уже поздно

Юго.       Юграм.             Хашвальт.                   Капитан Хашвальт. Такой холодный, такой строгий, такой сильный. Такой молодой и красивый. Такой горячий. Горячий, узкий и очень нежный. А еще очень тихий, но это уже ожидаемо. Весь этот цирк, что Базз-Би устраивает ежедневно — представление для кого угодно: для коллег, для командиров, для Яхве, в конце концов. Причем с каждым разом представление все более яркое и экстремальное, чтобы ни у кого не осталось и тени сомнения в их лютой ненависти друг к другу, в бесконечном противостоянии и готовности перегрызть друг другу глотки при первой же возможности. Чтобы все всерьез верили, что из кабинета капитана Базз-Би не выходит, отчитываясь за каждую брошенную колкость, каждый поджог и каждую попытку нападения на командира. Никому ведь не нужно знать, о чем они говорят и куда после долгих разговоров направляются через тень. Пять лет назад… Да, пять лет назад. Пять лет назад было больно, обидно и очень злобно. Пять лет назад казалось, что мир перестал существовать для обоих. Но это была ошибка, взаимная глупость, ужасная, но в целом — не смертельная. Ведь пережили — оба. И встретились — снова. И снова — рядом. И плевать на этого Яхве. Наедине Юго улыбается ему. Наедине он перестает быть капитаном и становится — просто, как раньше — Юго. Одно в нем явно изменилось: он повзрослел и окреп куда больше, чем ожидал старый друг, и как-то так сложилось, что на первое робкое и осторожное я могу? он ответил без слов — просто взял и поцеловал сам, чтобы потом, уже оторвавшись и отдышавшись, с легкой улыбкой подтвердить — можешь. Но ни один из них не поддался бы мгновенному порыву; понадобилось достаточно много времени, наглости и классического немецкого пива, чтобы в конце концов заставить Базза рвано выдохнуть, завалившись рядом на кровать после серии умопомрачительных поцелуев — Юго целуется так хорошо, что он невольно ревниво гадает, где засранец такому научился, — и беззаботно фыркнуть: — Знаешь, Юго, я все еще планирую убить Яхве. — Знаю, — спокойно кивает тот, ничего не спрашивая и не удивляясь, словно это абсолютно нормально — прерываться с личной страсти на внезапные рассуждения о врагах, войне и мести. — И я вот что подумал: я, конечно, гений и все такое, и вообще из своих самый крутой, — с характерной беззлобной горделивостью продолжает офицер, — но если во мне теперь его кровь, я могу и пострадать, когда его убью. — Можешь. — Так вот, я это к чему, — на этом моменте Базз все-таки нервно сглатывает, мнется, но прохладное ожидание в глазах напротив быстро приводит в чувство и еще больше распаляет огонь, давно уже охвативший тело едва сдерживаемой крупной дрожью. — Не хочу я как-то девственником сдохнуть. А, Юго? Юго, с привычной сдержанностью и немногословностью, не отвечает. Юго, сидя на кровати рядом, просто подбирается ближе к нему и расстегивает на нем рубашку. А дальше все случается само собой. И дальше — тоже. Само собой. Каждый раз. Просто они этому самовольно происходящему сценарию не мешают. Аскин на частых пьянках не упускает шанса язвительно заметить, что спать с магистром не лучше, чем спать с куклой, что ему, должно быть, жутко безразлично, что он как робот — делает свое дело с каменным лицом и, дойдя до логического финала, уходит. Базз-Би разбавляет эти рассуждения шутками о том, что Хашвальт может оказаться каким угодно, и лучше уж он будет роботом, чем вдруг выяснится, что он вообще пидор, предпочитающий пожестче. Они с Юграмом по-прежнему делают все, чтобы ни у кого не возникло даже мысли, что между грандмастером и самым отбитым штернриттером что-то есть. О том, что Юго и правда пидор, тоже никому знать не надо. И тем более не надо знать о том, что пидор он очень нежный. С любой позиции.