Т/И и её гарем😘

      Вечерний звон золотых колоколов всегда возвещал о возвращении воинских дружин в гномье королевство Эребор. Подгорный народ всегда встречал своих защитников и их предводителя Двалина, ведущего своих воинов на защиту Родины, чья решимость была твёрже адаманта, а дух несгибаем, как корни гор. Он шёл впереди, угрюмый и немногословный, и лишь ты одна знала, что скрывается за этой суровой личиной. Для других он был скалой, оплотом; для тебя — очагом, чьё тепло согревало даже в самые долгие ночи. «Ты меня таким сделала», — говаривал он порой, и в его словах звучала неприкрытая правда.       Безусловно, между вами бывали и ссоры, и размолвки, но за ними следовало примирение настолько страстное, что дух захватывало. И ночи ваши часто оглашались столь бурными звуками, что соседи ворчали, но завидовали украдкой. Бывало, Двалин покидал Гору на долгие недели, и тогда лишь память о его прикосновениях и твои собственные пальцы скрашивали одиночество. И вот снова — месяц разлуки по велению Торина, месяц тишины и тоски. Но сегодня колокола возвестили его возвращение, и сердце забилось в предвкушении ночи, когда все слова станут излишни, когда вы покажете, как сильно скучали друг по другу!       Ты стояла в толпе и глазами находила его среди воинов — грузного, закованного в сталь, с секирой за спиной. Он тоже искал тебя взглядом сквозь чад факелов и ликующие возгласы. И когда взоры встретились, в глубине его тёмных глаз, что обычно смотрели из-под насупленных бровей, вспыхнула искра — тёплая, живая, предназначенная лишь тебе. Он приблизился, и тяжёлый кивок его головы был красноречивее любых клятв. Большего он позволить себе здесь не мог. Но ты понимала без слов. Впрочем, тебе и этого было достаточно, ведь ты точно знала: когда Двалин придёт в ваши покои, он сделает всё, чего не мог при этой встрече.       — Через час, — бросил он так, чтобы только ты расслышала, и тронулся дальше, оставляя за спиной вздохи тех, кто всё ещё не мог смириться, что его сердце навеки занято.       Ты кивнула и направилась в покои готовиться. Каждая деталь имела значение: аромат масел, шёпот шёлков, чистота кожи, отливающей в свете ламп мягким сиянием драгоценного камня. Ты хотела, чтобы он вновь увидел в тебе не просто супругу, а сокровище, ради которого стоит сражаться и возвращаться.       И вот он вошёл — уже без доспехов, в простом камзоле; от него пахло дорогой, дымом и табаком. Он остановился у порога, и взгляд его, медленный и тяжёлый, окутал тебя с ног до головы.       — Ты превосходна, — прошептал он хрипло, подойдя к тебе, и его руки, шершавые и сильные, легли на твою талию, пока ты поправляла прядь волос у зеркала. — Но это… лишнее.       Одним уверенным движением лямки ночной рубашки соскользнули, и ткань, словно туман, осела на пол. Он смотрел на твоё отражение, и в его глазах пылал огонь глубин. Грубые ладони легли на бёдра, сжимая упругие мускулы, а губы, спрятанные в бороде, коснулись твоего плеча, оставляя влажный, горячий след. Ты зажмурилась, издав сдавленный вздох.       — Громче, — потребовал он, и его пальцы, владеющие и топором, и струнами, нашли потаенную нежность, уже готовую к нему. Волна жара прокатилась по телу, заставив согнуться колени и вырвать из груди стон — долгий, глубокий, неудержимый.       Двалин подхватил тебя под рёбра, всё ещё продолжая проводить толстыми пальцами по сочащейся промежности, и его низкий голос пророкотал у самого уха, сопровождаясь лёгким укусом мочки:       — Неужели так томилась?       — Как в пустоте без света, — успела ты прошептать, чувствуя, как твоя спина прижимается к его мощной груди, а за спиной ты ощущала твёрдый, влажный жар, пробивавшийся сквозь ткань его одежд.       Это неравенство в облачении терпеть более было нельзя. Глядя в его глаза через зеркало, ты отвела руки назад, нашла застёжки и освободила его. Его член, тяжёлый и горячий, заполнил ладонь. Ты сжала его, и в ответ из его груди вырвался сдавленный, хриплый стон. Его руки резко поднялись вверх и сжали округлые груди, перебирая между пальцами затвердевшие соски. И тут же мир перевернулся. Он наклонил тебя вперёд, крепко держа за бёдра. — Смотри, — прохрипел он, и взгляд в зеркале стал пламенным и властным. — Смотри и помни, чья ты.       Он вошёл — не медленно, не испытывая, а сразу, на всю глубину, будто заявляя свои права на самое сокровенное. Ритм был задан с первых движений — неистовый, как битва, глубокий, как рудники. Каждый толчок был клятвой, каждое касание — знакомством заново. Камень стен, казалось, вторил стуку ваших сердец, а в отблесках света ты видела в зеркале своё лицо — залитое страстью, отдавшееся ей полностью, — и его лицо над твоим плечом, суровое и преображённое любовью.       Ритм его движений был подобен глубинному гулу горных недр — неумолимый, властный, всепоглощающий. Каждый толчок заставлял твоё тело петь натянутой струной, а дыхание срываться с губ прерывистыми, влажными вздохами. Его руки, твёрдые, как гранит, держали тебя за бёдра, помогая встречать каждый удар, каждый проникновенный толчок.       — Двалин… — вырвалось у тебя, больше стон, чем имя.       — Молчи, — прорычал он, но в голосе не было гнева, лишь густая, тёмная страсть. — Смотри.       Твой взгляд, затуманенный, снова прилип к зеркалу. Ты видела, как его могучая фигура, покрытая шрамами и прожилками мускулов, напряжённо двигалась; как твоё собственное тело, гибкое и сияющее, отзывалось на каждое его движение мелкой дрожью. Видела, как его борода, седая от пыли дорог, скользит по твоей обнажённой спине, и как его глаза, горящие в полутьме, не отрывались от твоего отражения. В этом взгляде была не только похоть, но и какое-то яростное, безоговорочное признание. Признание твоей силы, твоего владычества над ним в этой тихой комнате, так далёкой от поля боя.       Одна из его рук отпустила твоё бедро и обвила твою грудь, прижимая тебя к его каменной груди ещё сильнее. Другая рука скользнула вниз, туда, где ваши тела сливались воедино, и палец вновь нашёл набухшее, чувствительное сплетение.       — Вот… — прошептал он прямо в твоё ухо, и его низкий голос вибрировал у тебя в костях. — Вот где все твое нутро, жена моя. И я достану его.       Его прикосновение было точным и безжалостным. Волна удовольствия, острая и ослепительная, прокатилась по твоим жилам, заставив тело выгнуться в немом крике. Мир сузился до точки жара и давления в самой глубине, до его стона, прорвавшегося сквозь стиснутые зубы.       Ритм его движений сбился, стал хаотичным, глубинным, будто сама земля содрогалась. Ты чувствовала, как его тело напрягается до предела, как дрожь пробегает по его мощным рукам. Он впился зубами в твоё плечо — не кусая, но держа, якорясь в тебе, как в единственной реальности.       И тогда всё взорвалось.       Твоё собственное наслаждение нахлынуло не огненной рекой, а сокрушительным обвалом, будто рухнула заветная скала, открывая сокровищницу света. Ты крикнула, и крик был подхвачен и заглушен его рыком — диким, победным, первобытным. Он вогнал себя в тебя в последний, бесконечный раз, и ты почувствовала, как его жар заполняет тебя, сливаясь с твоими собственными судорогами наслаждения.       Наступила тишина, нарушаемая только громким, тяжёлым дыханием. Он не отпускал тебя сразу, тяжело опираясь на твою спину; его вес давил, но это было благословенное, желанное бремя. Постепенно дрожь в его руках утихла. Он медленно, очень медленно вышел из тебя, и его ладони мягко провели по твоим бокам, будто проверяя, цела ли его драгоценность.       Ты едва стояла на ногах, колени подкашивались. Чувствуя это, Двалин, не говоря ни слова, обернул тебя в свои объятия и отнёс к широкому ложу, застеленному мехами. Он опустил тебя на мягкость, а сам рухнул рядом, тяжело дыша.       Долгое время вы просто лежали, слушая, как бьются ваши сердца — сначала бешено, потом всё спокойнее и синхроннее. Потом он повернулся на бок, и его рука легла на твой живот, грубоватым большим пальцем проводя по влажной коже.       — Месяц, — произнёс он наконец, и голос его был похож на перекат далёкого грома, ставшего тихим. — Месяц я слышал этот звон в ушах. Не колоколов. Твой стон. Твой смех, — он поднял на тебя глаза. В них не осталось ни ярости, ни бури. Только усталая, бездонная нежность и глубокое, глубокое удовлетворение. — Больше я не уеду надолго, — заявил он, и это прозвучало не как обещание, а как приговор, высеченный в камне. — Торин может искать другого командира для дальних вылазок.       Ты улыбнулась, слабо подняв руку, чтобы коснуться его щеки, пряди волос, смешавшихся с бородой. — Он рассердится. — Пусть, — фыркнул Двалин, прижимаясь лицом к твоей ладони. Его губы оставили на ней сухой, тёплый поцелуй. — У него нет того, что есть у меня. А значит, он не поймёт.       Он потянул тебя ближе, устроившись так, чтобы твоя голова лежала на его мощном плече, а его дыхание ласкало твой лоб. За дверью, в тёмных коридорах Эребора, шла своя жизнь — важная, суровая, полная дел. Но здесь, в этой комнате, пахнущей кожей, сексом и покоем, царил мир, выкованный из пламени. Мир одного гнома и его сердца, нашедшего приют. И скоро его ровное, тяжёлое дыхание перешло в тихое посапывание, а твои веки сами собой сомкнулись в первой за месяц спокойной, безмятежной дремоте под надёжной охраной его руки, всё ещё лежавшей на тебе, будто величайшее сокровище, которое он когда-либо отвоюет и защитит.       — С возвращением… ты наконец-то дома.