Невероятно сказочная история о скрытой силе и самоуважении

«Вал-л-л-юха, привет! Как по жизни дела?»       Этот уверенный, басистый с хрипотцой голос, словно у Чонишвили, отозвался эхом в голове Вали, да так, что он даже и слова не промолвил, пока этот уверенный, громкий бас самца не умолк окончательно, дабы услышать наконец свои собственные мысли. «Здравствуй-здравствуй. Да как обычно дела у меня, ничего нового…»       Он взглянул на свою квартирку и весь недельный беспорядок. И тут же ему стало стыдно за все разбросанные бутылки из стекла и пластика, скомканные бумажки, кучи мусора вокруг помойного ведра, из которого уже выглядывала гора, постепенно откалывающаяся и образующая злосчастное кольцо из отходов. Стыдно так, будто его лучший друг был с ним рядом и лично мог разглядеть творящийся бардак. Загоняться Валя тоже умел, и наверное даже мог превзойти в этом часть женщин. «Да ладно! Неужели в твоей жизни так мало интересного? У тебя ж светлая голова, мне ли не знать! С твоими-то мозгами ты уже должен брать судьбу за хвост и дерзать!» Он особенно сделал акцент на слове «мозгами», и в принципе не лукавил. Несмотря на определённую нерасторопность и неумение быстро реагировать в экстренных ситуациях, знаниями его коробушка полнилась, и пополнялась ими постоянно. Книги, после компьютера, разумеется, были его главной страстью. Он, как ходячая губка, впитывал всё, что только забредёт в его разум, неважно, нужная ли это информация или нет. Некоторые за это звали его Вассерманом, некоторые — «ерундитом», в основном за то, что вся эта информация вряд ли пригодится ему по жизни, и особенно, ОСОБЕННО в работе. Эта фраза чётко запечатлелась в голове и заставляла чувствовать себя ущербным и ни к чему не способным человеком. Даже не пытался что-то сделать или защититься, просто принимал, как данность, и терпел дальше. «Слушай, Валюх, я тут на днях повышение получил, теперь у меня зарплата знаешь какая? Угадай!» «Сто тыщь мильёнов», — съязвил Валя. «Ну, почти, достаточно много. Так что я теперь смогу погулять на славу. Давай отпразднуем это вместе, Валюх! Это ж мы с самой весны не виделись! Очуметь просто! Живём в ОДНОМ городе, а видимся так редко: дела всё-таки». «Дела, да…», — неуверенно, задумчиво отозвался он, но тут же добавил: «давай увидимся, а когда и где, стало быть?» «Я могу сразу после работы, мне недолго осталось, к тебе заскочить. Мне нетрудно».       Оглядев свои непрезентабельные покои, Валя сказал: «не, ко мне не вариант так-то, очень… неубранно».       Неубранно, Валя, это когда ты можешь за полчаса до блеска отдраить комнату. У тебя тут авгиевы конюшни вообще-то, ты эту бардачину и за два часа не уберёшь, живёшь, как на помойке. Такие мысли сразу промелькнули у него. Опять загнался. «Неубранно! скажешь тоже, ну ладно, начитанный всё-таки. Так бы и сказал, что бардак дома, тогда сможешь подъехать к той кафешке на Театральной площади? Попробую заказать столик, там ведь сейчас много гостей должно быть! Один момент, Валь, ща перезвоню!»       Вызов завершён. Теперь же нашему герою нужно было отыскать приличную одежду, которая у него водилась, надо сказать, в крайне ограниченном виде. Что-то ему до этого покупала мать, пока тот учился в школе, что-то ему дарил его друг Данила. Только сейчас все эти красивые рубашки, разноцветные носки и штаны лежали где-то в куче ношеного белья, и теперь ему, как ищейке, надо было определить, какие из уже ношенных вещей имели наименее стойкое амбре, которое вполне можно заглушить одеколоном, ну и чуть-чуть пригладить, чтобы смотрелось не столь убого. Также надо было сходить в душ, а он был далеко нечастым посетителем ванной комнаты. Мылся он преимущественно перед походами в университет, когда надо было уже наконец пойти на пары, дабы не схлопотать замечания от преподавателей, которые грозились вполне серьёзно завалить нерадивого студента. Иногда Валя мог сутками не выходить из-за компьютера, не говоря уже из дома, из-за чего этот светлый ум превращался в такого тёмного человека, в такого маргинала с приставкой "убер", что его жизнь вполне закономерно превращалась в функционирование. В его голове были всего несколько команд, которые он выполнял беспрекословно уже добрые несколько лет самостоятельной жизни: «спать», «жрать», «ржать» и пару других не менее естественных, но оттого не менее табуированных.       Итак, ему предстояло отыскать нормальное бельё, погладить его, помыться, надушиться и наконец отправиться вновь в этот дивный мир чистого воздуха. Выбрав, наконец, из десятка других штанов и рубашек наименее пахнущие солями человеческих выделений, а именно голубенькую рубашку, купленную ещё к началу 10 класса, и серые штаны с начёсом, как раз для местной погоды, он приступил к глажке. Пока он гладил, он всё посматривал на телефон в ожидании, когда ему ответит Данила. И так увлёкся этим, что почти было упустил момент, когда его единственные чистые штаны чуть не подгорели. Ему повезло, его реакции хватило, чтобы поднять утюг и избежать участи ходить по улице без портков.       Рингтон раздался, и по всей уже квартире заиграл мощный гитарный рифф из песни немецких индустриальщиков. «Du…»       Линдеманн не успел допеть: Валя заткнул его, приняв вызов. «Короч, Валюх, кое-как, но я до них дозвонился и заказал столик. Можешь тогда минут десять подождать, я подъеду к тебе, покажу свою красотку». «Канеш, давай».

***

      Поворот замка. Лифт. Парадная, хотя это, скорее подъезд, ибо красоты тут не было никакой. Свежий морозный воздух… Тьма вечернего неба. И тишина. Необъятная тишина, сквозь которую раздавался едва уловимый гул машин, придававший ощущение жизни в этой мёртвой пустоте огромного поля среди многоэтажных стен маленьких крепостей. В такие моменты само по себе хочется созерцать этот мир: ничего не отвлекает, ничего не заглушает ход мысли, стой да наблюдай за неспешным ходом времени.       Валя приметил стремительно приближающийся объект большого вида, сияющий фарами не хуже прожекторов этого тюремной зоны для прогулки. Чёрный внедорожник, без сигналки или красивого номера (Данила был всё же не из тех, кто любит так называемые понты), блуждал по лабиринтам из машин. Валя решил упростить задачу своему другу и пошёл к машине.       Через минуту он подошёл к машине и стал махать руками. Огромная металлическая махина остановилась, и Валя открыл левую переднюю дверцу. «Валюха, привет! Как тебе тачила?» «Мощный агрегат», — соскочило у него с языка. — «давно купил?» «Весной ещё. Знал бы ты, как долго я копил на эту кралю» — он ласково, нежно постучал по рулю, хвастаясь своим сокровищем. Голос его звучал так мягко и в то же время уверенно, что он походил на диктора в рекламе автомобилей. Пожалуй, с его голосом продать можно было что угодно и кому угодно. — «а как у тебя успехи? Ты, я помню, грозился роман писать…» «Роман?!» — в лице Вали проявилось искреннее недоумение. Он и думать забыл, что когда-то замышлял писать. Он в целом любил излагать собственные мысли на бумаге или на белом листе экрана. Ему даже проще было так общаться, человек ведь он был замкнутый, и раскрыться у него выходило лишь когда ничто не мешало ему чётко формулировать его же мысли. Мысли ведь как нитки на ткацком станке, всё время переплетаются одна на другую, и нужно ещё уметь совладать со своим разумом, как с инструментом, чтобы мысль шла, как нить, из которой руками умелой ткачихи выходил сложный, но чётко вышитый узор. Великое это искусство — думать, великое. «Что-то припоминаю, да…» — неуверенно произнёс он посмотрел в окно. Они ещё не выехали в исторический центр. «Что ж так? Пяткой в грудь себя бил, а сейчас заднюю даёшь», — засмеялся Данила, и Валя почувствовал некий груз вины; на сердце вдруг стало тяжелее, и он опустил голову ещё сильнее. «Ну ладно тебе, ладно!» — всё в той же задорной манере продолжил он, глядя на дорогу. Был вечер, многие ехали с работы, и машин было так много, что удивительно, как до сих пор не образовалось пробки. В этом городе обычно можно застрять на приличный срок, будучи автомобилистом. И этот снежно-дорожный плен стал настолько обыденным явлением, что многие автолюбители стали учиться вязать, решать кроссворды, играть в 4D-шахматы, ведь времени в пробках хватало столько, что можно было научиться и обыгрывать ИИ в обычных шахматах. Данила же, вот уже полгода как автомобилист, тоже нашёл увлечение для себя — пение. «Давай спою что-нибудь, я, пока настоялся в пробках, понял, что лучше коротать время, тренируя горло. Что хочешь спою! Только на русском, по-английски не особо умею». «А по-немецки?» — Валя улыбнулся, но тут же улыбка слезла с его лица. «А, ну, Рамов могу, я ж в школе немецкий учил, кое-что да помню. Так-с, как там было…»       И он запел. Валя был не эксперт в музыке, не говоря уже в пении: что такое ноты и октавы он, разумеется, знал, но слуха музыкального у него не было и даже не выработано, ноты он не умел различать; но даже с его крайне малым багажом знаний в музыкальной теории он чувствовал, что поёт Данила не особо умело. Вроде и берёт какие-то ноты, и голос красивый, но услышь его настоящий музыкант, он бы уши себе воском залил — такие они тонкие натуры, творческие люди. Но Валя не чувствовал, что мог бы указать ему на некоторые недочёты в пении. То ли не хотел обижать своего товарища, хотя такого здоровяка и задеть-то трудно, то ли из-за неведомого для него чувства отцовской фигуры, но он и слова не смел вставить. Он чувствовал это, и от этого он ещё больше запирался в чулане собственного разума.       Вообще стоит сказать, что отношения между ними двумя были и вправду напоминали отношения между старшим и младшим братьями. Данила был парень видный, крепкий, почти метра два ростом, и популярность у него всегда была. Он был один из тех видов ребят, которым ничего в этой жизни не надо было доказывать, их никогда не одолевали комплексы неполноценности, они всегда улыбались и чувствовали себя счастливыми. Так всегда считал Валя, глядя на своего одноклассника, и в глубине души страшно ему завидовал. За манеру речи его за спиной называли душноватым, и он сам это понимал, однако он считал это чем-то естественным, ведь в природе есть слабые, есть сильные, и если все будут сильными, то кто тогда будет слабым? Валя воспринимал это так, и это ему казалось объяснением, вполне достойным жизненной установки.       Такие разные с виду люди, как же так получилось, что эти двое вдруг смогли стать лучшими друзьями? Можно сказать, что это была дружба, где один играл роль заводилы и постоянно сыпал новыми идеями во что поиграть, что посмотреть, куда пойти; второй же был частью этого «кипиша» и был не против слушать то, что он слушает, смотреть то, что и он любит смотреть, ведь это всяко интереснее его скучной жизни, где он сам не знает, чем себя занять, а поглощение толстых книг рано или поздно надоедает. «Валь, а это, я всегда хотел спросить?» — вдруг неожиданно серьёзно спросил он. Валя напрягся ещё сильнее. «А почему ты такой зажатый человек? Дело, может, не моё, но ты с самого нашего дня знакомства редко себя проявлял».       На такой неожиданный вопрос даже он сам не знал, что и ответить. Несмотря на свою кладовую знаний, он почти никогда не сталкивался с подобным вопросом, и тем более никогда даже не пытался сформулировать чёткого ответа. Он всегда жил событиями, яркими и радостными, между которыми всегда была полоса тёмных дней, которые даже в памяти никогда не откладывались, настолько однообразными они были. «Ну, знаешь же сам» — начал было Валя, пытаясь экстренно придумать, что сказать. Мысли путались, и несвязный поток речи всё больше скатывался в комок, распутать который мог только Гордий. — «мне ведь бывает просто смотреть как-то на других людей…»       Что я несу? Почему я не умею быстро складывать слова в предложения? «Можешь как бы не отвечать» — спокойно отозвался Данила, — «просто мы всегда занимались тем, что я предлагал, но я никогда не слышал, что нравится тебе, что ты хочешь от жизни. Я вот понял, чего хочу, и теперь жизнь моя идёт как по маслу. У тебя как?» «Честно — никак» — отрезал Валя. — «к слову, мы уже почти на месте».       Чёрный внедорожник уже ехал по сказочным проспектам зимнего города в преддверии праздничных дней. Гирлянды светились белоснежными змейками, падал снежок, лёгкий и изящный. По площадям уже были разбиты красивые ярмарки, где продавали имбирное печенье, петушков на палочке, а посреди всего действа расположился Его Величество Каток, где битком было набито самым разным народом, и никакого уныния не было в настроении этого величественного города — и люд был весел, и город радовал своей красотой и убранством, даже погода не давала волю эмоциям и не насылала пургу и обильный снег.       Но унынием своим Валя, казалось, мог испортить даже самый радостный тон, настолько сильна была в нём гадь, затаившаяся внутри него, та бомба замедленного действия, о существовании которой он даже не подозревал.       Они уже приехали к кафе.