бросает спокойно, но пальцы на секунду задерживаются на чужой спине. И это правильно. Тэхён сам не знает, чего хочет прямо сейчас. Но от того, что границы есть, спокойнее. Домой Чонгук везёт медленнее, чем обычно. Во дворе, перед тем как снять шлем, Тэхён задерживается — просто чтобы подольше слушать вибрации мотора. Чонгук обнимает на прощание крепко, чуть дольше, чем «по-приятельски». — Напишу, как доеду, — говорит. Тэхён улыбается одними глазами и кивает несколько раз. Чонгук уезжает. В прихожей пахнет чистящими средствами и чем-то дорогим из кухни. Отец поднимает голову от часов, задерживает взгляд на сыне, но ничего не говорит. Только: — Доброй ночи. — Доброй, — отвечает Тэхён и сам удивляется, что в голосе нет ни колкости, ни злости. Просто нейтрально. Он поднимается к себе, в душе долго стоит под тёплой водой. На кожу ложится ватная усталость, приятная после смеха и бега. Телефон на тумбочке вибрирует: «Доехал. — Ч.» «Ок», — печатает Тэхён. Стирает сообщение и пишет: «Окей. Спасибо за сегодня». Стирает снова, заменяет на: «Окей. Было классно :)». Отправляет. Садится на кровать, тигрёнок из тира — под боком. На языке остаток ванили, в голове — шум парка, короткий смех Чонгука и тёплая ладонь на плече. Это уже похоже на диагноз. Но если диагноз — «наконец-то немного счастлив», то пусть.