И завтра я вновь начну жизнь с чистого листа

             Кто-то открывает с ноги дверь караоке-бара, после за ней оказывается Сяо с спящим Венти на спине. А за ними — Хейдзо с плетящимся рядом Кадзухой. Судя по всему, после его возвращения Венти снова за него взялся и начатое закончил: теперь и он, и Кадзуха, как главные пострадавшие, с ног валились от количества выпитого алкоголя.       "Кадзу, ты какой-то напряжённый," — началось, точнее, продолжилось безобидным замечанием Венти, а итог — на лицо. На спине, то есть. На спине у Сяо и у Хейдзо "за пазухой".       У остальных ребят всё с этим поспокойнее было. Кроме Скарамуччи, разумеется.       "Поговорим дома," — успел сказать он раннее Альбедо, видимо, зная, что тому придётся к нему домой идти, следя за тем, чтобы сам Райден без проишествий добрался.       Хейдзо с Итером были приблизительно на одном уровне — еще терпимо. А Сяо с Альбедо остались теми самыми трезвыми друзями в компании.       Сяо из-за таблеток алкоголь был противопоказан, да и плюс ко всему — он за рулём. Так что, за бедолагу Венти и Итера в ответе он.       — Еще хочу... — мурлычет покрасневший Кадзуха, цепляясь за Хейдзо, чтобы не упасть.       — Да куда тебе ещё! — строго отвечает друг, перекидывая его руку себе через плечо, позволив тому повиснуть на нем.       В это время Сяо Венти в салон машины укладывает и открывает перед Итером дверь.       — Хейдзо, Кадзуха, вы с нами? — спрашивает тот, на ребят глядя.       Хейдзо почувствовал, как вес товарища ускользает вниз, и пришлось перехватить его, вновь усаживая руку на своё плечо. Кадзуха же только хихикал и под нос себе что-то бубнил. Если бы каждый своим несчастным занят не был, то точно бы подметил, как мило он в этот момент выглядел.       — Тебе не сложно будет? Мы своим ходом можем.       — Мне не сложно.       — А место еще есть?       — Если что, Венти в багажнике поедет.       — Э-э-эй... — сквозь сон бубнит Венти, уложившись в салоне и пуская слюнку.       Скарамучча же жил в другой стороне, поэтому Альбедо сразу предупредил, чтобы Сяо не беспокоился, и они без проблем доберутся прямым транспортом к дому первого. Повезло, что Скар недалеко от станции метро живёт и, к счастью, каким-то чудом на ногах ещё стоит. Либо привыкший был, либо всё-таки от Венти с Кадзухой в этом негласном поединке отстал. Тем не менее, Альбедо, безопасности ради, взял того под руку, чтобы если тот споткнуться решит, асфальт носом не поцеловал.       Райден и сам не заметил, как усталость и напряжение этой ночи растворились в алкоголе. Всё вокруг будто смазалось мягкими контурами, тревоги, хоть и немного, но отступили. Он не хотел пить, точнее, не хотел пить так много, но сейчас, когда в теле разливалось редкое чувство лёгкости, было спокойно, тепло и почти уютно. Он клянётся, когда-нибудь он найдёт более здоровые способы расслабляться и побеждать это внутреннее напряжение, но завтра, снова завтра, когда он снова решит начать жизнь с чистого листа.       — Еще раз с днем рождения, Альбедо! — переключил свое внимание с Венти на друга-именника Итер, помахав тому рукой с машины.       Альбедо кивает и машет ему в ответ, прощается с Сяо и остальными, берет в руку пакеты и вместе с Скарамуччей к метро шагает, таща того за руку за собой.       — Пока, ребята, — кидает им вслед Сяо и щёлкает стеклоподъёмник. Окно плавно поднялось, отрезая шум улицы и окутывая салон машины тишиной, от которой все за этот вечер успели отвыкнуть. Да настолько, что в ушах звенело, словно это что-то неестественное.       Сяо с Итером сидели спереди: первый — за рулём, а второй, соответственно, рядом. Остальные же ребята расположились сзади: с одной стороны — Венти, который плечо Хейдзо уже слюной намочить успел, а с другой — Кадзуха, который ещё не спал, но в полудрёму проваливался.       Хейдзо того за руку держал и кончиком пальца бережно проводил по каждой фаланге. Кадзуха тяжело дышал, отдавшись сонной слабости, и голова его покоилась на плече друга, будто это было самое естественное место в мире. Машина покачивалась на дороге, огни за окном мелькали и гасли, а в этом тихом, отрезанном от всех пространстве Хейдзо позволял себе чуть больше, чем обычно: сжимал пальцы осторожно, будто проверяя, здесь ли он ещё, и наклонял голову так, что щекой касался его волос. Всё это оставалось скрытым в полутьме заднего сиденья.       Итер, видимо, сдавшись в этой борьбе с затишьем, выбирал музыку по радио и о чем-то с Сяо тихонько переговаривался, а затем и к остальным, то есть, к Хейдзо обратился:       — У меня в кармашке сиденья, вот как раз с вашей стороны, есть пакет пластиковый, если кого-то стошнит; там же салфетки лежат, а вода — под вашим сиденьем, — заботливо наставляет он. На это Хейдзо благодарно кивает, глазами окинув места, куда указывал друг.       Остальную часть поездки они провели молча: абсолютный покой нарушали лишь сопение Венти да тихая музыка из колонок машины. Внезапно Кадзуха заговорил:       — Я, если честно, опасался первое время, когда узнал, что Альбедо с Скарамуччей общается... — полушепотом пробубнил он. — Но, сам того не ожидав, быстро сдался... Скарамучча, он... он хороший. Я говорил, что люди не меняются. И... ну, это значило лишь то, что Скарамучча всегда был добрым. Просто обстоятельства злы, а из-за них люди могут быть слишком жестокими. Кто-то по причине того, что боится, а кто-то... Да тоже... Страх пленит всех...       Он говорил медленно, с редкими паузами, словно каждое слово давалось с усилием. Голос был тихим, чуть хрипловатым, местами тянулся на гласных, будто тело устало следить за речью. Было ощущение, что он случайно свои мысли вслух проговаривает, но их общение с Хейдзо было настолько доверительным, что почти всегда состояло из подобных монологов Кадзухи, которые он осторожно вытаскивал из самых глубин сознания. С ним он заново научился доверять людям, шаг за шагом. Слово за словом. Касание за касанием.

Я стану лучиком надежды, когда все скажут: "Мир прогнил".

Ведь, если я начну с себя, быть может, помогу другим?

      Строчки собственного стихотворения всплыли в светлой голове, когда Хейдзо спустя пару недель их общения прознес:       — Мир жесток, но я могу сделать его чуточку лучше, — он широко улыбается и расставляет руки. — Поэтому я хочу быть солнцем! Даже когда наступит зима и нагонит тучи. Это моя главная мечта, Кадзуха.

Я буду солнцем для людей, когда зима нагонит тучи.

Когда мне скажешь: "Смысла нет", тебе отвечу: "Ты мне нужен".

      Каэдэхара и не заметил, как сам стал тем самым человеком, который вечно твердит, что смысла ни в чем нет: ни в жизни, ни в самом существовании, ни в свете, который он уже потерял.       Но время шло, Кадзуха менялся... Нет, снова возвращался к истокам. Снова искал себя.       И вместе с этим нашел ещё кое-что важное.       — Ты понял, что я догадался? — встревает он в размышления Кадзухи и тем самым рушит его выстроившийся монолог.       — Ты про Скарамуччу?       — Ну, да. Это ведь он тот самый мальчик, который в детстве избил тебя? — Хейдзо чуть хмурится. Кадзуха ощущает его напряжение по тому, как тот невольно сильнее сжал его руку.       — Да, но...       — Нет, я понимаю. Я знаю, что ты сейчас скажешь, поэтому не злюсь, — он выдохнул, позволяя себе чуть ослабить плечи. Кадзуха осторожно положил ладонь на их сжатые в замочек руки, и тепло этого прикосновения словно разлилось между ними, тихо заполняя пространство вокруг. — Ты очень добрый.       — Как и ты.

Мы станем светом для Земли, когда отчаяние придёт.

И мы изменим этот мир, ведь к солнцу тянется народ.

      — Вот поэтому, — Хейдзо ласково целует Кадзуху в макушку, — поэтому мы и подружились. Я чувствовал, что тот парень, который выглядел, как самый одинокий человек на планете, на самом деле был звездой, затаившей своё сияние внутри.       Хейдзо не мог согласиться с абсолютно каждым словом, что вылетело из уст друга, но такой уж он — Кадзуха. Конечно, подобным образом можно оправдать абсолютно каждого, кто ведёт себя, как последний мудак, но и Каэдехара не говорил об абсолютном прощении. Наверное, в этом тоже есть некая сила и смелость в том, чтобы не смотря ни на что дать человеку второй шанс. Как сама Вселенная, Архонты или внутренний импульс дали человеку шанс избавиться от старых предрассудков, чтобы наконец зажить так, как хочется.       Это была личная формула Кадзухи, и она стала его спасением, когда он осознал, что есть риск утонуть или превратиться в нечто подобное тому, что когда-то пыталось его задавить. Так он остановил эту цепочку жестокости, так смог выжить. И в этом его личная победа и сила — тут Сиканоин не мог не поддержать. Ведь его личная формула жизни тоже не была о жестокости, она была о свете. Он сам был светом, и теперь они готовы продолжить путь с их единой миссией вместе.       — Ты самый догадливый и самый поэтичный человек на планете, — Кадзуха слегка улыбнулся, ощутив на макушке едва заметное тепло губ, и взгляд на мгновение задержался на Хейдзо — словно в нём проскочило тихое «спасибо». Его пальцы невольно сжали их руки чуть крепче.       Хейдзо еле слышно засмеялся.       — До тебя мне еще далеко, Каэдэхара Кадзуха... А знаешь, до кого нам с тобой далеко?       — Венти, — произносят они одновременно, пока второй тихо похрапывал рядом, что-то бурча во сне.       — Да, чего только частушки его собственного сочинения стоят. Жаль, он с нами на факультете не учится. И вообще староват для учёбы...       — Ему всего 25 — это ещё не поздно, — отрицательно машет головой Кадзуха и улыбается.       Сяо чуть прикручивает звук радио. Итер уже уснул, а машина продолжала свой путь к общежитию ребят.       — Не спите?       — Нет, а ты?       — Да задремал что-то, — ухмыляется одним уголком губ Сяо, пока Хейдзо с Кадзухой на задних сидениях с его слов хихикали.       — А ты у нас шутить умеешь, а? — насмешливо замечает Хейдзо, и ребята принимаются обсуждать прошедший вечер, держа дорогу домой. — О, кстати, получается, я могу остаться у тебя в комнате? — протягивает он же, улыбаясь довольнее сытого кота. — Альбедо же у Скарамуччи и всё тако-о-ое...       — Умоляю... — сквозь дрёму хихикает Кадзуха, не открывая глаз. — Однажды ты его выселишь из нашей с ним комнаты окончательно...

***

      Метро скользило по рельсам почти пустым вагоном. Вокруг были лишь силуэты домов и пустошь холодных улиц, а тусклый свет ламп отражался от стекол. Часы показывали около трёх ночи, и город уже давно спал.       Скарамучча слегка покачивался на сидении, его щеки были розовыми, движения медленными и мягкими от алкоголя. Он тихо прижимался к Альбедо, почти как кошка, которая ищет тепло, но тот отстранялся, стараясь сохранить дистанцию.       Между ними висела странная тишина — не совсем напряжение, скорее смесь усталости, недосказанности и… чего-то более зыбкого, едва уловимого.       Признаться честно, Альбедо сейчас не слишком хотелось ехать к тому домой: там находилась Эи Райден — мать Скарамуччи, и Крайдепринц по какой-то причине её побаивался. Может, и не совсем прям побаивался, но от этого ситуация не становилась менее неловкой, будто ему предстояло знакомство с матерью парня. Зато там были его усатые дети и Мишель — им он был искренне рад. Поэтому пушистое семейство и желание довести Скарамуччу до дома в целости и сохранности служили хорошей мотивацией.       Стены вагона слегка плывут, тяжёлый взгляд Райден пытается ухватится за что угодно, как за поручень, чтобы сохранить равновесие: за маршрут с кучей цветных веток, который почти под потолком висел, за какие-то случайные рекламы, вроде "купите наше невероятное средство и будете самым счастливым человеком на планете", за спину уже единственного помимо них пассажира. Он сам за сидение держится, словно ему опоры не хватает, но после, наконец, чувствует касание ледяных рук, что ласково его голову на плечо положили.       — Зачем вообще все эти средства и успокаивающие мази нужны, когда есть ты... — мурлычет Скар, получив заветное внимание от Альбедо и прикрывая веки. Тот на миг замирает, а после лишь вздыхает, запустив руку в волосы второго и перебирая их.       — ...       — Не ненавидь меня, пожалуйста... — последнее, что произносит Скарамучча, когда транспорт заезжает в туннель и мрак окутывает его сознание: раз Альбедо рядом, то ему можно доверить своё тело и душу. Наконец можно хотя бы пять минуток поспать.       Альбедо, который минутами раннее отталкивал его от себя и старался держать дистанцию, нотки горечи и стыда в который раз на языке почувствовал.       "Как я могу тебя ненавидеть?" — всплывает в голове, пока он из-под растущих вниз светлых ресниц их обувь рассматривал.       — Я люблю тебя, — произносит он с первым сопением Скарамуччи. — И что бы не случилось, не держу на тебя зла... Никогда...       Райден, как и ожидалось, в ответ просто сопит, но Крайдепринцу большего и не надо: его тепла и присутствия рядом всегда хватало с головой. О большем он и мечтать не мог — большего, как ему казалось, не заслуживал и не претендовал. Но в конце концов получил.       "Я просто... посижу тут, ладно?.." — тихо шмыгнув, будто сам себе под нос, проговорил парень, закрыв за собой дверь на балкон.       Альбедо окидывает того взглядом — ненавязчиво, почти незаметно. Это же тот самый юноша, который его и напоить успел, и, кажется, с девушкой спутал. Забавный, но Крайдепринц не сильно горел желанием общаться с ним дальше. С ним весело шутить и флиртовать — как выяснилось, у Альбедо есть потенциал, — но всё могло зайти слишком далеко.       Особенно после их поцелуя...       Особенно когда Альбедо ощутил, кажется, взаимное притяжение и повёлся на чары его улыбки, пока они беспорядочно касались губами. Но взаимное ли? И стоит ли того обычная минутная искра на какой-то вечеринке под градусом?       Альбедо чувствовал, как контроль над ситуацией утекает сквозь пальцы. Он ненавидел это ощущение — всё хватался за эти песчинки, собирая беспорядочно разбросанные по полу крупицы.       Когда он упустил это из внимания? И как вообще зашёл так далеко?..       — Да, хорошо... — произносит он полушепотом, пока парень по имени Скарамучча садится на стул рядом, доставая сигарету.       — У тебя есть зажигалка?       — Спички только...       — Давай.       Альбедо шарит по карманам и достаёт маленький коробок — он уже и сам не помнит, откуда тот у него. Юноша чиркнул спичкой и поднёс её к сигарете в губах Скарамуччи.       Пламя на мгновение осветило их лица, прежде чем потухло. На тот самый короткий миг Альбедо показалось, что Скар — самый печальный человек на планете.       До этого, когда они целовались, на губах Скарамучи чувствовались нотки алкоголя и коктейля из вспыхнувшего внутри азарта и неожиданных откровений...       "Ты — единственный на вечеринке, с кем оказалось не скучно."       ...а сейчас это был бы горький вкус дыма — и чуть солоноватый, от стекающих по его щекам слез. Он действительно плачет? Этот наглый и развязный под алкоголем парень стирает рукавом толстовки слезы? Это действительно он?       Альбедо не мог сказать — Скарамучча довольно быстро отвернулся, натянув на голову капюшон своего худи.       Он, конечно, слышал, что кто-то под градусом может так себя вести, но ещё ни разу не видел. Он вообще алкоголь и пьющих людей не жаловал, но сегодня был выбивающийся из его представлений об "обычном" вечер. Сегодня всё было не так — настоящее зазеркалье, а он — то ли Алиса, то ли Безумный Шляпник из страны чудес. Но это только, если судить по тому, кто из них сильнее спятил, — и Альбедо в этом соревновании побеждал всех местных жителей.       — Всё хорошо, алкоголь воздействует на лимбическую систему и усиливает эмоциональные реакции... — вырывается быстрее, чем Альбедо успевает обдумать сказанное. Стыд обжёг так резко, что он прикрыл лицо руками, хотя первое желание было — влепить себе пощёчину.       Тот, кажется, в его сторону повернулся, судя по шороху и тому, что дым от сигареты теперь в его сторону струился. Стыдно, стыдно, стыдно! Альбедо никогда не был хорош в подборе выражений, но... но раз они сегодня так откровенничали, подкалывали друг друга, флиртовали и вообще не особо старались выражения подбирать — то, наверное, не так критично? Верно же?       Но до ушей доносится уже знакомый смешок, заставляя Альбедо вновь на него глаза поднять, глядя сквозь пальцы.       — Дурачьё... Я не плачу... Мне, наверное, в глаз попало что-то...       — В оба глаза?       — Может, и так.       Оба вновь улыбаются. Так глупо. Но искренне.       — А вообще я просто... — продолжает Скарамучча, медленно выпуская дым из уст. — Не знаю... По-дурацки звучит... Но мне почему-то так одиноко стало...       И рукой машет — мол, забей, забудь, не бери во внимание, — а Альбедо двигает стул ближе, в лицо ему заглядывая, улавливая блеск васильковых глаз.       — Это не стыдно. Мне тоже... Порой мне тоже одиноко...       Итер говорил ему "будь смелее"; сознание кричало и молило о принятии своего положения; мать твердила, что это неправильно и грязно; а алкоголь шептал: "целуй". Всё смешалось в одну неизведанную субстанцию, и он не мог понять — бежать, бросаться в объятия, брать харизмой и жёстко, как завещал Итер, или... или... Что-то точно нужно делать!       "Если захочешь кого-то подцепить, то нужно показать, что ты, короче, вообще не боишься и за словами не следишь. Ну, то есть, знаешь, так невзначай кидаешь, будто это не важное что-то, а второй уже в конвульсиях бьётся от смущения!" — наставляет его Итер перед торжеством, восторженно делясь "мудростью" и многолетним опытом.       А он и не хотел никого "цеплять". Он вообще ради тебя, балбеса, пошел. Хотя сейчас, словно в моменте, понял, что тут далеко не в любви дело, а в цепочке сложившихся обстоятельств и событий, где одной из ключевых фигур была мать, запрещающая испытывать что либо, кроме стыда, ставшего таким естественным чувством — единым целым с ним.       Итер словно сказал ему такое очевидное, но нужное: "Это естественно и необходимо, мы, люди, любим и чувствуем. И это важно — даже если чувства кажутся неправильными". А Скарамучча... он показал, насколько бурными и неправильными чувства могут быть. Неправильными, но такими нужными и желанными.       Альбедо просто хотел принятия... ...хотел больше никогда не быть одиноким...       Скарамучча просто хотел быть услышанным и замеченным... ...хотел больше никогда не быть одиноким...       Он еле успевает потушить сигарету, когда они почти одновременно кидаются друг на друга, впиваясь в губы. Его уста и правда были горькими... горькими, с солоноватым привкусом, местами холодными из-за пирсинга на губах.       Удивительно удачно: Итер под заранее придуманным предлогом — «ты не пьёшь, значит, у тебя надёжнее» — успел одолжить Альбедо ключи от своей комнаты, где всё и продолжилось. Насколько же была велика его вера в друга? Или насколько зорок был его взгляд, что даже будучи гуманитарием, он заметил эту повисшую в воздухе химию между ними? Может, это просто совпадение? Может, это тот самый момент, где чтение между строк излишне?       — У тебя такие холодные руки... — шепчет в жадные поцелуи человека напротив Скарамучча. В них не было ни терпения, ни времени — только жажда и желание почувствовать, что они оба живы, что чувствуют и что не одни.       — Согреешь? — чуть ли не падает со стула Альбедо, когда Скарамучча наваливается на него, теряя равновесие и голову.       — Согрею...       И целуют, целуют, целуют. Оба проваливаются в этот омут с головой. Оба падают. Оба летят в пропасть.       И ключи из кармана тоже. Громко звякают о пол, отдаваясь гулом в ушах громче церковного колокола, и Альбедо резко подскакивает, чуть не разбудив этим движением Скарамуччу.       "Следующая остановка _____ ," — сообщает мужской голос из динамиков.       Кажется, Альбедо тоже уснул... Снова теряет контроль рядом с ним, снова теряет голову. Ах, точно. Им же сейчас выходить.       — Скар... — легонько трогает за плечо, на что тот, не открывая глаз, выдаёт лишь вопросительное "м?". — Нам надо идти...       Альбедо чувствует — волнение внутри аж через горло лезет, что кажется, будто его сейчас стошнит. Но не от алкоголя — он всё-таки не пил. Сейчас всё под контролем. Никакие шторма, бури и даже молнии самой богини Вельзельвул, которую они с Скарамуччей обсуждали раннее и чья метка увековечена на задней стороне его шеи, не напугает и не заставит дать заднюю.       А мать Скарамуччи — тем более. Мамы, они плюс-минус одинаковые — Альбедо надеялся, что в мире нет ни одного такого же человека, как его мать — и не ведут себя с гостями так же, как со своими детьми. Хотя по рассказам Скарамуччи, Эи Райден и не тиранка вовсе. Скар и сам это знает, но у всех нас есть что обсудить в кабинете с психологом, когда речь заходит о тех, кто привёл нас в этот мир.       "Вдох-выдох, всё хорошо..." — успокаивает себя Альбедо, ведя Скарамуччу под руку, пока осознание тяжеленой кувалдой его по голове не ударяет.       Ему в моменте настолько не по себе стало, что он не знал, куда руки свои деть. Ничего же не будет, если Эи Райден увидит, как тот её сына за ручку держит? Ну, он же просто подстраховать... Любой парень бы так сделал, правда?       А Скарамучча ни о чем не думал. Просто шёл следом за тем, кому он может доверять. Просто был где-то... но не здесь. Моменты, когда ты можешь освободить свою голову от любой мысли, — самые ценные. Парень уже позабыл, какого это... Наконец, пустота. Наконец, рядом Альбедо. Наконец, они одни.       Он то под ноги себе смотрит, то изредка глаза на фонари поднимает и, кажется, только у порога вспоминает про ключи, и то, что они с Альбедо не в пеший поход отправились, а к нему домой.       — Подожди, секунду, — он лезет в сумку, перебирая руками содержимое с старыми чеками, кошельком, документами и какими-то обертками.       Пока Скарамучча ключи нащупать пытается, Альбедо поднимает голову к окнам, словно надеясь на то, что оттуда покажется Мишель — но свет везде потушен, да и высоковато это. Плюс — все, наверное, уже спят. Может, ему даже не придётся общаться с матерью Скарамуччи.       Если она легла на диване, то где ему тогда спать? Не с Скарой же на кровати, о архонты!! Как это вообще на утро выглядеть будет? "Здравствуйте, меня зовут Альбедо и я сплю с вашим сыном"? Какой же стыд!       — Альбедо... — Скарамучча тянет того за рукав, приводя в чувства. Второй даже и не заметил, как открылась дверь. — Пойдём?       А Альбедо на своих мыслительных процессах заклинился. Всё думает про поезда, которые сейчас каждый час ездят и то — если повезёт. Думает о Хейдзо, который наверняка уже успел занять его место в комнате, будто там мёдом намазано. И думает о том, есть ли смысл ехать в общежитие? Может, лучше сразу к Итеру и Люмин?       Альбедо пару раз проморгался и глаза ладонями протёр. Нет, всё же надо идти... Для начала, провести Скарамуччу в целости и сохранности, а там — по обстоятельствам.       Только обстоятельства намокают под начинающимся дождём, и Альбедо сразу хватается за свои бумажные пакеты, в небо шокировано глаза поднимая. Снова? Серьёзно? Это уже не смешно даже! Не передавали же!       — Да блять, — вырывается такое внезапное из его уст, что Скарамучча чуть не протрезвел за секунду, в удивлении рот раскрыв. — Пошли быстрее.       В одной руке — пакеты, в другой — рука Скарамуччи, который уже, кажется, раз сто проснулся.       Они вместе заходят в лифт, Скарамучча нажимает нужную кнопку, и они, наконец, поднимаются вверх.       — Матерись чаще... — слышится со стороны Скарамуччи, на что Альбедо удивленно брови вскидывает, с ним глазами встречаясь. — Тебе идёт.       — Какой необычный комплиент, однако... — улыбается Альбедо, прислонившись спиной к стенке кабины. — Ничего не могу обещать.       Он не любил сквернословить, но матерная брань была же для чего-то создана? Не для одного Скарамуччи ведь. И признаться честно, после этого даже слегка полегчало.       Юноши заходят в квартиру, впуская в помещение свет из освещенного подъезда. Внутри было тихо: Эи, судя по всему, уже спала. О Архонты, спасибо, если вы есть.       После они на ходу снимают обувь, и Альбедо оставляет пакеты в прихожей, окидывая взглядом такой знакомый и родной интерьер. Тот же маленький бонсай, те же часы, что остановились на пятом часу и полупустая вешалка; но сегодня на ней висела женская сумка с цветками сакуры.       Скарамучча чуть ли с ног не валится, когда Мишель мимо пробегает, кидаясь к Альбедо. Ну, конечно, отец уже надоел. А тот её подхватывает, улыбаясь и шёпотом ласковыми словами осыпая. Гладит, улыбается, а та мурлычет и трется. Невыносимая кошка... Невыносимый Альбедо...       Пока те милуются, Скарамучча осторожно в ванную заглядывает — малыши спят. Он тихонько Альбедо к себе подзывает, тот подходит и внутрь через щель заглядывает. Они так подросли, не смотря на то, что видел он их в последний раз не так давно.       — Дети так быстро растут... — шепчет Бедо, не в силах сдержать довольную улыбку.       Скарамучча закрывает дверь, и оба шагают в его комнату. Что ж, теперь в этой полутьме им никто не помешает.       Никто не помешает — чему?       Он роняет своё тело на кровать. Альбедо качает головой и садится рядом, помогая снять с него кожанку.       И просто молчит.       Скарамучча обещал, что они поговорят дома. И вот они — дома. А слова… всё так же где-то между грудью и горлом. Он открывает рот — и воздух будто сразу вязнет. Да и голова всё ещё под градусом, гудит, будто там роятся осы. Когда пьян — говорить вроде проще, язык развязывается... так ведь? Почему он тогда чувствует себя так, словно проглотил все слова и не может и буковки произнести?       Он ведь обещал Альбедо всё объяснить, как они придут домой… но стоит взглянуть на него — и голос пропадает.       Будто одно неверное слово может снова всё испортить. Становится стыдно. И больно. И страшно. Поэтому он просто молчит, судорожно выискивая внутри оправдание.       — О чём вы говорили с Кадзухой?.. — вырывается такое болезненное из уст Альбедо.       То, что Скарамучча боялся услышать больше всего.       Он всё еще готов поговорить. А Скарамучча — всё тот же трус.       Теперь уже точно — тупик.       — Мы... мы знакомы с ним с детства... — тяжело выдавливает из себя на выдохе Скар, понимая, что бежать больше некуда.       И уже давно.       Но он почему-то продолжал. Продолжал и бился головой об образовавшийся перед ним тупик из каменной стены. Её не перелезть и не разрушить. Но Скарамучча все пытался проковырять себе путь уже истерзанными в кровь пальцами.       Это жестоко.       И по отношению к себе, и по отношению к Альбедо, который видит, который хочет помочь, но не может, потому что Скара предпочёл делать вид, что этой преграды не существует, вновь истязая себя.       Он... он ужасно не хотел посвящать Альбедо в это, предпочтя утонуть в одиночку. Предпочтя стереть пальцы в мясо. Предпочтя держать его подальше, не заметив, как близко друг к другу они оказались — игнорировать больше невозможно.       Альбедо видел и видит его мучения.       И всегда переживал, не смотря на то, что внутри него тоже шла борьба.       — Так и думал... — уголки его губ приподнялись, но брови оставались сведенными, выдавая тихую тоску.       — Но не более! — оправдывается Райден, уловив реакцию друга.       Друг – звучит смешно, но он сам не подпустил того ближе. Скарамучча не заслужил. Нет ему прощения. Нет ему допуска к запретному плоду под названием "любовь".       Перед глазами туманно всплывает образ Кадзухи, что держал его за плечи, встряхивая и пытаясь привести в чувства. В воспоминаниях он даёт ему колкую пощёчину — не физическую, но моральную — повышает голос, выбивает с петелек двери потаенных и давно закрытых комнат разума — не пытается достучаться, а избавляется от этой преграды, вырывая с мясом.

      "Не я, а ты должен простить себя. Я простил. Теперь твоя очередь... Ты всё время ждал наказания, ждал, что кто-то другой погубит тебя после того, что ты сделал. Но это уже произошло, и вина этому — ты сам."

"Прошу тебя, полюби..."

"Кадзуха, я уже люблю, уже очень-очень люблю! Ты бы знал, насколько сильно люблю!.."

      В голове их диалог размыт и мучительно собран по кусочкам вновь. Но в одном Скарамучча был уверен точно — Альбедо в этот момент занимал ровно сто процентов от его мыслей.       — Не более. Я знаю. Правда знаю, — с дрожащим голосом продолжает Бедо. — Но внутри все равно кольнуло. Кажется вас связывают прошлые узы.       — Не узы, а колючая проволока...       "Сплетенная мною собственноручно."       — Расскажи.       — ...       Порой Скарамучче казалось, что Альбедо — ангел. Чистый и белоснежный, готовый испачкаться об его чернильные пятна. Готовый принять. Готовый выслушать. Неужели это исповедь?       В глубине души он понимал, что может рассказать ему, что угодно, но внутренние барьеры не давали, проволока больно впивалась в кожу, затягивалась сильнее вокруг шеи. Альбедо был готов помочь ему распутать, но колючие шипы затягивались всё сильнее, стоило тому только подойти.       Парень приоткрыл рот, но тот не мог издать ни звука. Ну же, Скарамучча. Двери уже давно слетели с петелек, призраки прошлого носятся из угла в угол. Скрывать нечего.       Нечего...       Либо сейчас, либо Скарамучча останется один.       Снова.       И вина будет только на нём одном.       Ну же.       Прямо сейчас...       — Скарамучча, — даёт словесную пощечину строгий голос, вновь возвращая его ноги на твёрдую почву. — Правда или действие.       "Правда или действие?"       И вновь взор светлеет, вновь Скарамучча ощущает кончики пальцев и кровать под собой. Вновь начинается осознавать, где он и что с ним. Вновь вспоминает, что помутнение рассудка связано не только с бедами в голове и одной конкретной бедой перед ним, но и с алкогольным опьянением. Вновь ловит взор голубых глаз, что снова возвращал его в реальность.       Но.       Правда или действие? Какой грязный трюк — не увильнуть.       Альбедо того чуть на себя тянет, крепко держа за руку и помогая ему положение сидя принять. А взгляд — серьёзный, он сейчас не шутил.       — Ты хочешь продолжить игру сейчас?       — Да.       — Грязный трюк.       — Возможно.       — Тогда начну Я.       — Почему же?       — Очередь остановилась на мне.       И действительно, Скарамучча был последним, кто выполнял желание. После него был Хейдзо, а Альбедо —временем раннее, поэтому так будет честнее.       — Справедливо...       — Тогда... Правда или действие?       — Правда.       Твердо и чётко. Как он может быть настолько уверен?       — Ты ревновал?       Но уверенность быстро трещит по швам. Рассыпается множеством песчинок, как ненадежный песчаный замок. Что за глупые вопросы?       Как бы решительно он не был настроен раннее, сейчас все заготовленные заранее слова не подходили. Черт, и почему Скарамучча никогда не действует по сценарию...       — О чём ты думаешь сейчас?       — Два вопроса подряд? Это не честно, — единственное, что сейчас может сделать Альбедо — возмутиться.       А был ли Скарамучча когда-нибудь честным? Отнюдь.       Но он такой.       Люди не меняются.       Альбедо глубоко задумался. Он ненавидел признавать, что чувствует подобные негативные эмоции. Он ненавидел признавать, что чувствует. В последнее время больше, чем привык. Больше, чем научен.       — Да. Это не хорошо, знаю, но так получилось. Прости...       Скарамучча действительно не знает Альбедо. Он даже подумать не мог, что так получится. Альбедо ревнует... Он серьёзно подумал, что у него что-то с Кадзухой? Он такой дурак...       Альбедо привык быть человеком, не показывающим больше дозволенного, не смотря на то, что "дозволяющий" уже не присутствовал в его жизни.       Он был научен лишний раз не улыбаться, потому что это не серьёзно, и старался придерживаться этого, не смотря на то, что "учитель" больше не сидит в соседней комнате, пока в его собственной отсутствуют двери. Ему говорили, что плакать — равно жалеть себя, а сердиться — это удел эгоистичных людей.       Он привык.       Привык делать вид, что не чувствует, потому что его чувства дефективные, а в нашем мире сердца двух парней не могут принадлежать друг другу.       Привык не плакать, потому что жалеть себя — низко.       Кажется, он даже позабыл какого это. Как это, выражать то, что внутри ртом, а не карандашами и кисточками. Какого это, чувствовать такое количество красок. Скарамучче удалось каким-то образом заставить его ощутить всё и сразу.       Удалось заставить лицевые мышцы вспомнить, какого это — улыбаться, а глаза — покалывать от поступающих слез, которым можно и нужно давать волю.       С ним Альбедо вспомнил, что такое безопасность и возможность говорить без осуждения, поэтому говорил, говорил, говорил... И хотел, чтобы Скарамучча говорил тоже. Они не делали это слишком долго. Каждый по своей причине.       Скарамучча и Альбедо сидят неприлично близко. Первый, почувствовав, что ситуация под его контролем, уже чуть ли не нависает над своим однокурсником, когда тот, отвечая, на полушепот перешёл, отводя лазурные очи в сторону.       Да, он ревновал.       Это ужасное чувство хотя бы потому, что люди подразумевают под ним ограничение. Ты ревнуешь — а значит хочешь, чтобы человек в каком-то смысле принадлежал тебе, миниманизировал контакт с определенной персоной. Ох уж эти наши эгоистичные человеческие чувства.       Но Альбедо не хотел ограничивать. Он знает, что это такое, поэтому ненавидел себя за то, что чувствует подобное.       За эти неугодные чувства хотелось себя наказать.       Ударить пару раз по лицу расческой, ущипнуть, стукнуться головой о твёрдую поверхность — всё, к чему он прибегал, когда мать почему-то решала не называть, в чем он провинился, говоря: "А ты подумай над своим поведением и потом скажешь мне, где ты виноват".       Он считал, что должен быть наказан.       Чувство вины по причине и без пропитало все его существо насквозь. Только, в отличие от Скарамуччи, он чаще всего не понимал, в чем именно провинился и почему это плохо. От того тонул в своих думах, анализируя неприлично много.       Он не собирался ограничивать Скарамуччу.       Верил своему другу Кадзухе, ведь тот всегда на его стороне.       Не хотел оставлять Скарамуччу в комнате без дверей, направив на него камеры.       Просто... Просто чувства, они... Они не понятны и неприятно колючи. Он должен быть наказан за них.       — Не бери это во внимание... — продолжает блондин, обеспокоившись тем, что Скара не говорит абсолютно ничего. Словно он должен сейчас оправдаться и озвучить, где провинился. — Я... ощутил в тот момент, что мне не приятно видеть вас вместе, когда вы так эмоционально разговаривали... Когда меня ты оттолкнул, выбегая из комнаты... Это странно, потому что я вам обоим верю и никогда не стал бы думать, что вы делаете за моей спиной то, о чем я не знаю... И потом, когда я понял, что тебе стало очень плохо — понял, насколько, — меня в моменте такой стыд охватил... Не злись на меня, пожалуйста. Хотя... ты имеешь право. Но я правда переживал и не знал, что думать...       — Нет-нет! — встряхивает головой Скар, видя обеспокоенность в глазах Альбедо, слыша её в его голосе. — Я... не давал тебе полной картины. А Кадзуха не стал, потому что, наверное, не знал, что я так сильно корю себя за то, что между нами произошло. А сам он не любит жаловаться... У тебя не было и до сих пор нет самой сути того, что происходило, поэтому твой мозг дорисовал отсутствующие детали. Это не то, за что ты должен себя винить... И это не то, за что ты должен себя наказывать, — будто прочитал мысли второго он, заставив его глаза за свои крепче ухватиться, в удивлении раскрыв их.       — ...       — Я его обидел сильно в своё время и боюсь обидеть тебя — вот о чем я думал... И думаю до сих пор. Я говорил с ним не потому что не доверяю тебе...       Слова шёпотом доносятся до Альбедо, обдавая его лицо горячим дыханием с запахом недавно выпитого алкоголя.       Альбедо.       Альбедо...       К нему хочется прильнуть, как можно ближе. Невольно глаза опускаются прямо на его искусанные до болючих ранок губы.       Почему-то вспомнился тот самый момент, когда он прижал Альбедо к кабинке туалета, заставляя рассказать, что внутри, заставляя бороться. Он чувствовал тогда тоже самое, что чувствует сейчас Скарамучча?       — Это то, о чем думаю я... А о чем думаешь ты? Ты не ответил.       – А я думал о том, почему ты никогда не целуешь меня первым.       Внезапно вектор меняется в совершенно неожиданную сторону, вновь дав Скарамучче мысленную пощечину, оставляя на коже колючий ожог.       Он целовал его первый, тянулся к его поцелуям навстречу. Но первое происходило только когда он был пьян. Если Альбедо спросит, почему, он не сможет ответить. Так просто нельзя. Так просто страшно.       После его слов Скарамучча молчаливо движется ближе, но Бедо продолжает эту незамысловатую игру.       — Правда или действие?       — Действие.       Только не правда.       Ведь это слишком пугающе.       — Действие, значит... Тогда поступим так: я хочу, чтобы ты больше не целовал меня, когда пьян.       Глядя на Альбедо в тот момент было понятно: выбор оказался без выбора и, если бы Скарамучча всё же выбрал правду, тот бы затронул эту же тему, просто иным образом.       "Скажи правду, почему ты целуешь меня только когда пьян?"       Так же четко, с такой же искоркой в глазах с ноткой легкой обиды проговорил бы тот. На несколько шагов впереди — типичный Альбедо.       Его желание можно понять.       Их странные отношения давно вышли за рамки нормальности и вряд ли это тот самый случай, о котором ты вспомнишь, думая об обычной мальчишеской дружбе.       А Альбедо, видимо, в кои-то веки решил наконец расчертить границы. Или нет? Учитывая их весьма компрометирующее положение, которое не объяснишь, как "ему просто что-то в глаз попало, а я помогал", если кто-то зайдет в комнату, о границах говорить было сложно.       "Не целуй меня, когда пьян: я хочу понимать, что во время поцелуя ты водим не действием алкоголя, а собственным желанием," — возможно, он бы продолжил именно так.       Скарамучча заставляет себя отстраниться, а затем, неожиданно и для себя, и для Альбедо, кладёт тому руки на плечи, вдавливая в кровать и нависая над ним.       Первая реакция Бедо — испуганно посмотреть в сторону двери, но Скар ласково берет того за подбородок, повернув его голову к себе и заставив Крайдепринца оцепенеть.       Альбедо почувствовал, как напряглись мышцы шеи и плеч, а руки сами сжались в кулаки, будто готовые защищаться, но не дергались. Что-то внутри сдерживало, сжимало так же крепко, как руки Скарамуччи.       — Я хочу разобраться. Твоё действие — не задавать вопросов, пожалуйста.       И снова Скарамучча играет не по правилам. Он даже не дал ему выбрать между правдой и действием.       Так они и оказались в настолько неприлично близком расстоянии. Альбедо вопросов не задавал, ведь и Скарамучча пока покорно выполняет его желание: обжигающее пламя губ близко, оставляет ожоги на светлой коже, но губы не целуют — лишь невесомо касаются; а затем они нетерпеливо переходят к шее. Скарамучча щекочет её носом и вдыхает терпкий аромат, слегка оттянув горлышко черной водолазки.       Альбедо так и не понял, как это вообще произошло и как его удалось вокруг пальца обвести. Не осознал, как оказался поверженным и вместе с тем — в горизонтальном положении, но не сказать, что он был против..? Даже наоборот...       Он не мог расчертить грани того, где кончается контроль и начинается желание; тело словно живое, с собственным самосознанием, отдельно от мозга, реагировало быстрее, чем разум. Каждый тяжёлый вдох отдавался в ноздрях Альбедо терпким ароматом парфюма и чего-то спиртного, а каждое изучающее касание Скарамуччи — словно электрический разряд.       Он задрожал, сглотнул, попытался вернуть контроль, но тело подчинялось иначе: дрожь, тепло, желание и лёгкий страх переплетались в одно ощущение, которому Альбедо до сих пор не мог дать название.       Он осознавал, что губы Скара не целуют, но каждый контакт оставляет след — не только на коже, но и в сознании. Тело напоминало, что оно хочет больше, и разум уже не спорил.       — Скажи, насколько я могу тебя раздеть? — вопрос прозвучал четко и уверенно; тут Альбедо и понял, что всё без шуток и ему нужно выражаться как можно точнее.       — Насколько хочешь, но не снимай белье и брюки... — в моменте он задумался, тут же поспешив исправиться: — Нет, только белье не снимай...       — Понял.       Альбедо считает, что чтобы победить страх, нужно заменить негативные эмоции позитивными через ассоциации. Если страшно — обмани свой мозг. Ты не на устрашающей высоте — ты рядом со своим любимым человеком. Всё хорошо. Ты в безопасности и это всё, что действительно важно.       Но порой, чтобы победить страх высоты, нужно забраться туда, прыгнуть с парашютом. С головой окунуться в темные воды — так решил Скарамучча.       Когда-нибудь он...       Примет себя.       Примет Альбедо.       Узнает его лучше.       Простит себя.       Откроется.       Найдёт хороших друзей или позволит уже существующим закрепить этот статус.       Создаст новые воспоминания с Кадзухой.       И тогда, наконец, начнёт жизнь с чистого листа.       Обещанное "завтра" наступит. Когда-нибудь... Возможно, прямо сейчас.       Скарамучча наклонился ближе. Сначала его руки осторожно скользнули по плечам Альбедо, помогая снять кардиган. Плотно связанная ткань мягко поддавалась, скользя по спине, пока Альбедо инстинктивно поднимал руки, облегчая движения.       Следом Скарамучча аккуратно коснулся края водолазки, медленно подтягивая её через голову. Касания на шее и плечах под его пальцами вызывали дрожь, а напряжение в паре с лёгким возбуждением переплетались с непониманием: как они вообще оказались в такой ситуации и как их серьёзный диалог перешёл в то, что между ними сейчас происходит?       Напрашивался лишь один ответ — это их акт доверия. Акт доверия и поиск истины.       Скарамучча сделал паузу, встретившись взглядом с Альбедо; тот в ответ лишь кивнул. Остались только брюки, и Альбедо сам слегка сместился, позволяя Скарамучче удерживать близкий контакт и стянуть с него последний дозволенный предмет одежды.       Он снова теряет с ним контроль...       Альбедо красивый.       Ужасно красивый.       Возможно это именно то, о чём подумал Скар, когда они впервые оказались в постели. А если нет, он знать не желает, что творилось тогда в его пьяной голове.       Альбедо красивый, как парень.       Он безумно. Красивый. Парень.       И он нравится ему, как мужчина.       "Я бы снова лёг с ним в постель," — волными птицами однажды вырвались слова из его уст.       Это ведь правда?       Правда и ни капли лжи.       Скарамучча уселся на бёдрах Альбедо, а после провёл пальцами по его груди и вдоль рёбер, скользя в сторону живота, иногда щекоча и обжигая своими касаниями. Альбедо поддавался рефлекторно: спина прогибалась, плечи расслаблялись, а руки сами сминали простыню под ним.       Когда Скарамучча другой рукой чуть сжимает его горло и проводит языком вдоль линии челюсти, Альбедо вдруг жалеет, что запретил себя целовать, но благодарит архонтов за то, что ничего не сказал про язык, которым Скар сейчас оставлял влажную дорожку к его татуировке-звездочке.       Пока есть тайные лазейки, правила не считаются нарушенными.       Скарамучча сам уже не выдерживает, но "правда или действие" всё-таки кодекс, и оба теперь злятся, что ввязались в эту авантюру.       Райден сильнее пальцы на его шее сжимает, а Альбедо и так через раз дышит, звезды перед глазами ловя. С Скарамуччей невозможно контролировать ни мысли, ни тело, ни тем более желания и чувства, которые он пробуждает каждым своим действием.       Дело теперь даже не в самом контроле — Альбедо уже не надеется и не пытается как-то себя обуздать. Он лишь молится, чтобы Скарамучча не заметил, что проблема не в одних покрасневших ушах и мурашках по всему телу, не в тяжёлом дыхании и сбитом сердцебиении. Это именно тот момент, когда у Альбедо из уст готово вырваться очередное "блять", не смотря на принцип. Особенно, если Скарамучча заметит это.       Ему еще никогда не было так стыдно за то, что он парень.       Альбедо весь извивается и ноги свои вместе свести пытается, когда Скарамучча к нему всем телом льнет. От этого контакта невыносимо. Невыносимо больно стягивается узел внизу живота, невыносимо тесно в нижнем белье...       Он пытается прислушаться и уловить звуки шагов у двери, но может услышать только тяжелое дыхание Скарамуччи и капли дождя, что тарабанили по окну.       — Ска... Скар... — почти скулит он, когда ощущает, как Райден заныривает под резинку его боксеров и сжимает ягодицы, притягивая того к себе.       От нахлынувшего желания Скар уже не знает, куда себя деть, и Альбедо, черт возьми, тоже! Он прямо сейчас готов убежать прочь — то ли от стыда, то ли от страха перед многоглазым монстром, или, может, из-за чего-то ещё. Возможно, он хотел убежать от самого себя. Но от Скарамуччи — никогда.       Нужно что-то делать, пока не поздно, пока есть шанс. Пока есть пути отхода.       — Еще не поздно остановиться... — шепчет на выдохе Альбедо, но Скарамучча не может не то что прислушаться, он не может вообще как-либо воспринять эти слова, потому что слишком долго был трусом и пообещал себе, что на этот раз не убежит.       — Поздно, — отрезает Скар, уже осознав, в чем дело. Точнее, почувствовав через одежду в тот момент, когда прижимался к нему.       Они оба парни... У них обоих это есть... Это естественно... Это не стыдно.       Скарамучча прокручивает это в своей голове снова и снова, вцепившись в испуганные глаза напротив своими растерянными. Будет ведь хуже, если он ничего не сделает, чем сделает неправильно, верно?..       В мерах разумного, конечно! И он сейчас не про секс даже, потому что, как он вычитал, — совершенно случайно, разумеется, — это требует тщательной подготовки, чего они оба не сделали ни сейчас, ни в тот раз, поэтому всё и закончилось травматично. А секс между двумя парнями — это вообще долгий разговор.       Боже, Скар поверить не может, что вообще думает об этом.       Он на всякий случай прокручивает эту мысль снова, заодно представляя в голове полноценную картину. Черт, кажется, теперь и ему поздно останавливаться...       — Альбедо, тебе страшно? — пытается вернуть им обоим ощущение твёрдой почвы под ногами Райден.       — Скорее, волнительно... — сглатывает ком в горле Крайдепринц.       — А мне страшно, — Скарамучча слегка отстраняется и вместе с этим аккуратно оттягивает резинку боксёров вниз. — Я не буду целовать.             Сердце пропускает удар, затем бьёт вновь, но слишком гулко, отдаваясь громким звоном в ушах.       Альбедо ощущает, как ткань скользит ниже, оголяя его возбуждение и выставляя на всеобщее обозрение, но Скар тут же успокоить пытается:       — Я не снимаю полностью, как и обещал, — будто от этого станет легче, будто это что-то меняет!       Но Крайдепринц не успевает вовремя осознать, что происходит, потому что ощущение языка Скарамуччи прямо там вводит его в нокаут.       — Прости, пожалуйста... — шепчет Скар.       Альбедо не понимает ничего, только чужой язык чувствует, а тот проходит вдоль его члена от основания вверх. Он громко выдыхает, выгибается в спине, хватаясь руками за подушки и ища точку опоры.       Все потеряно и уже давно. Скарамучча чертов педик — и ладно.       "Если не понравится, значит — шанс есть."       Но он знает, что его нет — ни единого. Знает, что ему уже давно всё равно на это. Ощущает, как ему самому нравится.       Это что-то совершенно новое, что-то, что так и кричит о том, кто он на самом деле, что-то, что до невозможного кружит голову, особенно, когда он видит, как Альбедо реагирует на каждое его действие.       Он, конечно, никогда подобным не занимался, но он же тоже парень — о, боже, — поэтому понимает, как доставить другому парню удовольствие. Кто бы мог подумать...       — Если станет неприятно, говори.       А Альбедо заранее понимает, что приятно будет. Приятно уже. До звёздочек, до фейерверков, до фонтана из забытых эмоций.       Он опускает глаза вниз, там, где Скарамучча. Это неловко, это непривычно, но что-то заставляет смотреть неприлично долго, запечатляя картину в подсознании самыми яркими красками.       А Скара плечи напрягает, застыв на месте от взгляда таких внимательных голубых глаз.       — А, извини! — Альбедо отворачивается. Всё-таки это всё ещё слишком смущающе...       Скарамучча же обхватывает руками его бёдра и на "раз-два" — головку, обильно сочащуюся предъекулятом. Пару раз двигает головой, после выпуская с громким причмокиванием из влажного от обильного слюноотделения рта, а после опять заглатывает, стараясь на этот раз взять побольше и то и дело думая о рефлексах, которые могут в самый ненужный момент дать о себе знать.       Парень под ним по инерции спину выгибает, сжимая бедрами голову Райден и кусая себя за руку. Постепенно все мысли о том, что надо быть тише, что надо вести себя подобающе и тысячи других "надо" заменяет такое правильное и естественное удовольствие от процесса.       — Тише-тише... — шепчет Альбедо, заныривая своими пальцами в волосы Скарамуччи, который чуть не давится, и ласково их перебирая. — Дыши через нос и бери по чуть-чуть... Нужно... нужно найти удобный для себя ритм... Да, вот так...       От одного "вот так", этого внезапно нежно-ласкового мурлыканья и руки на собственной голове, Скара чувствует то, что не должен ощущать парень из-за обычных слов, а Альбедо, кажется, замечает это, потому что в эту же секунду так же сладко продолжает:       — Умничка...       "Умничек ебут у тумбочек," — хочет съязвить Скар, но в секунду понимает, что такой исход его вполне устраивает, да и желание ядом плеваться пропадает довольно быстро — сразу в тот же момент, когда он осознаёт, как же ему это нравится.       Теперь он готов хоть коленки о пол каждый раз стирать, хоть задохнуться — готов хоть какое грязное желание Альбедо воплотить, лишь бы он еще разочек его похвалил... И давно он таким страдает?       Скарамучча изучает реакцию Альбедо на каждое движение и пускает в ход руку, наконец, найдя нужный ритм и вбирая всё больше и глубже, на этот раз почти касаясь носом его живота. А Альбедо с ума сходит от того, как в Скарамучче мокро и горячо. Его член поддергивается, выделяя естественную смазку, а второй уже двумя руками распределяет её по всей длинне, двигая ими вверх и вниз.       Скарамучча кажется протрезвел даже...       Что он делает?! Он же только напугает его!       Но Альбедо в ответ лишь тихонько стонет, задрав голову.       Боже. Мой.       Альбедо, издающий такие звуки, это самое горячее, что есть в этом мире.       "Я узнаю его лучше..."       Альбедо на него всё так же не смотрит, одной рукой волосы на его затылке сжимает, помогая головой вверх и вниз под нужный темп двигать, а второй хватается за край подушки, пряча в ней лицо и пытаясь заглушить тяжелые вздохи.       Но в какой-то момент он всё-таки позволяет себе краем глаза вновь взглянуть на него. Это никак не вписывалось в его привычную картину мира!       По его подбородку обильно текла слюна, а из томных глаз будто искорки шли от того, как он старается. Он, кажется, даже сам начал от удовольствия постанывать, посылая вибрации по члену Альбедо и ёрзая бедрами. Он тоже хочет. Если бы Альбедо только мог, он бы его прямо здесь, прямо сейчас, раком, на этой кровати.       "Боже, о чем я только!.."       Но он соврет, если скажет, что не мог позволить себе думать о таком. Будет последним лжецом. Как и всегда, когда врёт себе и окружающим о своём истинном "я".       Мысли эти заводят только сильнее, посылая непонятный импульс по всему позвоночнику. Нельзя, нельзя, контролируй себя! Но Альбедо не может сдержаться, бедрами ему в рот толкаясь, а Скарамучча, заметив такой напор, только интенсивнее языком и головой работать начал, всасывая и с громким хлюпом выпуская член изо рта, затем снова вбирая.       О архонты, ни одно чертово колесо не сравнится с этим чертовски невыносимым парнем.       — Альбе—... — пытается что-то сказать тому Скарамучча, как Альбедо, уже давно голову потерявший, перестаёт толкаться тому в рот.       — Извини!.. Тебе больно?       — Жарко, — хрипит Скар, но этого короткого ответа хватило с головой, чтобы Альбедо тут же привстал, притянув того к себе за галстук и помогая ему раздеться.       Расстегивает пуговицы на рубашке, поднимает глаза коротко и тыльной стороной ладони вытирает слюну с его подбородка и уголков рта. Почему-то именно сейчас в голову пришла мысль, что он выглядит просто невероятно...       — Ты такой красивый сейчас... — шепчет Альбедо, оголяя его плечи.       — Только сейчас? — всё-таки язвит он, пока второй его от одежды избавляет. — Без жидкостей неизвестного происхождения на лице и в одежде уже не катит?       — Почему это неизвестного? — щурит он глаза и за бок его щипает, вызывая в ответ короткое "ай".       Скарамучча уже мат подходящий выбирает, но Альбедо льнет к его шее, кусая нежную кожу. Прижимается сильнее, чувствуя как от их тесного контакта тот чуть ли не трется через брюки, и думает, как бы ему помочь, но Скарамучча Райден оказывается быстрее.       Снимает брюки, а за ними белье, а затем... вновь прижимает Альбедо к кровати и свой таз к его, создавая трение между их членами.       Они только сильнее прижимаются друг к другу, — Альбедо сдался в ту же секунду — томно дышат, ерзают бедрами, а волосы всё липнут к мокрому лицу.       Альбедо ощущает, что тает. Вся его ледяная сущность тает и течёт под горячим напором Скарамуччи, под жаром его пламенной души. Бедо весь обмяк. Слишком хорошо, слишком необычно, слишком неправильно! Но эта "неправильность" заводит и это пугает. Он всхлипывает и трясётся, хватаясь за предплечье парня, когда тот снова в его шею дышит, проводя влажным языком по его татуировке. Но не целует. Всё-таки "правда или действие" — это кодекс, закон.       Скарамучча подхватывает Альбедо под поясницей, крепко пальцами сжимает и тазом интенсивнее двигает. От этого трения сносит крышу. Альбедо томно смотрит туда, где соединяются их тела. Это так близко... Под определённым углом и правда может показаться, будто Скарамучча его сейчас трахает, а не просто трется. Хотя даже это "просто" уже перебор, это уже слишком!       — Ска-ар... — на выдохе произносит Альбедо. Так горячо. Так желанно. — Это... мх... это сумасшествие...       — Бед... — а Скарамучча всё интенсивность набирает, вжимаясь бедрами между разведенных ног Альбедо. — Если бы ты знал... Как я тебя сейчас хочу...       — Скар...       — Ты мне очень нравишься. Как мужчина.       Альбедо уже, кажется, окончательно поплыл, не осознавая, это реальность, или его галлюцинации. А еще он чувствовал твёрдый член Скарамуччи между своих ног и... О, боже, он невыносимый. Или невыносимо божественный. Но с приближением оргазма его тело тряслось не только от возбуждения. Он чувствовал, как теряет контроль. Как накатывает новая волна чувства, которое должно было остаться за дверью.       Пожалуйста, нет.       Они продолжали беспорядочно касаться друг друга, не зная, на чём остановиться, и прижиматься, ощущая, как скользят их тела от того, как они взмокли. Скарамучча убирает волосы с мокрого лба Альбедо, тот же закидывает ноги на его талию и Скар, обхватив оба члена, принялся в свою руку вместе с Бедо толкаться.       Они не целуются — все помнят про правило. Но между их лицами буквально пару миллиметров, пока они дышали рот в рот и еле касались губами.       — Ска-скар!.. Архонты, постой... — кое-как слепливает беспорядочные буквы в пару слов Альбедо. — Остановись.       — Что такое? — единственное, что он может сделать — прислушаться. Но что случилось? Ему не нравится? Скар испуганно хватается взглядом за лицо Альбедо, на котором удовольствие резко сменилось гримасой ужаса. — Что-то не так? Потише? Помедленнее?       — Я боюсь.       Боится?.. Это то, чего Скарамучча уж точно не ожидал услышать.       — Но чего именно?..       — Я... я почти всё...       — Почти всё?       — Да, я сейчас... Ну, того... — с каждым словом становился всё тише он, пока под конец предложение не превратилось в несвязный набор звуков, из которого можно было разобрать только одно: — ...кончу.       Райден пару раз проморгался, снова прокрутив его слова. Снова взглянув в его глаза. Снова обработав сказанное. Он боится...       — Ты боишься кончать? — прямо в лоб летят слова Скарамуччи, от чего Альбедо только ёжится, вдавливает голову в плечи, шипит от того, как мерзко и по-дурацки это звучит.       — Ну, ну вроде того...       — И ты никогда этого не делал?       — Ну, что сразу "никогда"? — стыдливо мямлит Крайдепринц, но тут же продолжает. — Ладно, никогда.       Получается, даже когда они впервые оказались в постели, даже когда Альбедо познавал границы своей сексуальности, и в любой другой момент он просто не позволял себе закончить начатое.       — Но почему?       — Тотальная потеря контроля во время оргазма пугает... сильно...       Снова эта вечно идущая за ручку пара в виде Альбедо и "Я-должен-держать-всё-под-контролем". Скарамучча уже давно заметил, как это важно для него. Как сильно это проявляется в его жизни, начиная от внешнего вида, заканчивая... Ладно, этот список не кончался — его можно продолжать бесконечно.       — А что тебе нужно сейчас контролировать?       — Я, наверное, выгляжу ужасно... И лицо у меня странное... И говорю я глупые вещи...       — Альбедо, — Скарамучча ласково берет его лицо в свои руки. — Это самая горячая вещь в мире. И ты, и всё, что сейчас происходит.       — Но...       — Никаких "но", — и вдруг Скара его целует. Всё-таки нарушает кодекс. Идёт наперекор. Какое же наказание последует за этим? — Во время секса люди и правда выглядят нелепо, если так посмотреть. Не думаешь?       И целует снова. Улыбается в поцелуй, когда Альбедо всё-таки выдыхает в его губы, и обхватывает заднюю часть шеи, прижимаясь крепче.       — Правда... — выдыхая, произносит Альбедо. — Тебе точно было нормально? Ну, то есть вкус странный не был? А запах?       — Если ты про момент, когда твой член был у меня во рту, то мне не до этих мыслей как-то было.       — Фу, ты мерзкий, — бьет его подушкой Альбедо, на что они оба смеются, со всей нежностью глядя друг другу в глаза.       — От мерзкого слышу, — и Райден глупо-глупо улыбается. Всё-таки то, что между ними происходит — до безобразия правильно. Удивительно... — Подумай об этом, как о творчестве. Когда ты рисуешь, ты не думаешь, как глупо выглядит твоё лицо в этот момент.       — Как же хочется взять тебя прямо сейчас.       — Ты как-то слишком быстро смирился!       Таких людей считают грязными. Принять свою истинную натуру — не легко. Они оба это понимали. Но Альбедо, не смотря на всю свою осознанность и количество информации, которую он успел впитать, всё еще не мог принять. До этих пор...       Он вновь целует Скарамуччу. Снова и снова. Снова и снова. И кто решил, что это неправильно? Всё будто только сейчас наконец встало на свои места.       — На этот раз мы всё так не оставим, — Райден вновь подхватывает его за бедра, потихоньку возобновляя трение. — Я покажу тебе, что в чувствах нет ничего безобразного. Как мне когда-то показал ты... Можно?       — Ты еще спрашиваешь?.. — Альбедо выдыхает, ощущая новый прилив возбуждения, которое всё время было с ним, не думая отступать.       Страх не исчезнет сразу. Сомнения тоже. Но вместе с этим, рядом с ним будет он, показывая, какими чувства могут быть, и доказывая своими ответными действиями то, что его готовы принять таким, какой он есть. Вот что по-настоящему правильно... Альбедо еще предстоит свыкнуться с этим. И Скарамучче... ему тоже придётся привыкнуть к этой новой реальности.       В конце концов... Альбедо выбрал его. И Скарамучча ему действительно нравится. Нравится ведь?       — Бед... — слышится такое родное вперемешку с тяжелыми вздохами. — Я тебе нравлюсь?       — Скар... — Альбедо заключает его в объятия, когда он касается носом его шеи. Скарамучча... Такой откровенный и открытый. Душой и телом. Всем сердцем. Таким обнажённым сердцем, где-то в районе разорванной груди. — Нравишься... Красивое слово... Простое... Но не то.       — А какое "то"? — Райден облизывает сухие губы, и, когда он поднимает взгляд, Крайдепринц замечает, как дрожат его зрачки. Дрожат ресницы. Дрожит тело. Поначалу Альбедо показалось, что тот его дразнит, провоцирует, но глаза говорили о другом.       — Мне нравится много вещей, — продолжает Альбедо, убирая влажные волосы с лица Скарамуччи. — Мне нравится ягодный чай.       — Химозный ягодный чай... — кривится Скар, на этот раз точно передразнивая.       — Химозный ягодный чай... — тепло улыбается Альбедо, кладя руки на талию Скара. — А что нравится тебе?       Нравится... Скарамучча так привык обращать внимание на совсем не те вещи, что ему скорее было проще сказать, что ему не нравится. А такого в Тейвате было много... Так проще. Так же просто, как обманывать, вместо того, чтобы с мучительной болью вырывать и так горькую правду из рук монстров из самых глубин души.       "Нравится" и правда простое слово. Слишком простое. Но даже оно вызывало у Скарамуччи трудности. Что же тогда говорить о "любить"? Если бы всё, что вмещало в себя это слово, не помещалось в человеке напротив, то вопросов было бы еще больше... Не смотря на то, что и сейчас их было предостаточно.       Я не хочу, чтобы эти котята остались у нас.       Я не хочу видеть тебя по утрам на кухне, готовящим завтрак.       Я не люблю думать о том, как мы целуемся перед сном.       Я никогда не представляю, как ты ругаешь меня за очередную выкуренную сигарету.       Я не скучаю, когда ты исчезаешь из моего поля зрения.              — Мне нравится лгать.       — Почему же?       — Так проще.       Дождь всё так же отплясывал по крышам домов, а сердца — по грудным клеткам двух юношей. Оба возбужденно-испуганные, нежно-доверяющие, осторожно-привязанные. В душах — творческий беспорядок, точно на палитре, когда художник работает над картиной, эмоции — словно это театральная постановка. Не преувеличенные, но бурно-яркие, сильно-искрящие, словно для того, чтобы даже зрители с последних рядов могли их разглядеть. Ощутить. Понять.       — Скарамучча, — звучит твёрдый и решительный голос. — Правда или действие?       — Действие, — совершенно предсказуемо отвечает Скар.       — Солги мне. Солги мне в последний раз...

...Я хочу, чтобы у нас осталась только правда.

      — И действие? — ухмыляется он.       — И действие, — чуть растягивает уголки губ Альбедо. — Специально для тебя.       За это время мир Скарамуччи успел кучу раз перевернуться вверх дном. Многое изменилось и будет меняться. Но пускай одна вещь останется неизменной...       — Я тебя не люблю.       ...правда, которая затаилась глубоко-глубоко, но в ту же секунду оказалась в бережных руках Альбедо.       Его глаза, что расширились настолько, что смогли бы вместить в себя мировой океан, искрились и волнами сбивали Скарамуччу с ног, затаскивая в глубокие воды. Сейчас они оба падали вниз. Познав такие высóты, больше ничего не страшно...       Скарамуччу завлекают в очередной поцелуй — глубокий и влажный — и он чувствует между ног чужую руку. Скара до сих пор желает его, и он сам теперь самый желанный.       Вау...       Альбедо двигает рукой всё быстрее и быстрее, а Скарамучча вместе с ним. Всё бурлит и искрится, горит и взрывается. Дышать становится всё труднее, будто воздух обжигает грудь, а говорить — уже невозможно; каждое слово растворилось бы в жаре между ними. Ноги дрожат, как после яростного, сошедшего с ритма танца двух переплетённых тел, а их голоса остаются приглушёнными — сдержанными, но дрожащими от переполняющего чувства.       И напряжение, растянутое до предела, вдруг оборвалось. В тот же миг их накрыла одна и та же волна — резкая, обжигающая, до онемения пальцев. Тепло накрыло обоих одновременно, пробежав по телу волной. Мир вспыхнул белым светом и затих, оставив после себя тихое, дрожащее дыхание.       За окном прогремел гром. А оба парня замерли, будто удар молнии прошёл сквозь них двоих разом, лишая сил и оставляя только дрожащий выдох.       Альбедо падает на подушку, а Скара — на его тяжело вздымающуюся грудь. Первый поднимает руку и замечает, как белая жидкость на коже поблёскивает в мягком свете единственного ночника на тумбочке. Он это сделал.       — Бед? — поднимает голову Скар, а заметив, чем тот занимается, вновь ощущает, как щеки предательски розовеют. — Ты че это?       — Теперь всегда так хочу.       — Блять, Бед, — ткнул он подушку в его довольное лицо. — С тобой непонятно: ты у нас мальчик-паинька или извращенец?       — Одно другому не мешает? — улыбается он, наблюдая за тем, как Скар достаёт из той же тумбочки салфетки и принимается вытирать ими свои пальцы — весь обмякший и смущенный.       Сейчас больше ничего не имело значения. Атмосферное давление и ярые ветра где-то над облаками сменились чувством свободного падения. Скарамучча уже ощущал подобное: колючий холодный воздух, что больно бьет в спину, и сердце, — оно всё-таки есть — что готово соприкоснуться с твердой почвой раньше, чем тело. Но это падение не убило его. Ноги коснулись мягкой травы — почти невесомо, а за спиной оказался раскрытый парашют.       Альбедо закрывает глаза и боится открыть вновь, но размыкая веки, вместо пугающей тьмы и пущи монстров видит свет — яркий, слегка пощипывающий роговицу. А рядом он. Они больше не одни. Страшно ли? Нет. Страшно-волнующе. Но по крайней мере под ногами мягкая почва, а над головой — чистое небо.       Однажды Альбедо кинулся в объятия неизвестности — и не пожалел. Сейчас он окончательно убедился в этом.       Сегодня Скарамучча солгал. В последний раз. Ему ещё предстоит узнать, пожалеет ли он.       — Скар.       — М?       — Правда или действие.       — Правда.       Сердца обоих замерли: у Альбедо — из-за услышанного, а у Скара — из-за того, что он смог.       — Блин. Я надеялся на действие, чтобы в душ с тобой сходить.       — Блять, Альбедо Крайдепринц, — Райден хватает Крайдепринца за лицо так, что ладонь сжала его щеки, и губы непроизвольно вытянулись вперёд. — Невыносимый.       Глаза Альбедо хитро прищуриваются — улыбается. Точнее, хотел бы. Это было приятно осознавать…       — Пфовти…       — Дурачьё ты. Моя мама всё ещё здесь, и объяснять ей, кто кому спинку тёр, я не хочу. Она, конечно, не спросит, но не хочется, чтобы она чего надумала.       Голубые глаза опускаются “в пол”. Он и так помнит — хоть и позволил своему разуму затуманиться и событиям течь, как есть, создавая разрушающий платину хаос. Но последствия неизбежны. Пора снова брать себя в руки, пока не случилось необратимое.       Время от времени он вспоминал её, без стука входящую в комнату, потому что и стучать по чему не было — двери напрочь отсутствовали. Думать над словами Скарамуччи было как минимум… странно. Не спросит? Неужели есть мамы, у которых нет жизненной необходимости знать всё на свете? Оно и понятно, но всё ещё удивительно.       — Но в душ нам и правда надо, — подводит итог он, окинув Альбедо взглядом — всё ещё оголенного и, кажется, даже внезапно смутившегося от того, как по нему пробежались васильковыми глазами. — Ты первый.       — Почему я?       — Курить хочу.       — Эх, ты.       — Эх, я.       Скарамучча тянется за брюками, достаёт оттуда заветную упаковку с такой нужной ему сейчас вещью и с сигаретой в губах пытается нащупать зажигалку, но её не было ни в брюках, ни в кожанке. Альбедо же аккуратно встаёт с кровати, поднимая с пола вещи и параллельно прикрываясь ими, заодно понемножку приводя всё в порядок.       — Зажигалку ищешь?       — Выпала где-то, зараза. У тебя есть?       — Только спички.       Внутри что-то щёлкнуло, холодное и знакомое одновременно. Плечо слегка дернулось, словно где-то внутри нажался невидимый рычажок, и сердце на мгновение ускорило ритм. Он машинально сжал одежду в руках крепче, не в силах отвести взгляд.       — Не пойдёт? — чуть приподнял брови Альбедо, так и не дождавшись от него ответа.       — А, нет, пойдет, — проморгался Скарамучча и взял у того из рук коробок. — Голова что-то раскалывается... Спать пора.       — А... Я, это... — замешкался Альбедо, вспомнив о том, что так и не придумал, что ему делать дальше.       — Ляжешь со мной.       — Но.       — У меня достаточно места, а в комнату никто не зайдет. Так лучше?       Альбедо задумчиво опустил глаза в пол, переминаясь с ноги на ногу. Звучало... хорошо. Хорошо и безопасно.       — Да... Вполне, — он кивнул, провожая Скарамуччу взглядом. Вернулся тот уже с полотенцем, футболкой с Хацуне Мику и шортами, аккуратно передавая всё добро Альбедо.       — Держи. Топай тихо, — наставляет. — у матери сон чуткий.

***

      Тишина после душа была почти оглушающей — тёплой, вязкой, такой, что в ней хотелось раствориться. Капли ещё скатывались по коже, собираясь в тонкие дорожки, и пар не спешил улетучиваться — оба оказались фанатами настолько горячей воды, что этой температурой можно было либо пытать, либо подготавливать к геенне огненной.       Вернувшись, Скарамучча уронил своё тело на кровать рядом с Альбедо. Волосы ещё влажные, тёмные пряди прилипли к вискам. На коже — рассеянное тепло, будто душ смыл не только грязь, но и остатки дневного напряжения. Нет, даже не дневного — всего, что копилось в нём долгое время.       Они лежали вплотную, но каждый был занят думами в собственных головах — Скарамучча уж точно потому что внимание Бедо сейчас было приковано к кошечке Мишель, которую всё же пришлось впустить, иначе пришлось бы слушать незапланированный концерт за дверью.       За окном дождь, кажется, иссяк. Только редкие капли ещё пробегались по стеклу. Сквозь приоткрытую форточку тянуло прохладой, которая приятно смешивалась с их свежим теплом. Но гармония эта продлилась не долго — за дверью послышался целый кошачий оркестр. Теперь они лежали на кровати все вместе: кошачая семья и их непутевые папы.       Скарамучча медленно выдохнул, а Альбедо смотрел в потолок, но боковым зрением следил за ним. За тем, как вздымается его грудь, за тем, как один из котят играл с его рукой и почему-то решил попробовать на вкус одну из его татуировок, проходя по ней шершавым языком.       На секунду показалось, что эта комната — единственное тёплое место в мире.       — Тепло, — тихо произнёс Скарамучча, поворачиваясь на бок и обнимая подушку.       Альбедо ответил так же тихо, но в его голосе была та едва уловимая улыбка:       — Угу… тепло.       И этого было достаточно, чтобы ночь стала мягче.