Невероятно сказочная история о скрытой силе и самоуважении

      За фасадами высотных домов уже нельзя было разглядеть солнца. Небо, ещё не до конца почерневшее, висело над зимним городом тёмно-сиреневой вуалью, с лёгкими отблесками огненного цвета — отражения уличных фонарей. Легко и изящно падал крохотный снежок, который и не торопился опускаться. Неудивительно: стоял необычайный для тех широт полный штиль. По этой же причине обещанные на сегодня минус пятнадцать совсем не воспринимались пыткой холодом. Наоборот, природа будто говорила: пора выйти и освежиться, пока я благосклонна к вашим суровым краям.       И этот сигнал действительно был услышан. Несмотря на будний день, ещё далёкий от выходных и тем более праздников, на улицах была тьма народа: кто шёл с работы, кто с занятий, кого и вовсе согнали с дома, чтобы в кои-то веки подышали свежим воздухом в такой-то замечательный день. Разнообразная была публика. Особенно много народу было, что, впрочем, малоудивительно, на Гвардейской и Театральной площадях, где уже открывались рождественские и новогодние ярмарки. Иллюминацией улицы тоже не были обделены. Вдоль наделённых старинной красотой домов, построенных ещё очень давно и заслуженно считавшихся местными достопримечательностями, можно было видеть разнообразные неоновые гирлянды в виде шариков, ёлочек, звёздочек и прочих символов предстоящих праздников в холодных, но необыкновенно ярких тонах голубовато-белого света, особенно эффектно выделявшихся в тёмное время суток. И так как в тех широтах вечно длящаяся ночь — скорее обыденность, чем нечто невероятное, то и освещение радовало жителей города как денно, если так можно высказаться, так и, само собой, нощно, что ближе к истине, ибо, чем ближе к полюсу земли, тем темнее и короче светлые времена суток.       Из громкоговорителей, установленных по обеим площадям, доносились приятные и нежные звуки знаменитых фрагментов из «Щелкунчика» Чайковского, а также современные новогодние песни, которые, хоть и нравились публике, всё же плохо сочетались с атмосферой исторического центра. Нередко между композициями можно было слышать вставки с обращением градоначальника, поздравлявшего жителей с наступающими праздниками, чаще рекламу, которые, пускай и ненадолго, но нарушали всеобъемлющую праздничную атмосферу.       Казалось, никто из присутствующих на улицах не был омрачён, да и откуда же, в самом-то деле, взяться унынию? В такие дни, ближе к концу года, даже у замученных работяг присутствует самое, что ни на есть, радостное предвкушение долгих праздничных дней вместе с друзьями и семьёй. И всё же был один такой омрачённый. Больше всего желалось ему ходить по задворкам этих только снаружи прекрасных в своей чистоте и убранстве домов. Не видел, просто не видел он смысла в этих украшательствах, когда внутренние дворы выглядели настолько побито, обшарпанно, невероятно удручающе, что сюда бы побоялся сунуться даже такой знаток подобных мест, как Достоевский, ведь даже за самым красивым личиком может таиться столько гнили, что и вообразить лишний раз жутко. Так, во всяком случае, предпочитал рассуждать он, бродя по мрачным закоулкам, где тусклый свет окошек заменял битые фонари, отгораживаясь от всеобщей праздничной эйфории. Любил он вообще порассуждать.       Сам же человек был мужчиною. Так, во всяком случае, можно смело утверждать, если взглянуть на лицо, покрытое двухнедельной щетиною, уже не такой колючею, но всё такою же неприятною для поцелуев, ведь сами черты лица его — мягкие и округлые от заплывшести жирком — были лишены большей части той мужественности, которая, по всей видимости, была присуща ему. Роста он был не самого выдающегося: вот вроде и не совсем мал, однако ж, на фоне других его было б легко не приметить. Да впрочем, и сам он не желал выделяться. Желать-то он не желал, да невольно выходило. Всякий раз, начиная разговор с кем-либо, он мог то и дело запутаться в своих же сложных, словно паутина, словесных конструкциях. Не умел он говорить просто, не умел. Что, само собой, на определённые мысли об отношении к нему среди окружавших его людей да наводило. Оттого он и был нелюдимым и молчаливым, ведь ему казалось, что, как бы он ни говорил, его никто никогда не поймёт. Да и в голосе его никогда не чувствовалось уверенности. Тихий у него был голос, совсем не примечательный. Всё же сам он, признавая данный факт, просто говорил, что не всем же рождаться общительными и располагающими к себе, что должны быть и нелюдимые, отталкивающие от себя и вызывающие полное отторжение со стороны других, что так заведено природой и этого никак не изменить ему. И из-за этого, пусть и неплохо скрывая, он страдал, а в голову при каждом удобном случае то и дело наведывались страшные даже для него самого мысли, которые он то и дело старался побороть, ведь людям, хоть они могут отрицать это, присущи они самые — самосохранения в том числе. Но его личное видение заключалось в мысли, что это он просто так труслив, что не способен на столь решительный поступок. Само собой, такими высказываниями он никогда не разбрасывался: инстинкт самосохранения срабатывал и в этих случаях, ибо жёлтые дома полны пускай и интересных, но нередко буйных личностей, а за свою жизнь, если что, он явно готов был сцепиться.       Прогуливаясь вечерами по подворотням, он сам не знал, зачем он это делает; почему же он, вместо того, чтобы сидеть сычом в своём гнёздышке, решился выйти в свет без явной цели «на людей посмотреть и себя показать». Похоже, что он боялся того самого света, предпочитая оставаться в тени мрачных закоулков родного города, незаметный для всех, и всё так же ненавистный самому себе. Он ведь так старательно оберегал себя от того самого света, не выходя из комнаты, запершись в футляре собственного мирка, что, казалось бы, он вообще должен был оставить всякую связь с миром наружным. Вот только чего-то сильно ему недоставало.       Побродив бесцельно по оборотной стороне города под аккомпанемент Чайковского и радостных гуляний толпы, он повернул в сторону дома. Пройдя пару полных веселья кварталов старого города с его величественными снаружи фасадами, он взошёл на ещё не разведённый мост, откуда уже можно было узреть его родные пенаты жилищного комплекса «Радостный» — тридцатиэтажных домов, своей длиной напоминавших, пожалуй, средневековые крепости. Для многих людей такие районы видятся таким же удручающим местом, как и тёмные подворотни с переулками, характерные для прошлых столетий. Но в его глазах открытые пространства представлялись ещё более лютым злом: едва выйдя на улицу, сразу ощущаешь себя объектом наблюдения; всем будто так и хочется посмотреть, что это за человек, и куда он идёт. Положение не спасали и вездесущие фонари, от которых, словно от прожекторов, никуда не было скрыться. Это место для него была тюрьмой, в которой, дабы спастись от этого гнёта, он укрывался в тихом, уютном по его мнению уголке, где никто не смог бы его достать.       Вот он уже у парадной, в безопасности, никто больше не сможет проследить за ним из сторожевых окон многоэтажной крепости. Он в домике. Он наконец-то предоставлен лишь самому себе.       Лестничная клетка. Лифт. Ключ из кармана. Дверь. Поворот замка. Выдох. Теперь он у себя в обители мрака и уныния, где, впрочем, всё без изменения, и уже этот факт немного успокаивал мужчину. Он сбросил с себя уличный наряд — куртку, тёплые штаны, — и направился к единственному месту, где он чувствовал себя комфортно. К компьютеру, само собой, ну не к друзьям же, в самом-то деле?       И вот он уже готовится выбрать, во что поиграть, а, может, лучше посмотреть, а, может, вообще будет лучше пойти спать и не утруждать себя муками выбора. Спать он не хотел, так что он стал решать, какой из многочисленных иконок на рабочем столе отдать предпочтение. А выбирать там было из чего. Играл он с самого детства, поэтому он имел богатый опыт в самых разных жанрах. Ему нравилось как самому стрелять в недругов, так и управлять целой армией бойцов; как разрушать города и здания, так и создавать свои собственные; как бороздить просторы вселенной на космических кораблях, так и бродить по закоулкам таинственно-волшебных эльфийских лесов. Если бы он мог также просто, как и в играх, видеть свои характеристики, знать, в чём он уже хорош, а на что стоит приналечь, он бы был, без ложной скромности, самым могущественным человеком на Земле. Он не мог, потому и ощущал он себя абсолютно никем. Слабо он знал себя, очень слабо.       Так он и просиживал целыми днями в своей конуре, где из радостей у него были только лишь дешёвая еда, сладкие напитки да компьютер, купленный на накопленные за все школьные годы деньги. И этого ему хватало, как ни странно. Квартирка его метров в 15 квадратных представляла собой сычевальню, жить в которой мог бы только такой человек, который может не обращать внимания на тоскливые серые обои, на месячный слой… нет, КОРКУ пыли на чём только можно, на оставленную в раковине посуду, где уже могла зародиться или завестись новая жизнь, на диван с леопардовым узором из пятен, на холодильник, где давно протухшие овощи соседствовали с ежедневно обновляемыми бутылками пива и газировки, а также с переполненным мусорным ведром, таким же забытым, как и всё остальное во владениях барона Мне-лень-встать-с-компа-пока-жареный-петух-меня-не-клюнет. Барона же такой расклад вполне устраивал, да и не чувствовал уже он запаха свежезатухших овощей: принюхался, не замечал созданный им же беспорядок: примелькался, но самое главное — ему никто не говорил, точнее, даже кричал, чтобы он убрал комнату, и не давал выбор — убираться в доме или вон.       Откуда-то из кучи одежды послышалась вибрация, которую затем немного заглушил рингтон.       «Звонок. От кого? Зачем? Кому я там нужен опять?»       Невольно встав с геймерского кресла, по цене которого можно было б купить два новых леопардовых дивана, он неспешно подошёл к куче одежды, сунул руку в карман, в другой, достал телефон.       «А, это ты. Кто же ещё-то?»       Данька. Когда-то друг другу лучшие друзья не разлей вода, сейчас они, скорее, приятели, с которым даже выйти погулять — целое событие. Насколько наш товарищ, Валя, к слову, знал, его товарищ уже давно бросил вуз, отмотал, по его заверениям, год на Дальнем Востоке и по возвращении в родной северный город стал как-то двигаться по жизни.       Данила всегда был тем парнем, которого называют живчиком. Он был очень энергичным, полным энтузиазма и затейником, каких поискать надо. Валька до сих пор слабо представлял, как такой полный жизни человек, душа компании, сердцеед и просто красавец, каких поискать, смог отыскать нечто интересное в настолько замкнутой личности, однако появление в его существовании такого человека заставляло его самого задумываться о том, почему же он функционирует, хотя мог бы начать полноценную активную жизнь. Это-то его и раздражало всегда. Он не был против его компании, ему с ним было комфортно, однако, когда бы он ни находился рядом, его вдруг начинали одолевать мысли о собственном бытии: тут же и пыль начинала для него оседать по всему дому, и холодильник становился рассадником такого амбре, что квартира становилась филиалом газовой камеры, и в голове его, словно червь сомнения, прокрадывалась крамольная мысль, что компьютер и интернет отняли у него будущее. Вот и сейчас наступил такой момент. Валя нажал на кнопку «принять вызов».