уже поздно

Он был моей личной сказкой. Сказкой, которая пахла промозглым морским прибоем, свежевыпавшим снегом и начищенной до блеска сталью. Сказкой с открытым финалом, в которой так и напрашивается колющая язык горечь потери. У него были удивительно мягкие волосы — густая золотистая грива, в которой утопали пальцы и утопал взгляд, а крупные волны, захватив, путались и никак не хотели отпускать. Были восхитительные руки — днем они держали меч, как влитой, и били так, словно всерьез желали убить, а вечером становились самыми нежными, и такой мягкой, почти кроткой властности ласковых прикосновений совсем не хотелось сопротивляться. Он так ненавязчиво заставлял меня делать даже то, на что я бы в жизни не согласился, предложите мне это напрямую; нет, он не предлагал — он как-то подводил к тому, что я и сам вдруг становился не против, а потом коротко, превращая пару слов в морозный рисунок на стекле, даже не просил — почти приказывал, и я был готов исполнить что угодно. У него был завораживающий голос; когда я слышал его слишком близко, его дыхание ложилось на шею предрассветным инеем. И были просто невероятные глаза — светлые, пронзительные, в них молодая листва перешептывалась с плачущей ливнями голубизной неба, и иногда казалось, что чем крепче сжаты тонкие губы, тем легче различить шепот туманного весеннего взгляда. Он всегда знал, когда я читаю его по глазам, и всегда предусмотрительно опускал веки, позволяя — иногда, только наедине — коснуться пушистых светлых ресниц загрубевшими от мозолей и частых ожогов подушечками пальцев или обветренными губами. Он был моей личной сказкой. Особенно на сказку походило то, как он изменился за несколько лет разлуки. Я не понимал, куда делся мой Юго — мой, настоящий Юго, с огромными, вечно будто по-кроличьи испуганными глазами, с робкой улыбкой краешком губ, с каплями росы на длинных, почти девичьих ресницах, мой маленький, слабый, дрожащий Юго, такой живой и искренний в своей слабости. Передо мной стоял капитан Хашвальт — строгий, гордый и совершенно неуязвимый, крепкий до самой последней, крошащейся во всесильных пальцах властителя миров косточки. И я учился любить заново — любить не Юго, а его высочество великого магистра штернриттеров Юграма Хашвальта. Все равно он был моим Юго. Немного новым, но все еще моим. Он был моей личной сказкой, которая в пять утра врывалась в покои порывом ледяного ванденрейховского ветра из распахнутого настежь окна вместо будильника, а вечером после тяжелой службы грелась под пробегающими по пальцам огоньками и в полусне неразличимо тихо бормотала что-то в плечо. Он выкидывал шелестящие пачки земной дряни, целые упаковки сигарет и дешевое пиво и выставлял на стол богатую закуску и дорогой алкоголь. По вечерам от него пахло терпкостью коньяка или генсейского рома, а по утрам — горьким свежесваренным кофе из турки, а еще до утра его роскошная грива, в которую так приятно было зарыться лицом, сохраняла пьянящий запах жаркого секса. Это случалось редко — обычно он жутко выматывался на работе, возвращался, держался до последнего, а потом просто падал в кровать и засыпал через минуту, во сне устраиваясь на краю и поджимая к себе ноги, как в детстве, когда ему снились кошмары про огромных, размером с поместье Блэков, гаркающих воронов, которые сжирают его живьем. Я тогда смотрел на него с тревожной радостью последнего дурака, обнимал и повторял в пышущую лихорадочным жаром шею — мы станем сильнейшими квинси, Юго, ты только не плачь, Юго, ну же, все хорошо… Он затихал, а я долго слушал, как выравнивается его дыхание и спокойнее бьется еще не тронутое зильберновским льдом сердце, слишком поздно замечая мелкую, под кожей бегущую дрожь и высохшие солоноватые следы на щеках; я тогда касался их губами — несмело, аккуратно, чтобы не разбудить — и на ухо обещал, что обязательно расстреляю из арбалета и сожгу в адском костре всех этих уродливых растрепанных воронов с кроваво-красными глазами, топящими в себе несколько зрачков. Он был чуть более живым только в выходные и только к вечеру, и чаще всего перед этим за ромом наливал абсент, даже не поморщившись. Мне редко случалось первому уйти в постель, но когда случалось — выворачивало наизнанку, перемалывало нутро и вытряхивало пеплом собственного шрифта прямо в эти безоблачные дождливые небеса его глаз от непередаваемых, нереальных, сказочных ощущений. Он был моей личной сказкой, пахнущей смертоносностью стали, прочностью камня и колкой нежностью свежего пушистого снега. Он был моей личной сказкой, с несчастливым финалом и оборванной высокой нотой — я проиграл, Юго, мы станем сильнейшими квинси, Юго… Но мы с Юго никогда не читали привычных сказок. Мы переписывали их по-своему. И когда обожженных ресниц и будто бы навсегда закрывшихся в предсмертии век спустя несколько вечностей коснулось морозное дыхание далеким ароматом прибоя и шелестящего весеннего дождя, я точно понял: он был моей личной сказкой — сказкой, которую мы написали вместе и теперь не отдадим никому. У судьбы сказки слишком отвратные. Наши с Юго всегда были лучше.