Побеждай, а проигрыши я возьму на себя

Саундтреки к главе:

Lucy Daydream — Monsters

Black and White — Mushmellow

Are You All Good — Breathe.

      Гермиона прикрывает глаза. Вокруг тишина, в её голове — беспорядок. Шум, неразбериха и мужчина напротив.       Незнакомый. Нечитаемый.       И ей так чертовски сильно хочется вылететь из кабинета Министра, что она уже слышит хлопнувшую в мыслях тяжёлую дверь.       — Нет, — на удивление твёрдо, чего не скажешь о земле под её ногами.       На языке всё ещё чувствуется вкус лечебных зелий, цветными разводами растекающихся по глубокой луже, в которую её толкнули несколько дней назад. Поднесёшь спичку — и бензин вспыхнет, пока она будет захлёбываться собственным поражением в тумане успокоительных. Повезёт, если притупленные эмоции выйдут на свет раньше, чем Гермиона сможет понять, кого к ней пытаются приставить.       На данный момент вся информация, которой она владеет, лишь имя. И ей это не нравится.       — Это вынужденная мера, мисс Грейнджер, — Кингсли кажется слишком спокойным.       Она вдыхает терпкий, слишком душный воздух. Вспоминает, что возможность дышать в её случае — уже привилегия. Отодвигает эмоции назад, заменяя их привычным расчётом.       Ну, почти.       Никто не имеет права распоряжаться её свободой, но есть ли смысл в её пыле, если решает всегда только трезвость?       Внимание Гермионы снова возвращается к человеку, стоящему по правую руку от Министра. От него несёт смертельным холодом. Не была бы она так горда — отвела бы взгляд от греха подальше.       Но Грейнджер не выходит из игры. Просто не умеет. И теперь она разглядывает его по-настоящему. Бесстыдно и развязно. Так, как умеет лучше всего.       Плечи Драко Малфоя обхватывают кожаные ремни. Она уводит взгляд ниже, замечая две палочки, выглядывающие из кобуры, прикреплённой к портупее. Возвращается к его лицу и видит… ничего. Он даже не смотрит на неё.       Чёрт возьми.       Трезвость — вот что ей нужно. Но третий человек в комнате лишает её даже малейшей возможности прийти в себя. Легче думать о седативном эффекте зелий из Мунго, нежели о том, что кто-то лишь одним своим молчаливым присутствием рушит её иллюзию собранности.       — Почему вы считаете, что это хорошая идея? — сменив тактику, спрашивает Гермиона и подходит ближе. — Насколько вы уверены в ней?       Она берёт чёрную папку со стола. Переговоры — один из методов альтернативного урегулирования споров — её новая попытка найти компромисс. В этом Грейнджер всегда была одной из лучших, но сложно переубедить в чём-то человека, который в политике дольше, чем она живёт на свете.       В жёсткой обложке досье, как она и предполагала. Кингсли следит за её действиями с тем же непоколебимым видом, даже не пытаясь остановить.       — Вы хотите знать, насколько я уверен в мистере Малфое?       Она листает страницы. Пробегает по строчкам глазами, цепляясь за сухие факты. Захлопывает папку, внутренне ликуя.       — Да, Министр. Это именно то, что я хочу знать. Насколько вы можете быть уверены в окклюменте? Предположим, — она делает ещё несколько шагов вокруг стола, — Мистер Малфой будет не восприимчив к сыворотке правды. Что тогда?       — Если вы ставите под сомнения мои решения…       — При всём уважении, Министр, я делаю это только потому, что ваша попытка обеспечить мою безопасность может подвергнуть меня ещё большей опасности. Мне не нужно сопровождение.       Кингсли прищуривается. Она бы нашла этот жест более суровым, если бы не обратила внимание на то, как уголок губ Малфоя дёрнулся с её словами.       — Следите за своим тоном, мисс Грейнджер, — Министр выпрямляется, не сводя с неё глаз. — Вы не ребёнок, чтобы иметь «сопровождение». Но ввиду последних событий охрана — это меньшее, что я должен обеспечить для вас.       Она набирает в лёгкие воздух, чтобы возразить, но тут же замолкает, когда Кингсли почти незаметно повышает тон:       — Мистер Малфой — квалифицированный специалист по защите должностных лиц. Я доверяю ему, как и знаю о его способностях в области инвазивной магии. Недавнее покушение на вашу жизнь поставило под сомнение авторитет правительства, и, пока преступники не будут пойманы, вы будете беспрекословно следовать моим приказам. Это понятно?       Гермиона стискивает зубы от разочарования. Ей не нужен телохранитель. Ей нужно лишь переждать шумиху, не вызвав при этом нового волнения.       Возможно, через какое-то короткое время всё наладится, и тогда… И тогда она забудет последнюю неделю, как страшный сон. Или этот мужчина, больше похожий на наёмного убийцу, чем на того, кто встанет между ней и несущимся в её сторону проклятьем, подорвёт доверие Министра. Этот вариант на долю секунды кажется ей предпочтительнее.       Если несколькими минутами ранее она хотела встретить его взгляд, то сейчас Гермиона сомневается в этом своём порыве.       Нет. Ей бы не хотелось.       — Да, сэр, — так спокойно, как только можно в данной ситуации.       «Отпусти это», — мысленно повторяет себе, прикусывая язык. Ей пора бы научиться усмирять свой характер в такие моменты. Больше, чем недавнее плачевное происшествие, её может выставить уязвимой только несдержанность.       Кингсли кивает, жестом давая Малфою знак.       Она не спускает с него глаз, когда человек, который на неопределённое время станет её тенью, подходит ближе. Малфой останавливается за её спиной, протянув руку. Перед её глазами свисает тонкая серебряная цепочка, выпущенная из его ладони.       — Мне нужно надеть это на тебя, — прямо над ухом. Так небрежно, что аж во рту сохнет от желания использовать уже собственные вербальные навыки.       О, Гермиона бы превзошла его. Был бы только повод.       Она смотрит на Кингсли, убеждаясь в том, что он всё ещё не забыл о её несогласии с таким решением. Это не её воля.       — Тебе не нужно моё разрешение.       Малфой хмыкает и перекидывает её волосы через плечо, когда понимает, что она не пойдёт на уступки.       — Да, не нужно.       Кожу на шее обжигает холодом металла, но Грейнджер уверена, что, будь это его руки на ней, а не крошечные плетёные звенья, температура была бы ниже.       Малфой невесомо касается палочкой цепочки между её грудей и ведёт рукой к своему запястью, вычерчивая руну на браслете. Она знает, как работают такого рода аксессуары. Более того, Гермиона чувствует это сейчас. Теперь Малфой будет круглосуточно в курсе её местоположения и…       Удар.       Удар.       Глубокий вдох и жар, на мгновение кольнувший грудь.       … И сможет отслеживать частоту её сердечного ритма, предвидя опасные для жизни ситуации.       Недавно Гермиона восхищалась этой разработкой, но вряд ли продолжила бы это дело, зная, что когда-то уже её собственное сердце будет биться для кого-то настолько чужого.       — Считайте, что теперь это ваша работа — оставаться в живых до конца расследования, — Кингсли дожидается тяжёлого кивка, прежде чем осчастливить её тем же.       Повернувшись на каблуках к выходу, Грейнджер видит его. Запрокидывает голову и тут же ощущает, как шею берёт спазмом. Почти душит его высотой и невозможностью заглянуть в серебристые глаза так, как ей бы очень того не хотелось. Но иногда мы делаем то, чего не желаем, ведомые одним единственным бессознательным стремлением — любопытством.       И тогда, в момент, когда она понимает, что поддалась своему внутреннему «я», Малфой опускает взгляд. Впервые смотрит на неё, приковывая к себе. Не так, как сделал это мгновением назад, связав их магией, а по-настоящему.       Его губы слегка, совсем чуть-чуть, растягиваются в намёке на ухмылку.       — Тебе не нужно моё разрешение, чтобы выйти из кабинета, Грейнджер, знаешь? — произносит так, что слышит только она. Тянет слова, будто без этого её губы не приоткрылись бы от отсутствия всяких формальностей.       Гермиона склоняет голову набок. Закрывает рот, прикусывая щёку. Опускает глаза к его ботинкам и ведёт вверх, медленно возвращаясь к острым чертам лица.       Это не анализ, а всего лишь игра. Совокупность жестов, которая бы заставила смутиться кого угодно, но, очевидно, не Малфоя. Но он не произносит ни слова, позволяя ей выйти за дверь победителем.       И тогда она думает, что, возможно, он тоже поддался ей.

***

      3 месяца спустя:       Другие скажут, что он поглощён новостями, скользя взглядом по страницам «Пророка». Они скажут, что видят его на одном и том же месте ежедневно. Некоторые даже смогут с точностью повторить его заказ — простой чёрный кофе. Слишком горячий для нормального человека, но Малфой никогда и не казался ей таким.       Другие подумают, что он очень занят. Они не станут пытаться заговорить с ним по объективным причинам. И только Гермиона прекрасно знает, что всё его пристальное внимание приковано исключительно к её персоне.       Каждую проходящую минуту.       Она крутит между пальцами серебряную цепочку, не сводя с него взгляда.       Малфой мог казаться занятым, но никто в кафе Министерства не смог бы сказать, из какого он отдела. Прошло три месяца, но ни один её коллега даже не задумался об этом.       Разочарование? Скорее, подтверждение его профессионализма.       Он перелистывает страницу. Отгибает хрустящие развороты. Тянется к чашке со свежим кофе и устремляет взгляд к ней. Недостаточно долгий для того, чтобы тот показался преднамеренным, но достаточно впечатляющий, чтобы Гермиона знала о его осведомлённости в том, что её глаза выжигают в нём дыру.       Она почти не слушает Джинни, будучи сосредоточенной на биении собственного сердца в этот момент. Цепочка холодит пальцы, впиваясь в кожу от натяжения.       Один удар.       Джинни смотрит на неё с усталостью в глазах. Такой очевидной, что Гермионе хочется прижать её к себе и шептать слова извинений до тех пор, пока не потеряет их смысл. Такое удушающее, печальное проявление слабости.       Второй удар.       Она говорит об Аврорате. О Гарри. И о том, что почти не видит его.       Третий удар.       — И… Вчера я проверяла почту…       Её сердце на миг замирает, а потом начинает колотиться сильнее. Она выпрямляется, уставившись на Джинни с отчётливым беспокойством. Всё остальное мгновенно отходит на второй план. Дрожащая рука задевает чашку с кофе, и та с неприятным звуком пошатывается на месте, оставляя на салфетке несколько пролитых капель.       Письмо.       Вот что это было.       Ей даже не требовалось уточнять. Понадобилось лишь одно слово, чтобы земля моментально ушла у Гермионы из-под ног.       — Оно было адресовано Гарри, — Джинни заламывает пальцы и поджимает губы, предпочитая смотреть на кофейные подтёки, нежели на неё. — Там были довольно красочные угрозы, предназначенные ему. Экспертиза показала, что отправитель тот же, что шлёт письма и тебе. Гарри ещё не успел тебе сказать.       Гермиона прикрывает глаза и видит за ними только отражение своего страха и прошлых опасений — близкие люди делают её слишком лёгкой мишенью, и она всё ещё не научилась мириться с этим.       — Они знают, что весь Аврорат подключён к делу о нападении на тебя, — продолжает Джинни. — Даже спустя почти три месяца.       К сожалению, предложенный Гермионой закон о дискриминации маглорождённых, который получил поддержку и в итоге был принят Визенгамотом, не только положил конец многолетней несправедливости, но и вызвал волну ожидаемых протестов.       Люди, род которых на протяжении веков приравнивал маглов к грязи, который верил, что волшебники с нечистой кровью отбирают у них магию, никак не могли смириться с тем, что теперь на законодательном уровне маглорождённые имели право занимать те же должности, что и они. Что теперь маглорождённые дети могли учиться в любой магической школе наравне с чистокровными и полукровками.       Они не могли принять то, что не были лучше. Не были чище и привилегированней. Все их убеждения в один момент были поставлены под сомнения чем-то большим, чем научные статьи и публичные высказывания.       Теперь против них был закон.       А Гермиона была тем, кто предложил, а затем продвинул его, наступив на горло целому сообществу очень влиятельных людей.       Реакция была незамедлительной — спустя неделю после принятия законопроекта несколько мужчин в масках перехватили её у точки аппарации, когда Гермиона возвращалась домой.       Она пролежала в Мунго две недели.       Несмотря на то, что ей удалось отбиться и аппарировать на Гриммо, её задело несколькими проклятиями, одно из которых заставляло её буквально проживать тот вечер снова и снова, пока Грейнджер пребывала в магической коме.       Красные вспышки. Порванная блузка. Удар и рассечённая губа. Ещё вспышки. Снова. Снова. И снова.       Казалось, это длилось целую вечность, пока она не услышала разъярённого Гарри в приёмной больницы сквозь магический сон.       — Мне очень жаль, Джинни, — произносит Гермиона, чувствуя, как её кровь закипает от злости. — Но этого следовало ожидать.       — Ты знаешь, что Гарри не прекратит расследование, как и не допустит нового покушения.       Она роняет руки на стол, изогнув губы в усмешке.       — Мне не нужна ещё большая защита. А пока он усиливает меры предосторожности, размахивая красной тряпкой перед их глазами, это лишь показывает общественности наш страх перед этими ублюдками.       Джинни сводит брови, смотря на неё так, будто видит впервые.       — Тебя чуть не убили, Гермиона.       Удар. Удар. Удар.       Грейнджер втягивает носом воздух, слыша шум сердца в ушах. Несколько смазанных кадров трёхмесячной давности проскальзывают у неё перед глазами, заливая окружающий мир красным.       Она смотрит за плечо Джинни.       Если раньше Малфой оставлял её на периферии зрения, то сейчас его взгляд полностью сосредоточен на ней и окружающей обстановке. Гермиона с уверенностью может сказать, что тонкий чёрный браслет на его руке в данный момент пульсирует, оповещая его о том, что её сердцебиение участилось.       Он сканирует взглядом кафе, постукивая пальцами по столу. Возвращается к ней, когда ничего не находит, и видит, как Грейнджер незаметно качает головой, останавливая его.       — Я прекрасно помню, что произошло три месяца назад, Джинни. Но, как видишь, я справляюсь, — она не знает, кому сейчас нужнее эти слова. В любом случае этот разговор пора заканчивать.       — Так ли это?       Гермиона дарит ей одну из своих дежурных улыбок, обычно предназначающихся для прессы, и надеется, что мышцы лица не выдают её напряжённости. Гипертонус, в котором она находится уже несколько месяцев, даёт о себе знать подёргиванием глаза. На самом деле, это было бы смешно, если бы не было так грустно.       — Мы засиделись, — Грейнджер поднимается, поддевая пальто со спинки стула, и переводит взгляд на подругу. — Всё в порядке, Джинни. Как обычно, можешь передать мои слова Гарри.       Довольно скомканно Джинни прощается с ней, но остаётся сидеть в кафетерии, когда Гермиона выходит за двери.       Она направляется к одному из самых дальних каминов Атриума, сбавляя темп только тогда, когда чувствует почти неосязаемое присутствие рядом с собой.       — Что это было? — Малфой, как всегда, слишком сдержан, чтобы вытащить хоть какую-либо эмоцию для неё из своей напыщенной задницы.       Слава Мерлину, Грейнджер знает, что в списке того, что могло бы покончить с ней раз и навсегда, нет его способности к чтению мыслей.       — Тоже заметил, что кофе сегодня менее отвратителен? Какая жалость, что кто-то из поставщиков Министерства лишил тебя этого непередаваемого ощущения песка на языке…       — Грейнджер.       Гермиона поворачивает голову, поняв, что он остановился и таранит её взглядом. Довольно снисходительным, на её вкус.       О, эту его эмоцию она ловит с особым мастерством.       — Я спрошу ещё один раз, — Малфой делает несколько шагов вперёд и с каждым всё больше возвышается над ней. В его глазах отсвечивает предупреждение. Ещё кое-что, что она может найти там без каких-либо проблем. — Какого чёрта это было?       Была бы на её лице всё ещё вырисована улыбка — та бы сползла. Но Малфой последний человек, о мнении которого она печётся, если оно касается её самой. Он видел её разной — надломленной при их первой встрече. Злой и раздражённой. Он видел её такой, какой не должен был видеть никогда.       И будто ему совершенно не было дела. Каждый грёбаный раз.       Раньше ей это нравилось. Сейчас это лишь причина, по которой её кровь закипает с ещё большим рвением.       — Джинни Поттер нашла письмо с угрозами от того же отправителя, которого разыскивает Аврорат, — говорит правду и усмехается. — Но ты, конечно же, знал об этом.       Его бровь приподнимается на её вполне однозначный выпад.       — Даже если и так, то почему ты думаешь, что я буду делиться с тобой результатами расследования?       Это резонный вопрос. У Малфоя есть доступ к данным, которыми располагает Аврорат, но он не работает с ними напрямую. Если честно, Гермиона понятия не имеет, чем он занят, когда не находится в поле её зрения.       Единственное, что ей известно, — помимо обеспечения её безусловной безопасности, Малфой ведёт частное расследование. Возможно, в той сфере, в которой он работает, у него есть свои рычаги. Так или иначе это означает, что в этой ситуации таковых нет у неё самой, — Малфой не находится в её подчинении.       Что касается Кингсли и Гарри — они рассказывают ей не всё, а если и делают это, — Гермиона получает информацию дозированно.       Будто ей нужна их опека. Будто она не сможет справиться.       — Я не думаю, Малфой, — Гермиона поднимает подбородок, стараясь с хирургической точностью извлечь все эмоции из своих слов. Но отчего-то с каждым разом это становится всё сложнее. — Прошло уже достаточно времени для того, чтобы я перестала делать это.       Его приподнятый уголок губ в этот момент — игра, и он даже не пытается этого скрыть. Только склоняется к ней. Слишком близко. Так, что ещё пару сантиметров, и ей пришлось бы отступить назад.       — Умница.       «Не отводи».       «Не отводи взгляд».       «Ты сможешь».       «Ну давай же, Грейнджер!»       «Где твоя хвалёная гриффиндорская храбрость?»       Гермиона делает шаг назад и заступает в камин, сдаваясь. Она перестаёт мысленно ругать себя только тогда, когда Малфой бросает горсть пороха к их ногам, называя её адрес. И хоть он всё ещё эмоционален как обшарпанный диван в её старой квартире, Гермиона точно знает, что он доволен собой.       Выход из камина ей преграждает его рука, на секунду обвившая её талию. Грейнджер останавливается, закатывая глаза. Очередная мера предосторожности.       Малфой входит в её гостиную первым, накладывая серию обнаруживающих чар.       — Я могла бы сделать это сама.       — Не сомневаюсь, — тянет и снова взмахивает палочкой, проводя дополнительную диагностику.       — И это тоже.       Диагностические чары, как и всегда, отсвечивают синим — цветом безопасности.       — Протокол.       — И всё же.       Малфой ухмыляется, снова разворачиваясь к выходу.       — Спокойной ночи, Грейнджер.       В этот раз он не проверяет её почту, что приводит Гермиону к мысли о том, что, вероятно, он сделал это ещё раньше. Скорее всего, после сегодняшнего инцидента с угрозами в адрес Поттеров Малфой послал сюда людей. Разумно, как и всегда.       Она выдыхает с его уходом и сбрасывает с ног туфли. Это был слишком длинный день. Ей жизненно необходим горячий душ и как минимум шесть часов сна, если позволят ночные кошмары. Но, к сожалению, в тот вечер исполняется только одно её желание, темнотой ночи воскрешая непрошенные воспоминания.       Гермиона проводит раннее утро, буравя взглядом несколько чёрных папок, — вся информация, которая есть у Министерства на Малфоя. Ей не нравится думать, что она выкрала их. Скорее, одолжила в архиве во время обеденного перерыва, когда никого не было поблизости.       И всё же за все эти две недели, в течении которых папки пылятся на её прикроватной тумбе, Гермиона не прикасается к ним. Она не уверена, что ей нужно знать о нём больше. Хуже того, она не уверена, что делает это из-за того, что не доверяет ему. Ведь на самом деле она доверяет. Уже доверила слишком многое.       «Тогда почему?»       Гермиона отводит взгляд от тумбы, взглянув на часы. У неё нет ни времени, ни желания разбираться с этим. Особенно, если сделанные выводы ей не понравятся…

***

      — Имена?       — Предоставь это нам, Гермиона. Просто будь осторожной — это всё, о чём я прошу тебя.       Она хмурится и отводит взгляд, понимая, что дальнейшие расспросы излишни.       В прошлый раз, когда Гермиона надавила на него, Гарри не разговаривал с ней неделю. Она понимает, что он защищает её, но когда опека несла значение дружбы? Стоило давно признать, что их с Гарри отношения уже вряд ли когда-нибудь снова получат этот ярлык.       — Это всё? — в голосе Малфоя явственно просачивается скучающий тон. Грейнджер может кожей почувствовать его пренебрежение к Гарри. И это… довольно интересно. — Или будут ещё какие-то наставления?       Поттер сжимает зубы, переводя взгляд за её плечо.       — Это всё.       — Превосходно, — так же сухо и в меру саркастично.       Если раньше Гарри обнял бы её на прощание, то теперь она удостаивается лишь лёгкого прикосновения к плечу.       Гермиона прислоняется к стенке кабины лифта, когда Малфой пропускает её вперёд и заходит следом. Она почти сразу же сосредотачивается на нём, а не на своих мыслях, потому что он по какой-то причине выжидающе смотрит на неё, вынуждая Гермиону, как обычно, запрокинуть голову, чтобы встретить его взгляд.       Слишком высокий. Слишком холодный. Слишком сложный.       Грёбаный айсберг — вот кем он был. Видишь только верхушку и никогда не знаешь, что скрыто под толщей ледяной воды.       Остаётся лишь надеяться, что она не затонет где-нибудь в Северной Атлантике, наконец разгадав его. Гермиона почти что смеётся над собой в этот момент, ведь, чтобы найти разгадку, — так или иначе придётся уйти под воду. Намеренно или нет.       Двери лифта закрываются, и Малфой закатывает глаза.       Кажется, он не выдерживает её глупого бездействия, потому как шагает к ней и тянет руку к бедру Гермионы, нажимая кнопку с выгравированной на ней единицей, невесомо касаясь подола её юбки.       Она всего-навсего закрыла собой приказную панель в кабине.       И пока швы на её одежде не треснули в тех местах, где он непредумышленно коснулся её, она решает взять ситуацию под контроль.       — Что с тобой не так, Малфой? — щёки всё-таки предательски теплеют, но она не отчаивается.       Малфой прислоняется к противоположной стене лифта, кладя руки в карманы пиджака, полы которого немного разъезжаются, обнажая ремни из чёрной кожи его повседневной экипировки. Гермиона закусывает губу, прилагая усилия к тому, чтобы её глаза не задержались на портупее дольше положенного.       В прошлый раз, когда Грейнджер пошла у себя на поводу, она действительно испугалась, заметив магловское оружие у него за поясом. Только один факт того, что Малфой умеет пользоваться пистолетом, не на шутку пугал её.       — Прости?       — У вас какие-то личные счёты с главой Аврората? — она с интересом склоняет голову, замечая, как его глаза останавливаются на её ногах, когда она прислоняет один каблук к стенке, но также остаются там ненадолго.       Её повседневные деловые костюмы тоже почему-то вызывали у него интерес. Может быть, Малфой считает их непрактичными или неподходящими в случае экстренной ситуации?       — Ценю твою наблюдательность, Грейнджер, но вынужден тебя расстроить — это всего лишь непереносимость гриффиндорцев.       — Слизерин, — она закатывает глаза, улавливая присущие змеиному факультету интонации.       Нет никаких сомнений — если бы Малфой учился в Хогвартсе, он бы был распределён именно туда.       — Жить в подземельях? — он делает вид, что раздумывает. — Нет, спасибо.       Гермиона смеётся.       — Только не говори, что ты закончил Шармбатон.       — Это какое-то новое и очень оригинальное оскорбление? Дурмстранг, Грейнджер.       В памяти всплывает образ Виктора Крама, и мозг сам по себе начинает проводить анализ, выискивая различия между ним и Малфоем. Их оказывается довольно много.       — Припоминаю, ты говорила, что перестала делать предположения относительно меня, — когда Гермиона вновь смотрит на него, он сводит брови в притворной жалости.       Звонок оповещает их о том, что они достигли нижнего этажа, на секунду прерывая разговор.       Малфой отталкивается от стены кабины, потратив такое же незначительное количество времени, чтобы дать ей ответ на вопрос, причиной которому послужило то же злосчастное любопытство.       — Упрощу тебе жизнь, Грейнджер. Последний мой год обучения прошёл в Махотокоро.

***

      Грэхэм несёт какую-то чушь, пока все остальные либо скучающе перелистывают бумаги, либо кивают невпопад. Это плановое собрание не имеет никакого смысла, но, даже если бы он присутствовал, вряд ли Гермиона смогла бы уловить суть.       Она снова думает о нём.       Снова роется во всём том, что знает о Малфое, и не находит того, что стало бы «достаточным» для её удовлетворения.       Грейнджер переводит взгляд на папки перед собой. Она уже успела зачаровать их в синие, сменив оттенок обложки, чтобы они были похожи на те, что нужны были им на собрании. Неуверенно открывает первую и быстро вчитывается в мелкий шрифт, чтобы не передумать.       Спустя полтора часа беспрерывного чтения её глаза начинают болеть, а конференц-зал пустеет.       В большинстве своём в досье были характеристики Малфоя из двух магических школ, что он закончил, спец-академии безопасности и силовых структур Франции, где он числился до того, как переехал из Марселя в Лондон. Но были также и довольно личные, хоть и краткие факты, которые Гермионе удалось вычленить из всего написанного.       Малфой вырос в обеспеченной чистокровной семье, но с одиннадцати лет почти не бывал дома из-за строгости обучения в Дурмстранге и дополнительных летних курсов. Она заметила, что до того, как ему исполнилось семнадцать, его результаты были средними и только потом пробили потолок, сделав его лучшим учеником на курсе в… Махотокоро.       По какой-то причине он перевёлся из Дурмстранга на шестом году обучения.       Здесь также упоминаются преподаватели, которые занимались обучением Малфоя — несколько десятков имён. Но одно повторяется чаще всего.       Северус Снейп числился как преподаватель Малфоя более чем по семи дисциплинам и трём дополнительным курсам.       Так же он был его опекуном три года — с четырнадцати до семнадцати лет — возраста совершеннолетия.       Но потом что-то произошло.       Малфой покинул Дурмстранг, а фамилия Снейпа больше не упоминалась. Он решил перевестись в школу, по строгости превосходящую даже ту, что находилась в Северном море, и стал одним из лучших.       Гермиона сдвигает брови к переносице и ещё раз просматривает первые страницы. Нет никаких записей о смерти Нарциссы и Люциуса Малфоя. Исключая другие вопросы: почему Малфою мог понадобится опекун, если только…       Если только родители не отказались от него.       Если они использовали родовую магию, чтобы вырезать его из семейного древа, то фактически Малфой остался один. Даже его фамилия больше не принадлежала ему.       — Грейнджер.       Гермиона вздрагивает и резко захлопывает папку, вскидывая голову.       Удар. Удар. Удар.       Её сердце заходится стуком.       Малфой стоит в паре метров от неё, прислонившись спиной к двери. Он выглядит немного иначе. Усталость отпечаталась на его лице хмурыми чертами и железным взглядом, направленным к браслету на его запястье.       — Малфой.       — Обычно ты не подпрыгиваешь на месте, когда мы встречаемся, — напряжённо произносит он, заставляя её неловко прочистить горло.       — Я не подпрыгивала.       Он закатывает глаза и хмыкает.       — Отлично, а то я уже подумал, что у тебя случится сердечный приступ.       — Не волнуйся, твоё дело не испортит моя смерть, если она настанет по естественным причинам, — её губы изгибаются, но ответной реакции не следует. Малфой просто прожигает в ней взглядом дыру, оставаясь на месте.       Грейнджер быстро собирает сумку, закидывая ту на плечо. Всё ещё анализирует его поведение и находит его странным. Она выучила ту часть его, которую он показывает ей, и даже малейшие отклонения от нормы вызывают у неё подозрения.       — Ты хоть иногда стучишься в двери? — спрашивает, останавливаясь в проёме. Как обычно, приподнимает подбородок, выказывая своё притворное недовольство перед ним.       Ей нужен его ответ. Иначе вопросов станет больше, и те никак не будут связаны с тем, соблюдает ли Малфой правила приличия.       Его губы по-волчьи растягиваются.       — Только в борделях.       — И насколько мне нужно распустить себя, чтобы заслужить твоё уважение? — шаг ближе.       Ближе к огню или ледяному морю.       Между ними сантиметры, а дышать нечем. Только дым или вода в зависимости от его настроения — захлебнись или отравишься.       И вот… Грейнджер что-то видит на глубине его глаз. Ответ на свой вопрос, наверное, который он не произносит.       Малфой проводит по ней взглядом. Таким до дурного пошлым, что голова кружится, калейдоскопом смешивая платину с серебром.       Она бы могла сделать сейчас что-то безрассудное. Глупое-глупое. Пока он смотрит на неё так, Гермиона могла бы — у неё было бы оправдание перед самой собой. Она с ужасом понимает, что, если бы не их партийная игра, обеспечивающая ему право на провокацию, это бы произошло.       Малфой отступает, снова взглянув на неё непритворным, очень усталым взглядом. Даже не верится, что ему хватило сил держаться перед ней до этого момента.       — Меня не будет в Лондоне этой ночью, — выдыхает он, поводя плечами. — Поэтому, когда ты переступишь порог своего дома сегодня, ты останешься там до утра, Грейнджер. Это не обсуждается.       — Ладно.       Малфой выгибает бровь.       — Ладно?       Смотря на него сейчас, ей не хочется возражать. Почему-то Гермиону задевает его текущее состояние. У всех бывают плохие дни, но не у Малфоя. Она даже не хочет предполагать, что могло произойти, чтобы он проявил даже такую незначительную слабость перед ней.       — Я услышала тебя, Малфой. Это всё?       Он оценивающе смотрит на неё, видимо, выискивая подвох.       — Если что-то произойдёт, я не смогу тут же появиться поблизости. На активацию портключа потребуется около трёх минут, Грейнджер. Надеюсь, ты осознаёшь это своим вечно загруженным мозгом.       Её взгляд холодеет.       — Я маглорождённая, а не умственно отсталая, Малфой. Если у тебя есть какие-то предубеждения относительно грязнокровок…       Он шумно выдыхает сквозь зубы, моментально меняясь в лице. Ему будто только что прилетела пощёчина — вот как он выглядит.       — Не произноси это слово. Просто не смей, мать твою.       — Какого чёрта ты себе позвол…       Он резко опускает руку на дверь, чуть выше её головы. От громкого удара глаза Гермионы расширяются, а мысли рассыпаются прахом.       — Просто, блядь, не смей. Думаешь, мне нравится быть твоей наседкой, Грейнджер? С начала этого разговора ты пытаешься вывести меня. Насколько сильно ты погрязла в своём недоверии, что решила приплести сюда чистоту крови? — шипит Малфой, надвигаясь, одним только напором слов вдавливая её в косяк. — В тебе осталось хоть что-то от того человека, который когда-то решил рискнуть собственной жизнью ради справедливости?       Неужели его задело настолько? Гермиона не находит слов. Её губы то еле заметно приоткрываются, когда ей кажется, что вот-вот что-то разумное сорвётся с её языка, то закрываются, когда она понимает, что та же разумность в который раз покидает её.       Последней точкой становится кольнувший рёбра стыд. Она даже не вспомнит, когда последний раз чувствовала что-то такое.       — Я, — ещё одна неудачная попытка собрать слова в предложение. — Я… Не знаю.       Малфой меняется в лице. На какое-то время он даже кажется обеспокоенным, очевидно, замечая её состояние. Его глаза прикованы к её собственным. Такие до невозможности глубокие, что впору утонуть.       Он переводит взгляд на свою руку, вцепившуюся в косяк, и разжимает пальцы, делая несколько шагов назад, пока Грейнджер чуть съезжает по стене вниз, больше не испытывая необходимости находиться с ним лицом к лицу.       — Если даже ты не знаешь, то как можешь продолжать вести за собой людей?       Только в полном молчании достигнув своего дома и услышав, как Малфой аппарировал, проводив её, Гермиона чувствует, как несколько солёных дорожек стянули щёки.       Он не беспокоился, когда увидел её заминку в кабинете после своих слов. Он был растерян, потому что впервые увидел её слёзы.

***

      Треск разорванной ткани оглушает. Пуговицы рассыпаются под ногами, врезаясь в подошву туфель.       Гермиона издаёт сдавленный ужасом звук, когда мужчина ударяет по её лодыжке, лишая равновесия.       Красные линии круциатуса разрезают воздух, и она прикладывает последние оставшиеся силы, чтобы отразить проклятие, потому что точно знает, что, упав на землю, — умрёт.       Ей удаётся выбить палочку из рук одного нападавшего, но, сместив фокус на него, она упускает драгоценные секунды, чтобы предвидеть новую атаку с другой стороны.       Всю левую сторону лица обжигает ударом. Гермиона чувствует металлический привкус во рту и старается сконцентрироваться на этом, только чтобы не потерять сознание.       — Нет…       Она видит новые лучи заклятий, отражающиеся в масках нападавших, и вовремя отшатывается, издав полувскрик от боли в сломанных костях.       И снова красные всполохи. Кровь во рту. Железные маски со скалящимися лицами.       — Нет-нет-нет, — Гермиона путается в простынях и подскакивает с кровати, схватившись за голову.       Очередной кошмар. Просто воспоминания.       Но сердце стучит так, будто всё происходит на самом деле. Её мозг обманывает её тело — что может быть более жалким?       Она осушает стакан с водой и садится на край кровати, накинув на плечи шёлковый халат. Не знает, сколько сидит в таком положении. Гермиона поворачивает голову к дверям в спальню только тогда, когда чувствует то самое, почти неосязаемое присутствие рядом с собой.       Либо прошло три минуты, и он сразу же активировал портключ, либо гораздо больше, и Малфой всё это время просто ждал, пока она заметит его.       — Твоё сердцебиение, — его голос хриплый, но интонации довольно мягкие.       — Ты знаешь о кошмарах и их последствиях.       Он вздыхает.       — Да.       — Но ты остался.       — Да.       Плечи Малфоя напряжены, на ремнях находятся несколько свежих потёртостей. Одна рука обхватывает бок, а вторая устало свисает, будто всё, в чём он когда-либо нуждался, это горизонтальная поверхность и отдых длиною минимум в десять лет.       — И ты ранен, — констатирует Грейнджер, только в этот момент начиная приходить в себя.       — Несущественные последствия, — хмыкает он, всё ещё следя за ней, как будто Гермиона была его новым домашним питомцем, — с таким же любопытством к её непредсказуемости.       Что ж, радует только то, что Грейнджер не одна была в этой трясине бессознательности. Может быть, Малфой даже не осознаёт сам, как смотрит на неё.       Гермиона встаёт с постели, даже не смущаясь своего вида, — Малфой не получал приглашения на дружеский ужин или вроде того. Это её дом. Чёрт, она даже ключи ему не давала, он просто… Ну он просто сам взял их.       — Садись, — она указывает на диван в другой части комнаты и взмахом палочки призывает набор для экстренной помощи. Зная Малфоя, понадобится всё, что есть у неё в запасе.       — Ты же в курсе, что у меня есть целитель, не так ли? — усмехается он, но на удивление не особо и сопротивляется. Она ожидала получить отпор на это своё предложение помощи.       — А ты бы пошёл к нему?       — Нет.       — Так мы решили этот вопрос?       Он закатывает глаза, устало опускаясь на диван. Его голова сразу же откидывается назад, а глаза закрываются. С губ слетает выдох.       Гермиона старается не пялиться в открытую, оценивая его состояние, как делал бы это колдомедик, а не увлечённая девушка.       Отголоски их последнего разговора неприятно повисают в воздухе, но они не могут позволить себе иметь какие-то недомолвки между собой. В противном случае это отразится на её и его работе, что в корне не соответствует тому, что от них ожидает Министр.       Гермиона надеется, что, помогая ему, она хоть как-то загладит свою вину.       Ничего слишком серьёзного не было. Диагностика показывает только несколько ушибов и порезов на Малфое, не считая слишком высокой психической активности после прошедшей половины ночи.       Её пальцы тянутся к пуговицам на его рубашке, но Малфой тут же перехватывает её руки, вскидывая голову.       — Что ты делаешь?       — Работу твоего целителя, — Гермиона отталкивает его руки, продолжая то, что начала. Сейчас она просто пытается помочь. Ничего больше.       — Если ты так хотела, чтобы я разделся, могла просто попросить.       Она жмёт плечами и надеется, что полумрака достаточно, чтобы скрыть румянец, поползший по её шее.       — Ты бы не стал.       Малфой обречённо смеётся.              Помогать ему справляться с ранениями было странно. Можно было бы представить, что между ними не было этого огромного карьера из острых скал и траншей, вечно электризующих воздух.       Его эмоциональная и физическая обнажённость тянула к себе. Гермиона решила приковать свои глаза только к тем участкам его тела, которые были повреждены.       Она в который раз шепчет заклинания, переключаясь на его спину. Малфой морщится, когда ему приходится сесть немного по-другому, чтобы предоставить ей доступ.       Её дыхание замирает, потому что вдоль его позвоночника тянутся иероглифы, выбитые красными чернилами, никогда раньше не показывавшиеся ей.       Тату.       Продолговатое и яркое.       Гермиона впервые видит нечто такое на чистокровном волшебнике. Обычно они были приверженцами чистоты во всём, поэтому не позволяли себе украшать своё тело рисунками. Такие практики были распространены только в азиатских странах.       Мышцы его спины рельефно ложатся под её пальцами, что заставляет её дыхание участиться. Можно было не позволить своим глазам скользить по его фигуре, но тактильные ощущения были совсем иными.       Ей очень хочется спросить у Малфоя, где он был. Ей очень хочется, чтобы он ответил. Но Грейнджер прекрасно знает, что этого не будет.       Поэтому, исключая свою заминку в момент, когда она увидела надпись на его спине, Гермиона старается закончить быстрее. У неё больше нет сил на споры и пререкания.       — Что означают эти иероглифы? — спрашивает она, когда он встаёт и, кивнув ей, натягивает на себя рубашку. Это же просто невинный вопрос, правда?       Малфой оборачивается.       — Ты спрашиваешь об этом, хотя тебе гораздо интереснее события этой ночи.       — Да.       Он качает головой, чуть хмыкнув. Пару секунд проходят в тишине.       — Я думаю, что к покушению на тебя имеет прямое отношение Торфинн Роули — чистокровный волшебник, ранее подозревавшийся в попытке проникновения в отдел ОМП. Возможно, он пытался получить сведения о новых рейдах Поттера, чтобы предвидеть проблемы.       Гермиона смотрит на него с немым вопросом, на который, как и следовало ожидать, он не ответит.       Малфой ещё никогда не делился с ней своими подозрениями. Никогда не говорил с ней о своих делах.       — Также фамилии Макнейр и Лестрейндж имеют значительный вес, но я ещё работаю над этой теорией. В любом случае конец близок. Я не думаю, что они будут ждать ещё дольше. Либо мы перехватим их при новой попытке посягнуть на твою жизнь, либо они допустят ошибку и сами выведут нас на себя.       Она раздумывает, всё ещё не сводя с Малфоя взгляда. Откладывает эти знания на потом. Гермиона находит в себе силы кивнуть только тогда, когда он уже направляется к дверям, останавливаясь так, будто что-то до сих пор не может отпустить его.       — Неумение увидеть — это цветок.       — Что?       — Иероглифы — это японская идиома. Идея в том, что ты можешь представить себе, каким красивым будет цветок, когда он расцветёт… Но, скорее всего, твоё воображение создаст красоту этого цветка, отличную от реальности. Более совершенную.       Он оборачивается, находясь в проёме, и вроде как она впервые видит его настоящего.       — Поэтому не обманывайся, Грейнджер.       И когда Малфой впервые отвечает на все вопросы, что она задала ему сегодня, он покидает её.       Только позже Гермиона находит в этом своеобразную благодарность. Только позже она понимает, что это что-то значит для неё.