trust me

Чайлд бережно держит его изуродованные ладони в своих горячих руках. Пальцами по старым ранам ведет, губами с трепетной нежностью жмется — у Панталоне перехватывает дыхание. Ладони его словно племенем поцелованы, кожа горит — и щеки едва-едва внезапный румянец кусает. Чайлд глаз синих-синих с него не сводит, и Панталоне думает, что вот-вот дрожащими вдруг пальцами вцепится в эти веснушки. До крови и маленьких вредных царапинок, до рыжих пятнышек с щек под ногтями — вцепится, вцепится и не отпустит, если Чайлд сейчас же его целовать не перестанет. Это жестоко, думается снова, так губами чувственно-нежно к его уродливым рукам прикасаться — не противно ли разве, не хочется ли тут же рот грешный утереть да сплюнуть, чего же он не кривится в омерзении? Так на руки его набрасываться — нравится будто бы. Панталоне выдыхает сквозь зубы. — Тебе не нужно, душа моя, — смешок горчит на языке и щипает ранку на губах — он не хочет смеяться. Взгляд Чайлда — яркий-яркий сейчас почему-то — впивается в него насмешливой пустотой. Он знает, о чем говорит Панталоне, знает, что смех его и не смех вовсе, знает, почему он так руки прячет настойчиво. Знает — и шальным языком по пальцам влажно ведет. — Ну что ты... — Панталоне выдыхает резко, руками дёргает тут же — прочь, не нужно ведь, не стоит даже так унижаться перед ним, зачем, ну для чего — а сам смотрит жадными глазами и дышит через раз. Шрамы и мозоли отзываются старой-знакомой болью — и нечему ведь там болеть, столько лет прошло, а все равно не заживёт никак. — Я люблю твои руки, — мягко отзывается Чайлд — горячим дыханием по бледной коже, — ты же знаешь. Панталоне не знает. Панталоне хочет верить, но. Но — и он снова опускает взгляд на свои мерзкие-мерзкие ладони, снова поджимает губы, снова выдыхает судорожно — как он может? Верить? О, он верит Чайлду — большую часть времени. Не сейчас, точно не сейчас. Не сейчас — когда он прекрасно видит свои руки. — Конечно, — срывается сухое — горло кровит, — знаю. Нежная пустота его глаз заостряется словно, тонкими иглами впивается в щеки. Чайлд щурится. — Ты говорил, что доверяешь мне, — вскидывает рыжие брови — Панталоне пальцами тянется к ним, чтобы разгладить морщинку на лбу. Вот же неугомонный. — Я доверяю, — и он не лжет ведь даже. Не договаривает — да, но не лжет, — правда. Взгляд Чайлда не смягчается. Он вздыхает, прижимает руки Панталоне к своим щекам, накрывает его ладони своими — жарко. Панталоне не должен — и все равно тепло это бесстыже крадёт. — Ну сколько раз тебе говорить, — в голосе его — бесконечная нежность, — я люблю твои руки. Очень сильно люблю. Разве ты не видишь? Панталоне молчит, на ресницы рыжие-рыжие глядит, веснушки считает и на губы обкусанные взгляд опускает — куда угодно смотрит, лишь бы не в глаза. Видит, ох, видит — но может ли он доверять своим глазам? Своим больным-слепым глазам, что прячутся за бликами стекол, за дорогой оправой очков, за ресницами, уже тронутыми сединой? Он бы хотел верить. Он бы поверил, если бы не видел самого себя. Если бы не знал, какой он на самом деле. Омерзительный и слабый, весь в рубцах из страшного жалкого прошлого — совсем как его руки. Можно ли любить их? Можно ли любить его? — Откуда мне знать, — медленно, болезненно медленно тянет, и с каждым словом его сердце сжимается все сильнее, — что ты не лжешь? Чайлд ведь не невинный ребенок. Он умеет лгать, когда ему это нужно, умеет сверкать фальшивой улыбкой, умеет щуриться так, чтобы скрыть равнодушие в своих глазах — ох, и откуда бы Панталоне знать, что он не лжет? Чайлд яркий до боли в глазах, шальная безумная юность — кровь вместо слез и молоко из ран, разводы электро на шрамах, энергия через край и восхитительная жадность в пустых глазах — прекрасный и золотой. Прекрасный и золотой — и нечего ему делать возле гнилой седины и уродливых рук Панталоне, что от слабости и болей дрожат все чаще. Панталоне выдыхает сквозь зубы. Тревога ядовитой змеёй осела где-то в груди — дышать больно. Чайлд качает головой и вновь жмется губами к его ладоням. — Ну что ты такое говоришь, — тянется рукой, поправляет челку, нежным ласковым касанием обжигает — Панталоне едва не дергается, едва не шипит той тревогой-змеей, — я всегда с тобой честен. Всегда. Его взгляд серьезный — ни игривый, ни нежно-насмешливый, ни бесконечно влюбленный, как обычно. Панталоне склоняет голову, прижимаясь к зависшей у лица руки, чтобы в глаза его заглянуть — и сам не знает, что он там найти хочет. И хочет ли вообще хоть что-то искать. — Да что ты, — давит из себя хриплое — едва-едва находит силы, чтобы Чайлда вновь подразнить, — а вот я помню, как ты бессовестно солгал мне, когда ещё агентом был.... — Мне было четырнадцать, и я терпеть тебя не мог, — Чайлд фыркает, смеется тихо-тихо, и болезненная серьезность наконец скрывается в глубине его глаз. — Ты был глупым, — любезно добавляет Панталоне — губы все ещё сводит в нервной полуулыбке, но так гораздо лучше. — И безнадежно в тебя влюбленным. У Панталоне губы дрожат — ну и лгунишка. — Вот сейчас ты точно мне лжешь. Чайлд лишь головой качает и вновь его руку целует. О, он ведь все ещё честен с ним.