Побеждай, а проигрыши я возьму на себя

Саундтреки к главе:

Wygd — Empara Mi

Feeling Good — Avicii

Savior — No/Me

Manipulate — Mxze, Clarel

      Она в седьмой раз сканирует письмо, проводя палочкой и шепча заклинание обнаружения.       Никаких следов. Снова.       В первый раз, когда на пороге её дома оказался красный конверт, Грейнджер пыталась сделать это не менее пятидесяти раз.       Она боялась. Чертовски сильно.       Письмо, пришедшее ей, содержало в себе настолько разносторонние угрозы, что даже с её выдержкой Гермиона не смогла дочитать его до конца. Сейчас же она не делает этого вовсе.       Посыл всегда примерно один и тот же. Ничего нового уже три месяца.       Она вздыхает и делает глоток виски. Как там говорят? Не бывает тщетных попыток?       Палочка вновь в её руках. Гермиона воображает, будто сейчас она завибрирует и перед её глазами впервые появится скрытый магический отпечаток отправителя.       Но ничего так и не происходит — работал профессионал.       Письмо разлетается на мелкие кусочки, пока она снова подносит стакан к губам, от злости опрокидывая его в себя полностью.       Спустя час Гермиона начинает чувствовать давление стен своей квартиры. Будто вакуум, они обнимают её теснотой и норовят задушить, запечатав с этим неподъёмным эмоциональным грузом внутри навсегда.       Она принимает решение впервые за последние полгода посетить бар, который когда-то каждый раз дружелюбно встречал её, в каком бы состоянии Гермиона ни была, — потрёпанной прошедшим днём или полной энергии сделать больше, чем другие.       «Красный Дракон» отсвечивает неоном, чуть слепя уставшие от перенапряжения глаза. Бумажная волокита никогда не входила в список её любимых занятий, и не важно, что это — новый законопроект или письменные угрозы. Везде требовалась её вовлечённость и то, что принято называть рассудком, хотя Грейнджер уже давно сомневалась в своём обладании им.       Первые два стакана она даже не замечает. Третий заставляет её чуть покачнуться на стуле, как бы предупреждая, что пора заканчивать. Четвёртый же останавливает чья-то рука в считанных сантиметрах от её губ.       — Ты не предупредила меня о том, что собираешься выйти из дома.       — Тебе не приходило в голову, что мне нужно было побыть одной?       Гермиона поворачивает голову вбок, взглянув в те же знакомые серые глаза.       Красиво.       Она мотает головой. Прогоняет очень несвоевременные мысли и снова утыкается взглядом в полированную барную стойку, в которой отражаются красные огни подсветки в помещении.       — Я даже не стану отвечать на это, Грейнджер. Даже в таком состоянии ты точно понимаешь, что этот аргумент слишком глуп, — его голос обволакивает. Гермиона вспоминает вчерашнюю ночь и то, как он поддался её рукам.       Острые ощущения опасности и ожидания до сих пор время от времени приятно ударяют в низ живота.       Схожие чувства она бы испытывала, зайдя в клетку к хищному животному, получив до этого смятые заверения о том, что он давно приручен. Но дело было в том, что инстинкты не поддаются дрессировке, как и Малфой никогда не поддастся ей, если только не найдёт в этом выгоду.       Ей точно не должно это нравиться. Но её же тело говорит ей об обратном.       — Я не буду искать других аргументов, — Гермиона ставит стакан на стойку, следя за янтарными переливами в бутылке между ними. Она улыбается. — Если только ты не захочешь выпить вместе со мной.       Малфой так смотрит на неё, будто бы Гермиона только что предложила ему выкрасть младенца у соседей.       — Я при исполнении.       — Да, знаю. Можешь считать это прямым поручением.       — Я не работаю на тебя, Грейнджер. Я в подчинении только у Министра, — его хмурое выражение лица заставляет её прыснуть.       — Как всегда, очень обходительно, Малфой. Пятьдесят очков… — Грейнджер притворно надувает губы, как бы раздумывая. — Дурмстрангу? Матохокоро? Сложно выбрать, когда не знаешь внутреннюю политику обеих школ.       Он зловеще улыбается, склоняясь над ней. Теперь черты его лица кажутся острее.       — Ни в одной из школ не было этой детской системы «кнут-пряник», Грейнджер. Теперь я понимаю, почему Хогвартс в большинстве своём выпускает таких тряпок.       — Не получил свою наклейку в дневник, Малфой? Поэтому ты так обозлился? — усмехается она.       Алкоголь развязал ей язык, и она не знает, чем это закончится.       — Вместо наклеек нам давали что-то вроде увольнения. Согласись, лучше провести пару дней вдали от училища, чем пускать слюни на звёздочку за особые успехи или факультетские баллы.       Гермиона смотрит на него ещё какое-то время, прежде чем решается задать вопрос.       — Почему ты стал тем, кем есть сейчас? — она неопределённо указывает на него. — Статус твоей фамилии, твоя семья, происхождение. Ты бы никогда ни в чём не нуждался, если бы пошёл дорогой, вытоптанной тебе родом. Просто объясни мне.       Малфой всё же на мгновение косится на бутылку. Интересно, сколько времени должно пройти, чтобы он смог выносить её только под градусом алкоголя?       — Не всем нужно влияние, Грейнджер.       Гермиона недоверчиво хмыкает.       — Даже в политике есть триггеры, Малфой. Так что стало твоим спусковым механизмом?       — Иногда я задумываюсь о том, почему ты не выбрала Аврорат, как Поттер, но потом вспоминаю о твоих амбициях, — тихо смеётся он и снова отставляет её бокал подальше.       — Так может, это были и твои амбиции? — Грейнджер постукивает по стойке и раздумывает вслух. — Сублимация детской травмы? Ведь всю жизнь золотые горы и ожидания давили твоё истинное «я».       Скептически взглянув на неё, он наконец выдыхает, смирившись с её упрямством. И Малфой точно не кажется довольным таким раскладом.       — Моего наставника обвинили в измене и убили, когда я учился в Дурмстранге. На севере всегда были свои законы, — его рука неосознанно проделывает путь от одной трещины в стойке до другой. — Он был моим опекуном тогда, когда родители отказались от меня из-за того, что я не разделял их взгляды относительно полукровок и маглорождённых.       Её спина выпрямляется. Гермиона поджимает губы, когда пазлы в её голове постепенно соединяются в одну большую и печальную картину.       — Неожиданно.       Он смеётся.       — Не так уж и неожиданно. Знаешь, тяжело испытывать ненависть к товарищам по учёбе, которые несколько раз спасали тебя от смерти, только из-за того, что их кровь не так чиста, как моя. Северус был полукровкой, но он был гораздо более принципиальным и самоотверженным, чем я, — фокус его омрачённого прошлым взгляда концентрируется на ней. — Сложно ненавидеть кого-то, вроде тебя, когда ты делаешь поступки более смелые, чем те, на которые я когда-либо буду способен.       Грейнджер не знает, что волнует её сейчас больше: то, что он знает, что она рылась в его деле, раз не дал уточнений тому, кто такой Северус, или то, что Малфой своеобразно признал её моральные качества выше тех, какими владел сам.       Что ж, теперь она хотя бы знает, почему его так вывел их разговор в Министерстве. Гермиона надавила на самое больное место.       — Чаще всего мы просто не так хорошо знаем себя, когда делаем подобные выводы, — спустя время тихо говорит она.       Краем глаза Гермиона замечает его ухмылку.       — И где была эта мудрость два дня назад, Грейнджер?       — В бутылке.       Малфой закатывает глаза, когда она приподнимает украденный у него из-под носа стакан с виски.       — Тебе не стоит быть здесь. Тебе в принципе не стоило приходить сюда, — его стальной взгляд вернулся, хоть и где-то там, в глубине, возможно, для неё появилась гравировка с вырубкой двери. Ещё не выполненная в полном объёме, но хотя бы намеченная. — В таком состоянии ты — слишком лёгкая добыча.       — Для кого? Симпатичных парней, решивших воспользоваться теми стаканами виски, которые я успела выпить до твоего прихода? Этот район патрулируют авроры, и я знала об этом, когда шла сюда, — Гермиона складывает руки перед собой, проходясь по нему глазами. — Давай каждый будет заниматься своим делом, как тебе такая идея?       Малфой толкает пальцем пыльный стакан, который она сейчас обозначила «своим делом», и насмешливо хмыкает.       — Согласись, из нас двоих я лучше выполняю свою работу.       — Возможно, но от меня зависит вся магическая Британия, а от тебя только одна жизнь.       — Да, но, в отличие от всего остального населения магической Британии, именно ты большую часть времени пытаешься умереть, усложняя мне жизнь, — она прилагает все возможные усилия, чтобы не закатить глаза. — Скажи честно, Грейнджер, ты просто хочешь скомпрометировать меня?       — Ценой своей жизни? — Гермиона фыркает. — Определённо очень логичный вывод, Малфой.       — Если твоя ненависть так…       Она резко выпрямляется, чуть ли не упав со стула. Только Мерлин мог знать, что эта его незаконченная фраза перевернёт что-то внутри неё.       — Я не ненавижу тебя.       — Тогда какого чёрта делаешь всё это? — на лице Малфоя будто бы застыло это вопросительное «разве нет?», так сильно задевшее её.       Грейнджер в который раз за вечер засматривается на него. Просто не может ничего поделать с собой.       Очевидно, её язык влечения очень специфичен.       — Не знаю.       Отчасти ложь, отчасти правда.       Он смотрит на неё какое-то время, прежде чем его губы немного, совсем чуть-чуть, приоткрываются.       И… Гермиона готова поклясться, что он понимает.       — Грейнджер, нет…       Гром. Молния. Катастрофа.       — Святое дерьмо, это же Гермиона Грейнджер, — слышится пьяный возглас.       По бару идёт шепот, очень скоро переходящий в гул, но она не может оторвать от него глаз. Да, именно так она и умрёт. Сгорит от стыда и осыпется пеплом к его ногам.       — Мы уходим, — Малфой всё ещё не спускает с неё взгляда, прерывая её казнь только тогда, когда за ними закрываются тяжёлые двери бара.       Они выходят на улицу, быстрым шагом направляясь к точке аппарации. Гермиону мутит, а мир в глазах начинает крениться.       — Именно об этом я и говорил, — шипит он. — Кто знает, смогла бы ты что-то сделать, если бы на тебя напал какой-нибудь ублюдок в этой дыре, — Малфой оборачивается. Столько злости она видит в нём впервые. — Грейнджер, ты, блядь, пьяна. Ты хоть понимаешь, насколько это глупо?       Она проходит мимо него и протягивает руку для аппарации. Не отвечает. Просто и не нужно.       В тот вечер он больше тоже не произносит ни слова. Это молчание абсолютно обоюдно, а день бесповоротно испорчен её провалом.       И всё бы ничего, если бы Гермиона не проигрывала всухую уже три месяца.

***

      — Гермиона?       Звон в ушах прерывается несколькими вспышками колдокамер. Она прокручивает в голове сегодняшнее утро.       Страшное похмелье было самым лёгким, что Гермионе предстояло пережить в этот день. Потом было слишком много света, пудры и совещаний. Кингсли вытряс из неё всю душу, пока напоминал, что ей стоит говорить этим вечером, а что — нет. С кем ей стоит говорить, а с кем — нет.       А потом был Драко Малфой.       Такой до невозможности серьёзный и закрытый.       Его сухое «мы опаздываем» превзошло даже Шардоне, что разливали сегодня. Он сказал ей не более пяти фраз за всё то время, в течение которого они готовились к светскому вечеру, устроенному по поводу утверждения её законопроекта. Празднование получилось немного отсроченным, но в связи с нападением этого стоило ожидать.       Гермиона жалеет о том, что надавила на него вчера. Она вообще жалеет о том, что решила выйти из дома, потому что, не сделай она этого, — они бы просто напросто не пересеклись.       Не было бы этого разговора. Не было бы этой удушающей тяжести, которая повисла между ними.       Малфой мог и дальше делать вид, будто бы ничего не было. Но сколько бы ему ни приходилось работать под прикрытием, — всё, что связано с его личностью и отношениями с другими, — выбивает его из колеи. Ему не скрыть этого от неё.       — Ты вообще слушаешь меня? — Гарри повышает голос.       — Конечно, — врёт она.       — Будь внимательна сегодня. Празднование по такому поводу, скорее всего, разозлило их не на шутку. Здание патрулируют, но всегда присутствует человеческий фактор — мы просто можем чего-то не заметить, Гермиона.       — Я понимаю, Гарри. Но авроры — не единственная моя защита сегодня.       Гарри закатывает глаза.       — Мне сложно признавать это, но Малфой тоже человек. Он тоже может ошибаться и тоже может не оказаться в нужном месте в нужное время.       Гермиона кладёт руку ему на плечо, обнадёживающе улыбнувшись.       — Всё пройдёт хорошо, Гарри, — она старается говорить это уверенно, что сделать сложно после его озвученных опасений. — Я буду внимательна, произнесу свою речь и поеду домой. А тебе нужно вернуться к жене, пока её не увёл Маклагген.       Её улыбка меркнет, как только взгляд цепляется за серые глаза, пристально наблюдающие за ней из другой части помещения. Малфой смотрит сначала на неё, а потом и на руку Гермионы, покоящуюся на плече Гарри.       И снова её сердце не выдерживает этой атаки, начиная ускорять свой ритм. Но теперь Гермионе хотя бы не приходится оправдываться перед самой собой.       — Что ж, — она отстраняется, вновь вырисовывая улыбку на лице и стараясь не смотреть за спину друга.       — Удачи, — Гарри кивает ей, начиная высматривать Джинни в толпе гостей у бара.       До её выступления остаётся около полутора часов. Гермиона ходит между гостями, обмениваясь любезностями с теми, кто останавливает её. На ней — на первый взгляд — простое чёрное платье, но прохладный воздух не даёт забыть о низком вырезе на спине. Ввиду её напряжённого состояния это заставляет чувствовать её уязвимой.       Малфой выдерживает между ними не более десяти метров, плавно маневрируя между колоннами и спуская с неё взгляд только тогда, когда в её сторону двигается очередной репортёр.       — Благодарю вас, — Гермиона улыбается австрийскому послу, с которым только что перебросилась несколькими словами, и поворачивается к другому мужчине, занявшему место справа от неё. — Добрый вечер.       — Гермиона Грейнджер! Какая честь! — он широко улыбается, приподнимая бокал с шампанским. Его волосы уложены вбок, а глаза блестят при виде неё так, будто этот мужчина был вороном, завидевшим сверкающую безделушку. — Чудесный вечер, не так ли?       — Повод обязывает, — жмёт плечами она и улыбается в ответ. Гермиона сама не знает почему, но делает короткий шаг назад. — Как я могу к вам…       Но её обрывает музыка, внезапно заигравшая в зале.       — Не окажете ли мне любезность? — мужчина, так и не представившись, протягивает ей руку.       — Прошу прощения, но мисс Грейнджер уже задолжала мне танец на прошлой нашей встрече.       Гермиона поворачивает голову всё с той же пластмассовой улыбкой в сторону знакомого голоса. Малфой возвышается позади, пронзая взглядом безымянного мужчину.       Вложенную в руку Малфоя ладонь покалывает. Она извиняюще кивает гостю, но глаза мужчины далеки от её лица. Он смотрит на цепочку на её шее, чуть нахмурив брови. И следом Гермиона уже теряет его из виду, кладя руку на плечо своему новому партнёру.       — Что-то не так, — Малфой напряжён под её касаниями. — Я уверен, что знаю его, но не могу вспомнить имени.       — Ты думаешь, это чары?       Он ведёт её уверенно. Будто бы и не было всех тех лет вдали от чистокровных обычаев и балов. Видимо, что-то остаётся с нами на века, укореняясь в мышечной памяти.       — Это точно они. Но вопрос в том, какие именно и зачем.       Если бы не тёплая погода и согревающие чары в зале, она бы подумала, что здесь сквозит. Гермиону обдаёт холодом, похлеще чем при их с Малфоем первой встрече.       — Твоё сердце, — Гермиона не знает, на какой промежуток времени её выбросило из реальности, но когда она приходит в себя, то слышит его голос у себя над ухом.       — Мне страшно, — не скрывает и просто надеется, что он не станет усугублять ситуацию.       Музыка затихает. Кингсли выходит на сцену, сооружённую в конце зала, и приветствует иностранных гостей, членов правления и других сотрудников Министерства, после объявляя её имя и приглашая к себе.       Но руки Гермионы вцепились в пиджак Малфоя и не намерены смиренно падать вниз. Она заглядывает в его глаза, одним только этим действием показывая, что последнее, чего она хочет, — уходить.       — Грейнджер, — его рука ползёт от её талии выше, совсем немного сокращая между ними дистанцию. Ещё несколько сантиметров и это бы выглядело неприемлемо в их обществе.       — Да?       — Тебе пора, — шепчет он. На секунду Гермионе кажется, что в движении его пальцев на её спине скрыто вычерченное «я буду рядом». — Побеждай, а проигрыши я возьму на себя.       — Обещаешь?       — Всегда.       И она отпускает его, потому что верит. Идёт к сцене, приподнимая подбородок, и встречает одобрительный взгляд Министра, посланный ей с возвышения.       Гермиона заслужила это. Как и все люди, собравшиеся здесь. Дело её жизни должно быть отмечено красным в календаре, оно должно ознаменоваться победой над классовым неравенством и быть освещено во всех мировых редакциях. И поэтому сейчас, даже несмотря на нависшую серую тучу над ней из всех страхов, она сделает это.       Главное вдохнуть полной грудью и не забыть выдохнуть.       — Спасибо всем, что пришли, — начинает она, поднеся палочку для того, чтобы все в зале могли расслышать её. — Когда-то давно, когда мне было всего одиннадцать, моя жизнь перевернулась. Мне и моим родителям долгое время пытались объяснить, что тому миру, в котором я жила раньше, я никогда не принадлежала. Что в другом — в волшебном мире — я наконец смогу понять, кто я есть на самом деле. Но, как оказалось, это было ложью…       Её речь хорошо поставлена и тягуча. Малфой стоит позади неё, отслеживая любые действия в зале, несмотря на прозрачное защитное поле, возведённое вокруг сцены. Ничто не сдержит тёмную магию, и они знают об этом.       Гермиона продолжает говорить, сглаживая какие-то моменты, как и оговаривала с Кингсли. Этот вечер не для мрачных историй.       — … Предубеждения относительно чистоты крови никогда не делали волшебников выше. С каждым годом количество браков, заключённых между волшебниками разного происхождения, растёт. Подобного рода разделения в будущем не смогли бы обернуться для нашего сообщества ничем, кроме бесконечных войн и конфликтов. Магический потенциал каждого из нас…       Она видит улыбку Гарри и Джинни, стоящих в первых рядах. Вспоминает их в день её первой победы в Визенгамоте, когда Поттеры пригласили её на праздничный ужин у себя и открыли вино. Это вселяет в неё ещё больше уверенности.       Фотовспышки, кажется, не прекращаются вовсе, но это не сбивает Гермиону. Она должна закончить.       — … Я рада, что теперь мы начинаем с чистого листа. Что наши дети, как и их дети, смогут жить в мире, не разделённом стереотипами. Я счастлива, что смогу увидеть это собственными глазами и…       Её речь прерывается, как только глаза Гермионы находят того самого мужчину, имя которого она так и не узнала этим вечером. И всё бы ничего, но его рука очень медленно скользит во внутренний карман пиджака, пока на лице всё так же сияет улыбка.       — и… — пульс Гермионы учащается, а взгляд сканирует зал, выхватывая из толпы ещё несколько силуэтов, медленно продвигающихся по залу.       Неполный оборот в сторону Малфоя заканчивается его резким движением в её сторону.       — Ложись! — рявкает он, толкая её за трибуну.       Резкая боль от падения пронзает бок. Слух поглощает адский звон, ударяющий по перепонкам. Гермиона пытается приподняться на локте, но терпит неудачу, переключаясь на поиски собственной палочки, откатившейся в сторону.       Гул и крики снизу настигают её только спустя пару минут. Она жмурится, пытаясь прогнать дежавю, и чувствует в какой-то момент проступившие слёзы на глазах.       — Грейнджер, — его голос отдалённый и очень глухой. — Чёрт, Гермиона, возьми себя в руки.       Малфой трясёт её за плечи, возвращая в настоящее. На его щеке кровоточит порез, к которому её рука неосознанно тянется, будто бы сейчас Гермиона может что-то сделать.       — Нужно вывести тебя отсюда.       — Сколько их? — хрипло спрашивает она, приходя в себя.       — Семь или восемь. Резиденция окружена, они выставили антиаппарационный барьер, — Малфой говорит быстро, отбрасывает полы пиджака и хватается за рукоятку пистолета, до этого только пугавшего её своим существованием.       — Зачем…       Он вскидывает голову, взглядом задавая направление её собственного.       Гермиона глушит вскрик рукой, когда один из авроров Гарри, до этого безрезультатно пытавшийся воспользоваться палочкой, падает на колени с торчащим из груди лезвием.       — Противомагические чары. Можешь забыть о магии на ближайшие пятнадцать минут или больше — ублюдки подготовились. Идём.       Они продвигаются к колоннам, выставленным по левую сторону зала. Малфой хватает её за руку и закрывает собой, когда кто-то появляется перед ними. Гермиона отшатывается, слыша громкий выстрел, но её тут же тянут дальше, не давая опомниться.       Пёстрые наряды смешиваются с яркими следами драки, разукрасившими помещение. Сцена почти полностью уничтожена, несколько авроров позади них лежат без сознания.       Она надеется, что без сознания.       — Готовь запасной отход, готовность пять минут, — Малфой с кем-то говорит по рации, оттаскивая её к повороту.       Когда он переводит взгляд на неё, то по-настоящему пугает Гермиону. Помимо палящего гневного огня, который разжигает его глаза, она видит там острый азарт.       Эта схватка длилась больше трёх месяцев, и, смотря на него сейчас, она может сказать, что Малфой намерен перебить всех, кто встанет на его пути.       — Стой здесь, — он вцепляется в её запястье с такой силой, что начинают трещать кости. — Не шевелись. Не говори. Даже не дыши, Грейнджер. Просто оставайся здесь. Мне нужно проверить лестничный пролёт.       Она, сама того не замечая, действительно задерживает дыхание и кивает несколько раз, надеясь, что этого будет достаточно для него.       Малфой избавляется от пиджака и скрывается из виду спустя пару секунд паузы, в течение которой Гермионе кажется, что теперь уже она может слышать его ускоренный пульс.       Её ноги подкашиваются, сознание на мгновение покидает её, но этого достаточно.       Красные вспышки проклятий. Кровь. Железные маски.       Она тонет в своих же воспоминаниях, приправленных реальностью, которая оказывается ещё хуже.       Падение на пол второй раз за день отрезвляет. Её что-то придавливает сверху, но Гермиона не может понять, что именно, пока не слышит звонкий угрожающий голос.       — Вот ты и передо мной, грязнокровка, — женщина, сидящая на ней, придавливает её руки к полу. Её тёмные кудрявые волосы осыпают лицо Гермионы, не давая вздохнуть. — Думала, мы с тобой закончили?       Она пробует использовать инерцию, чтобы найти выход из положения, в котором оказалась, но попытки оказываются тщетными — колено женщины над ней врезается Грейнджер в живот, выбивая из неё болезненный стон.       — Ты не достойна даже ходить по той земле, по которой ходим мы, — в её чёрных глазах отражается блеск металла. Гермиона извивается и начинает ускоренно дышать, как только чувствует лезвие ножа, приставленное к её горлу. — Твоя смерть — грязная работа, но я даже готова принять ванну лишние десять раз, только чтобы увидеть, как твоя магловская дрянная кровь прольётся на этот пол.       Удар-удар-удар-удар.       Гермиона понимает, что пытается что-то говорить, но не слышит ни себя, ни незнакомку над собой. Они обе будто застыли во времени, пока остальной мир ускорился, уничтожая всё то, за что она когда-то боролась.       Следующее, что она видит, это Малфой, оттаскивающий нападавшую за волосы.       Гермиона, словно в тумане, наблюдает за тем, как он откидывает её голову и приставляет её же руку с зажатым в ней кинжалом к шее женщины, и делает резкое движение, перерезая той горло.       Малфой пинает истекающее кровью тело к стене, даже не запачкав ботинки. Магия, никак иначе.       — Вставай, — Гермиона поднимается с его помощью и пытается прогнать липкое чувство внутри.       Она не умерла. Она жива. Но они всё ещё не закончили.       Он ведёт её вниз по лестнице на первый этаж. Останавливается где-то у живой изгороди на выходе для персонала, осматривая её с ног до головы.       — Ранена? — Малфой приподнимает пальцами её подбородок, заглядывает в глаза.       — Нет, она не успела, — Гермиона прерывисто вздыхает. — А ты?       Его снисходительный взгляд с вкраплениями утихающего огня стоит всех грёбаных звёзд на небе.       Малфой проводит её дальше, подходя к машине, скрытой навесом. Гермиона не успевает даже задать вопроса, как её усаживают на пассажирское сидение, пристёгивая ремнём безопасности.       Противомагические чары не позволят им аппарировать, поэтому было крайне прагматично припасти машину. Наверное, именно это имел в виду Малфой под «запасным отходом».       Заводя машину, он тянет рычаг на коробке передач и резко выворачивает руль. Гермиона и не знала, насколько сильно она отвыкла от магловских средств передвижения, пока её рука судорожно не ухватилась за ремень от внезапного поворота.       — Куда мы едем?       — В безопасное место, — кожа на руле скрипит под его пальцами от сильного сжатия.       — А Гарри и Джинни?       — Там остались мои люди и новоприбывшее подкрепление авроров. Жену Поттера вывезли ещё пять минут назад — даже раньше, чем Министра.       Гермиона кивает.       Огни ночного Лондона проносятся за окном, немного успокаивая её. Она уверена, что Малфой превышает скорость, но ничего не говорит ему по этому поводу, боясь наступить на мину. Кто знает, что происходит в его голове в этот момент.       Спустя полчаса молчания они подъезжают к небольшому коттеджу на окраине города. Малфой открывает перед ней двери авто, доставая рацию из внутреннего кармана пиджака.       — Передай Кингсли, что мы на месте, — его палочка снова у него в руках. — И мне нужна сводка.       Гермиона следует за ним по подъездной дорожке.       — Что именно это за безопасное место? — спрашивает она, когда Малфой открывает перед ней дверь.       Он смотрит на неё так, как никогда не позволял себе до этого. По-собственнически, как если бы у него были права на неё. И Гермиона не знает, что является причиной этому, пока он не отвечает.       — Мой дом.       Её губы приоткрываются, но Гермиона даже не успевает сложить мысли в слова, потому что Малфой подталкивает её вперёд.       — Сделай одолжение, побудь здесь. Мне нужно сделать звонок, — и он закрывает дверь, оставаясь на улице. Видимо, этот разговор не для её ушей.       Гермиона проводит по лицу руками и поворачивается, натыкаясь взглядом на гостиную, выглядящую так, будто это не жилое помещение, а фотография из каталога компании, которая предлагает готовые дома с отделкой.       На первый взгляд тут нет ничего, что бы говорило о человеке, занимающем это помещение. Стерильно чисто и пусто, за исключением мебели и минималистичных предметов декора, точно находившихся здесь до покупки Малфоем дома.       Она бы никогда не смогла представить его в магазине домашних товаров. Гермиона даже предположить не может, чем Малфой живёт, помимо работы. Наверное, и ничем, кроме этого. Некоторым людям просто не нужно иметь хобби или домашнего питомца, чтобы реализовать себя. Некоторым достаточно одного дела, для того чтобы чувствовать себя собой.       Она останавливается у журнального столика рядом с диваном и замечает колдографию в чёрной рамке, из-за цвета не заметную ранее.       На колдо изображён мальчик лет пятнадцати со знакомыми чертами, облачённый в красный плащ с меховой подкладкой. На его плече лежит мужская рука, принадлежащая человеку с угольными волосами по плечи и суровым выражением лица. Мужчина что-то еле заметно произносит, на что его подопечный ухмыляется, а потом колдо повторяется вновь.       — Четвёртый курс Дурмстранга, — Гермиона дёргается от неожиданности, слыша голос Малфоя рядом с собой.       — Это Северус? — спрашивает она, поворачиваясь.       Он кажется более спокойным, чем десять минут назад, но следы борьбы всё ещё заметны на его одежде и причёске.       — Да, — Малфой опускает взгляд, расстёгивая первые две пуговицы на рубашке, и решает сменить тему. — Всех выживших членов преступной группировки, организовавших нападение, задержали. Их было семеро — двоих убили авроры, ещё одна умерла при невыясненных обстоятельствах. Следователи предполагают, что она перерезала себе горло, когда поняла, что ситуация патовая.       Гермиона сглатывает тяжёлый ком, вставший поперёк горла.       Конечно же, никто никогда не узнает, что произошло на самом деле. Малфой не должен раскрывать себя, ведь это его работа — оставаться в тени. Слухи в магическом мире расползаются слишком быстро, а это значит, что скоро она потеряет его, когда Драко отзовут обратно во Францию. Его работа в Англии завершена.       — Очень логичный вывод со стороны следователей, — саркастичное заключение всё же срывается с её губ. Гермиона делает несколько медленных шагов в его сторону.       — Что имеем, — Малфой берётся за манжеты, закатывая рукава. Его зрачки расширяются, как только он поднимает голову, замечая её рядом с собой. — Это моя ошибка. Мне не нужно было действовать так агрессивно, но… в моменте сложно держать всё под контролем.       — Особенно себя, — заканчивает она, поднимая голову. И ей точно не нужно было этого делать, потому что остановить себя сейчас слишком… слишком трудно.       Малфой стал определённой константой в её текущей жизни, а мысль о том, что один из столпов, на которой она держалась, исчезнет, заставляет её действовать критически.       Он, не изменяя себе, предугадывает её дальнейшие действия, пытаясь что-то сказать, но её руки, ощутимо толкнувшие Малфоя к дивану, не дают ему закончить.       — Грейнджер…       И она затыкает его своими губами. Проводит языком по верхней губе и прикусывает, с новой силой впиваясь в него.       Кажется, будто мир в этот момент схлопнулся, и всё, что ей остаётся, — брать от оставшихся секунд по максимуму, даже если он не отвечает. Брать всё, что только можно, как малоимущие перед концом света, невзирая на ценность денег и бриллиантов в период катастрофы.       Одна её рука упирается в спинку дивана, чтобы поддерживать равновесие, другая — в его рубашку, чтобы быть настолько близко, насколько это возможно. Её колено остаётся стоять на диване между его ног, двигаясь чуть выше, пока Гермиона позволяет себе всё, что давно хотела.       Он задыхается. Приоткрывает губы ей навстречу. Его выдержка перед ней трещит по швам, но это не длится долго.       Как только Малфой приходит в себя, она издаёт звук, который можно обозначить только как задушенный, потому что его рука оказывается на её горле и мгновенно отстраняет от себя.       — Остановись, — он глубоко дышит. Его зрачки ещё более расширены, чем были минутой ранее. Гермиона даже не может понять, зол он или возбуждён. Есть ли вообще граница у этих понятий, если речь идёт о Малфое. — Это адреналин. Ты поступаешь безрассудно.       — Ты так и не понял? — шепчет она. Его хватка на горле становится ещё более ощутимой. — Мне не нужно быть на волоске от смерти, чтобы делать безрассудные вещи.       — Грейнджер, послушай меня хотя бы сейчас, — он приближает её к себе, немного встряхивая. Его голос низкий и угрожающий. — Ты возьмёшь себя в руки и прекратишь. Потому что потом я не смогу гарантировать твою безопасность. Потому что потом я не ручаюсь за себя.       Гермиона предвидела такой исход, поэтому ещё тогда, когда он начал говорить, медленно достала палочку.       Один взмах — и его руки скреплены позади верёвками, а корпус обездвижен. Как говорил Гарри, Малфой тоже человек. Его тоже возможно переиграть.       — Какого чёрта, Грейнджер? — он пробует дёрнуть руками, но магические путы только сильнее обвивают запястья.       Вот теперь она точно уверена — он зол.       Не просто зол, а пылает гневом.       Гермиона даже думает о том, чтобы снять заклятие во избежании последствий этого своего решения, но потом вспоминает, что он не причинит ей вреда. По крайней мере намеренно.       — Почему все думают, что я не могу позаботиться о себе сама? — произносит она, находясь в сантиметрах от его лица. Пальцы Гермионы сначала цепляются за портупею на его груди, а потом ползут ниже к ремню брюк. — Ведь я могу.       — Потому что это неправда. Ты не можешь, Грейнджер, — он начинает дышать ещё глубже, заворожённо следя за её действиями. Такой взгляд она наблюдала тогда, когда они были в резиденции, — злость смешалась с азартом, но он до последнего не признаёт этого факта. — И доказываешь это сейчас, не думая о последствиях.       Но она знает о последствиях.       Даже если бы не знала — приняла бы с распростёртыми объятиями, ведь никто не подаёт в суд на парки аттракционов за слишком острые ощущения после американских горок.       Поэтому Гермиона только хмыкает, опускаясь перед ним на колени. Облизывает губы и поднимает сверкающие желанием глаза, зная, что он тоже хочет её.       Она начинает с ремня, вытаскивая его из пряжки. Лязг приятно ложится на слух, подстёгивая её ещё сильнее. Следом идёт бегунок на ширинке и ещё один взгляд, брошенный на Малфоя. Вряд ли он когда-либо находился в таких ситуациях, но стоит отдать ему должное — он всё ещё хорошо держится.       — Как тебе такая потеря контроля, Малфой? — усмехается она. — Всё ещё считаешь, что мне нужна защита?       — Я бы сказал, что первое, что тебе нужно в данный момент, — защита, — Малфой сводит зубы до такой степени, что начинают проступать желваки на скулах.       Гермиона и не особо нуждается в его ответах, особенно если они ей не нравятся. Она делает последний шаг, прижимаясь к его паху, и отчётливо ощущает твёрдость даже сквозь ткань брюк. Малфой дёргается, а её губы растягивает улыбка.       — О, так ты возбуждён? — губы следуют по заданной траектории, оставляя невесомые поцелуи там, где точно не должны. Он прикрывает глаза. Она не торопится предоставлять себе полный доступ, только дразня его своими действиями.       — Знал бы Министр, что из нас двоих в опасности был именно ты. Как думаешь, что бы сделал Кингсли, если бы узнал, что происходит здесь? — Гермиона подключает руки, поднимаясь к резинке на боксёрах. — Уверена, он бы доплатил тебе.       — Сними. Грёбаные. Верёвки, — шипит он.       — Зачем? Мне и так хорошо. Это же больше всего волнует тебя, разве нет?       — Ты не понимаешь, что творишь.       Она стягивает с него брюки вместе с боксёрами, как только ловит безумный взгляд Малфоя. Опускает глаза, сглатывая скопившуюся во рту слюну.       — О, он бы точно доплатил тебе, — он дёргается ещё более рьяно, стоит лишь ей провести пальцем по всей его длине. Её слуха касается тяжёлый выдох. — Так о чём это мы? Я понимаю, что творю, Малфой. Но не уверена, понимаешь ли ты, что сейчас я собираюсь взять у тебя по самое горло.       — Какая же ты всё-таки сука, — хрипло говорит он, но больше не делает попыток избавиться от пут. — Либо развяжи меня, либо приступай к делу, Грейнджер. Для тебя существует хоть кто-то, кроме тебя самой?       — Да, существует, — Гермиона не знает причин этому, но его злые слова почему-то заставляют её свести колени от невыносимой пульсации между ног. — Но это не имеет значения. Когда там ты исчезнешь и забудешь обо мне с концами? Сегодня ночью? Завтра? Сколько у меня времени, Малфой? Скажи мне.       Удивление отпечатком остаётся на его лице, ведь он понимает, что ею движет.       — Что ты несёшь?       Но в этот момент она уже погружает его член в рот, слыша низкий стон, который Малфой всеми силами пытается сдержать в себе.       На вкус он такой же, каким она его представляла. Гермионе приходится постараться, чтобы вобрать его в себя полностью, но она справляется, удовлетворённо качнув головой.       Ряд ругательств срывается с его губ, и Грейнджер кажется, что она взорвётся, если никто не прикоснётся к ней сегодня. Она делает движение головой вверх, обхватывая рукой член, а потом вниз — до того момента, пока головка не упирается ей в горло, вызывая спазмы.       — Твою мать, Грейнджер, — хрипит он, откидывая голову на спинку дивана. Она бы душу продала, чтобы это был не последний момент, когда он настолько уязвим перед ней. — Просто… твою мать.       Её язык проходится вдоль всей длины, пока она глотает воздух, стараясь унять собственное нестерпимое возбуждение. Внутренняя сторона бёдер становится липкой с каждым звуком, который она слышит от Малфоя, и только когда он вновь роняет стон, больше похожий на рычание, Грейнджер поднимает глаза.       Он точно обезумел. Нет в нём больше ничего, что можно было бы затолкать в рамки значения рассудка. Его скулы порозовели, радужки потемнели, а верёвки натянулись максимально.       — Всё ещё отказываешься говорить со мной напрямую? — Гермиона делает медленные поступательные движения вверх-вниз рукой, с каждым произнесённым звуком касаясь его губами.       — Если бы я знал, что твой рот способен не только на то, чтобы бесить меня, я бы трахнул его раньше, — и это звучит скорее как угроза, а не признание.       — Берёшь слова обратно?       — Я предупреждал тебя. Это только твоё решение, Грейнджер, — он смотрит на её губы, как никто раньше не смотрел, а когда возвращается к её глазам, то поджигает там всё, что томилось до этого где-то очень глубоко. — Вниз.       И Гермиона повинуется, опускаясь. Она всасывает щёки, ритмично качает головой до того момента, пока её челюсть не начинает ныть в мольбе об отдыхе.       Несколько раз она отстраняется, наполняя лёгкие кислородом, а потом снова возвращается к нему за единственное вознаграждение в виде его похвалы, заключённой в прерывистых выдохах.       Её пальцы стискивают кожу дивана, когда Малфой чуть приподнимает бёдра, начиная толкаться ещё глубже, до выступивших на глазах слёз. Она поднимает голову, откашливаясь. Горло жжёт от грубого обращения, но Гермиона не подаёт вида.       — Бери выше, — говорит он, и она снова подчиняется, языком проделывая путь от низа к верху. — Блядь, Грейнджер, сними верёвки.       С сомнением нащупав палочку, Гермиона зажимает ту в руках, совершая последнее движение. Её губы раскраснелись, несколько солёных капель стекают вдоль щёк. Она и представить не может, как выглядит, но взгляд Малфоя уже говорит о многом.       — Сними их, — рычит он, втягивая носом воздух.       Гермиона не знает…       Это не кажется хорошей идеей.       Но, чёрт возьми, она не может сбежать в секундах от развязки.       Как только последнее движение палочкой было совершено, он бросается на неё, поднимая с колен. Толчок к стене, и её взгляд теряет фокус, а губы сталкиваются с чужими губами.       Между ними война. Катастрофа. Стихийное бедствие.       Между ними догорают нити. Рвётся веллум. Обрушиваются мосты.       Это нельзя назвать никак иначе.       Он целует её не так, как она. Малфой делает это слишком требовательно для человека, которого в прямом смысле слова соблазнили.       Его руки везде.       На её щеках, на её руках, под платьем. Везде.       Пальцы Гермионы находят ремни на его груди и тянут к себе, голени затекают от постоянной необходимости стоять на носках, чтобы дотянуться.       Если он захочет её сейчас — это будет больно. Разница в размерах слишком велика. Но чёрта с два это кого-то остановит.       Он прикусывает её губы. Сильно. До одури пошло тянет её бедро к себе, заставляя обхватить себя ногами.       — Это не будет медленно и нежно, Грейнджер, — она чувствует его пальцы между своих ног и откидывает голову к стене, когда Малфой поддевает её нижнее бельё, отодвигая в сторону. Наверняка он чувствует сейчас, что делает с ней, по насквозь промокшей ткани. — Это не будет так, как ты заслуживаешь.       Но ей плевать. Гермиона слишком долго ждала и отказывала себе. Это не было красиво и окрыляюще. Всё, что уже было между ними, было грязно и жестоко. Как и обстоятельства, столкнувшие их друг с другом. Как и этот вечер.       — Хорошо.       Он задирает её платье выше и тянется к портупее, чтобы снять её.       — Оставь, — Гермиона использует всё мужество в себе, чтобы произнести это, касанием руки останавливая его. — Оставь её.       Малфой ухмыляется спустя короткую заминку, в течение которой складывает дважды два. Это было слишком легко.       Она чувствует, как он приставляет к ней головку члена, смазывая их обоих. Чувствует, как сместился его вес, когда Малфой упёрся сильнее в стену рядом с её головой, постепенно входя в неё и выбивая из Гермионы громкие стоны.       Слишком тесно. Слишком глубоко.       Но она даже не может сказать об этом, потому что её сознание полностью занято этими ощущениями и отсчитанными ударами собственного сердца. Более того, Малфой, вероятно, в курсе её первичного дискомфорта, но не собирается ничего с этим делать.       Он предупредил её дважды. И он напомнил ей об этом.       Удар. Удар.       Каждый сантиметр ощущается как маленькая вечность, сжигающая её дотла, пока он не упирается в неё до конца, прошипев.       — Слишком…       С её губ всё же срывается что-то еле слышное, утонувшее в резких вдохах и оборванных стонах. Сердце адски колотится, осознавая его близость рядом с собой.       — Да, — Малфой толкается ещё глубже, проскальзывая дальше. Его губы касаются мочки её уха, жаркими выдохами опаляя кожу. — Слишком. Ты всегда была слишком для меня.       Её глаза закатываются в приступе эйфории, когда он начинает двигаться. Рука Малфоя съезжает к платью и рвёт ткань, оголяя грудь. Он сжимает одно полушарие, ускоряясь, и обрушивается на её шею, языком вычерчивая все нарушаемые ими сейчас заповеди.       Жжение нарастает, когда он берёт ещё более быстрый темп, вдавливая её в стену. Ноги так и норовят соскользнуть с его бёдер, обессиленно подогнувшись, и точно сделали бы это, если бы не рука Драко, удерживающая её в одном положении.       Спина ноет от трения о шершавую поверхность, звуки падающих на пол шпилек, ранее удерживающих её причёску, ничуть не отвлекают от приближающейся волны, которая обычно накрывает её гораздо позже.       Удар.       — Драко…       Удар.       Она когда-нибудь произносила его имя в его присутствии? Точно нет. Один его взгляд и приоткрытые губы говорят об этом.       Удар.       Пульс отдаётся шумом в ушах, и он тоже чувствует его.       Потому что это начало заводить его сильнее, чем что-либо.       И вот его рука на шее Гермионы, а под пальцами колотится кровь в крупных артериях.       Она растянута максимально. Воздуха не хватает. Всё, что ей остаётся, — наблюдать отблески натуральной похоти в его серых глазах, пока зрение не подводит её. Грудь подпрыгивает с каждым его движением в ней. Она…       — Господи, — голос Гермионы выше, чем когда-либо. Всё её нутро сотрясает спазмами, не имеющими конца.       Удар. Удар-удар-удар. И ещё.       Спина выгибается, пальцы врезаются в ремни, пытаясь ещё ближе. Ещё сильнее. Грубее. Глубже. Хотя больше просто некуда.       Влагалище сокращается вокруг него, создавая ещё большую тесноту. Малфой стонет, точно оставляя синяки на её шее, — настолько усиливается его хватка.       Он вбивается в неё, продлевая её оргазм, пока Гермиона не способна издать ни единого звука, только прижавшись к нему плотнее.       — Если бы это было возможно, я бы провёл всю жизнь между твоих бёдер, Грейнджер, — ещё один толчок и слова над ухом.       Это похоже на наркотический приход. На что-то очень незаконное и осуждаемое обществом. Потому что с детства учили, что всё самое сладкое — вредно. Всё самое лучшее — неправильно и порицаемо. Вот так это было.       Она дезориентирована, но отдалённо понимает, что Малфой отнёс её в спальню. Его губы накрывают её. Поцелуй теперь более тягучий, а его движения в ней — ритмичны. Гермиона обхватывает его лицо руками, ни в коем случае не допуская шанса пропустить момент его финиша.       Ровная спинка носа. Сведённые губы. Симметрия, просматривающаяся в чертах его лица. Его потрясающая форма как результат ежедневных физических нагрузок. Его прошлое, которое было более смелым и жестоким, чем Малфой думает о нём.       Всё это она может наблюдать собственными глазами, пока Малфой откровенно пользуется её телом, подходя к разрядке. В этом было что-то чарующее, помимо грубости. Если приглядеться, в этом было что-то волшебное.       — Ещё, — просит она осипшим голосом, обхватывая его бёдра ногами. — Пожалуйста, ещё.       Цепочка на шее Гермионы подпрыгивает, завладевая его вниманием. Член упирается в шейку матки, причиняя дискомфорт. Но либо она была мазохисткой, либо слишком поглощённой им, потому что ей нравилась эта боль.       — Ещё, Грейнджер? — он в курсе того, что происходит. Знает, что они физиологически далеки от полной совместимости.       Дыхание спирает.       — Да.       — Тебе больно.       — Да, — почти хныканье.       — Но ты просишь больше.       — Да!       — Блядь.       Движения Малфоя становятся хаотичными и сбиваются с заданного темпа, когда он кончает в неё. Сильные руки насаживают её на себя, последним рывком притягивая.       Он прекрасен в своём отпущении. Его брови сходятся на переносице, взгляд поблёскивает. Сбитое дыхание опаляет её шею, и Гермиона тонет в этом жаре. Тепло, наполняющее её изнутри, заставляет мышцы сократиться в последний раз.       Когда Малфой поднимает голову, смотря на неё, в комнате слышится только перебой из их частых вдохов.       Он проводит пальцами по её шее, там, где до сих пор чувствуется боль, потом поднимается к распухшим губам, и Гермиона только тогда в полной мере ощущает все последствия этого вечера.       — Этого больше не повторится, — произносит Малфой.       И это стало бы для неё ударом, если бы не объективные причины. Он обеспокоен. Вероятно, последние три месяца поселили в нём инстинкт заботы о ней.       Но Гермиона никогда не просила об этом.       Наверное, потому что, когда она рядом с ним, ей не страшно ничего. Наверное, потому что, когда он рядом с ней, ему страшно потеряться.       Она не знает, уедет ли он. Бросит ли её одну, отняв часть её же мира. Но даже если и так, Гермиона уверена — когда-нибудь он вернётся. Просто потому что Малфой был таким человеком — никогда не принимающим на веру слова, особенно если речь идёт о её безопасности.       И только поэтому она возвращает ему его же фразу, улыбнувшись уголком губ:       — Не обманывайся.