Из книги судеб одного уездного городка. Аверин.

      Одиннадцатого марта вечером я сидел в библиотеке в своей пафосной квартире в кресле у окна с бокалом бренди и отмечал день памяти Екатерины Андреевны. Мне кажется, только я один ее и помнил. Вместе с ней из жизни ушел последний свидетель последствий неосторожно сказанного слова. Теперь нет никого! Ну, почти никого. За окном падал последний в этом году снег. Крупные хлопья сонно парили, закручивались в хороводы. Иногда, освещенные уличными фонарями, гонимые порывами ветра, они впечатывались в мое окно и медленно таяли. Днем уже было достаточно тепло, но ночи все еще оставались холодными. Я поежился в кресле и разом допил содержимое бокала. Когда поднялся наверх в спальню, Яр уже спал, закутавшись в одеяло. Его тонкие руки, сложенные вместе, покоились на подушке перед лицом. Длинные пальцы подрагивали. Темные пряди разметались по скуле, подушке, упали на нос. Он дышал ровно, иногда вздрагивал и всхлипывал во сне – снилось что-то, наверное. Я лег рядом, укрывшись тонким пледом, обнял его со спины и поцеловал в висок. Такие нежности с ним я позволял себе только в такие минуты, когда он крепко спал. Хотелось сжать его в объятиях и почувствовать такое же тепло в ответ. До боли в сжатой челюсти хотелось быть с ним нежным и ласковым, получая взамен такую же безропотную нежность. Я знаю, он бы ответил взаимностью, даже был бы счастлив. Но я себе никогда не позволял относиться к нему так. Завтра настанет утро, и он снова будет смотреть на меня своими серыми грустными глазами, терпеть упреки, выслушивать мое недовольство. Я снова возьму его без разрешения, грубо, без лишних прелюдий, без подготовки, зажав его руки над головой, самым непотребным образом, как шлюху. Знаю, что он не заслуживает этого, но ничего не могу с собой поделать. Мне так проще, мне так нужно.       Знаю, что ему будет больно, обидно, но он ничего мне не скажет, просто молча слиняет в ванну, когда все закончится. Просто снова будет мне улыбаться так искренне, что мне опять захочется его ударить от злости на самого себя. Я всегда сверху, но он всегда сильнее меня. Все очевидно. Он терпит от меня унижения и молчит, унижая меня в ответ этим молчанием.       Но сейчас я позволю себя просто полежать так, спокойно, без лишних движений, вдыхая такой знакомый запах, и просто подумать, цепью каких событий мы оказались здесь и сейчас в такой ситуации. Как же так вышло, что эти невинные серые глаза все перевернули во мне, изменили все мое существование? Ведь я планировал растить его как сына и никогда не давать никому в обиду, и что теперь я делаю? Как же тогда, двенадцать лет назад, мне хотелось начать жизнь заново, изменить все для него и для меня? Жизнь началась, но разве это все правильно?       Еще до его появления в моей жизни я мечтал жениться, завести детей, ездить по курортам и просто жить каким-то будущим, строя, пусть даже нереальные, планы. Но теперь я живу одним днем с молодым парнем, которого считаю своей собственностью, умираю от злости, когда кто-то трогает его так, как мне не нравится.       Все началось в день моего рождения два года назад. Тогда все еще шло по плану: я работал как вол, встречался с Анной из отдела закупок моего маленького «холдинга», собирался делать ей предложение. Ярик учился на втором курсе, работал у меня в «Вертикале» официантом, делал всю работу по дому и захламлял все вокруг своими дурацкими рисунками, скетч-буками, карандашами и ластиками. Как я к нему относился? Да никак. Он просто был везде в моей жизни, а где его не было, были его рисунки. Натыкаясь на них в офисе или дома, я не видел изображения, я видел его смешную мордашку с высунутым кончиком языка. Я ненавидел попадать домой, когда не закончена уборка, потому что он все заливал водой, и я не знал, как он дожил до восемнадцати не сломав нигде руку или ногу. Но от его вида в домашних штанах в коленно-прикладной позе становилось по-домашнему тепло и очень смешно. Меня бесило, когда он начинал меня лечить во время простуды, пытаясь засунуть свои дурацкие лекарства в каждую щель моего без того страдающего организма, но без его ненавязчивой заботы на отдыхе с Аней становилось не по себе. К слову говоря Анька его не переваривала, хотя он вел себя с ней предельно вежливо и обходительно. Он напоминал мне обо всех наших годовщинах и памятных датах, заранее покупал цветы и подарки, приводившие ее в восторг. Но одно упоминание о нем, и Аня начинала изображать рвотные позывы. Я не понимал, почему так.       Яр знал, что я собираюсь сделать ей предложение, и становился все грустнее и задумчивее с каждым днем. Аня же напротив, все чаще говорила о переменах и о том, что выселит Яра в Катькину квартиру, где ему самое и место. Она навязывала мне мнение, что он уже взрослый, самостоятельный и вполне справится сам, а у нас будет другая семья, где ему совсем нет места. Но, чем ближе был день икс, тем больше мне казалось, что это я еще недостаточно взрослый и самостоятельный, чтобы обойтись без своей няньки.       Так как мне, как обычно, было совершенно некогда, а Аня заниматься подготовкой своего же сюрприза по понятным причинам не могла, мой день рождения готовил Яр. Время от времени он приставал со всякими мелочами, предлагая выбрать то горячее, то оформление, то артистов. Но я абсолютно все, даже выбор кольца, передал ему в руки. Накануне вечера он особенно сильно нервничал: приехали мои родственники с юга. Двоюродная сестра и двое племянников-семилеток разместились у нас в квартире.       Танька скептически оглядела дрожащего от волнения Яра и бросив в него своим пальто, побежала целоваться со мной. Весь вечер Ярослав посвятил ублажению двух сорванцов, которые ездили на нем как на коне, тыкали в него карандашами, драли его как кота за уши и всячески издевались. Он снес все, стоически выдержал напор и ближе к десяти, накормив, уложил детей спать. Когда Яр спустился вниз, мы с Танькой жужжали около камина на диване. Сеструха не сильно отличалась ни повышенной добротой, ни участием. Зная историю появления Яра она много лет внушала, что я совершил ошибку, пустив этого маленького козлика в свой огород. Я лишь отмахивался, стараясь уходить от темы. Но Яр так поступить не мог, и Таня отрывалась на нем по полной. - Мальчик, нам нужна еще бутылка вина, убери со стола, и можешь быть свободен. Мы сообщим, когда можно будет убирать, - выдала она, увидев Яра на лестнице. Он только кивнул и поспешил на кухню, бросив мне виноватую улыбку. - Не перегибай, он не прислуга, - сообщил я, когда парень скрылся из вида. - Мда? А кто он?       Я завис. Действительно, кто он? Не сын, не брат, не сказать бы чтобы друг, и опека над ним окончилась с его совершеннолетием. В это время Ярослав принес бутылку вина, открыл и поставил на стол. Он немного помялся, постоянно поглядывая на меня, ожидая хоть какой-нибудь реакции, и ушел наверх, так и не дождавшись слов поддержки. Я же не мог ничего сказать, просто тупо вглядывался в его лицо, будто ожидая на нем ответа на свой вопрос. Внезапно захотелось уйти из комнаты, просто оказаться одному или рядом с Яром, но чтобы он меня не видел. Захотелось посмотреть на него со стороны, выяснить, что он делает, когда никто за ним не наблюдает. Я опрокинул в себя бокал, без тоста, почти залпом, и, пожелав сестре спокойного сна, ушел наверх.       Еще пол ночи я метался по комнате, обдумывая свой вопрос, но не получив никакого вразумительного ответа, прокрался в комнату, которую занимал Ярослав. Его комната находилась в самом конце коридора, самая маленькая, с одним окном. Уютная обстановка и полный беспорядок от разбросанных тут и там рисунков. Вещей у парня почти не было, потому что он не гнался за тряпками, постоянно носил одно и тоже.       Аккуратно сложенные на стуле джинсы, пара футболок в шкафу, дурацкий красный свитер, который мозолил мне глаза уже не первый год. Еще была у него черная майка с длинным рукавом и стилизованным под татуировку блестящим змеем. Мне она нравилась, но Яр ее недолюбливал и очень редко надевал. Ярослав спал на животе, спрятав руки под подушкой, едва накрывшись пледом. Его белая спина и левая нога контрастно бледным выделялись на темной простыне. Я подошел к нему и сел на самый край кровати, чтобы не разбудить. Он поежился и шумно выдохнул. В этот момент на волне его дыхания меня вдруг повело, что-то затрепыхалось под ребрами, отчаянно затребовало защитить, обнять, провести ладонью по этой белой поверхности, почти светящейся в полумраке комнаты. Но я позволил себе только коснуться кончиками пальцев растрепавшихся волос, слишком длинных для парня, но не создающих ощущения женоподобности. Его волосы мягкие, теплые, какие-то приятные на ощупь. Я точно знаю, что они пахнут липой и ментолом – странное сочетание, нереальное. Сам он такой сильный и хрупкий одновременно. Вроде и не такой худой, поджарый, но это ощущение беззащитности, может быть, из-за роста. Ярослав высокий, если сравнивать его с ровесниками, но все равно ниже меня, тоньше, слабее. Хотя, допускаю, что заблуждаюсь в последнем. Столько всего вынести и не свихнутся может только сильный человек. Что же меня притягивает в нем? Что так привязало, что не могу избавиться от него, как от наваждения? Не могу или не хочу? Вспоминаю его лицо, когда он смотрит на меня вопросительно-грустно, будто ожидая подвоха, удара, подножки. Вспоминаю, как еще маленьким он постоянно спрашивал, выгоню ли я его, выброшу, когда он надоест или станет взрослым. Как разряд молнии, пробивало меня тогда чувство внутренней боли. Это ощущение такое сильное, такое приятное и теперь уже необходимое. Оно как наркотик, без которого уже не могу. Может, он привязал меня своей болью?       На утро моей бессонной ночи так и не получив ответ на свой вопрос я отправился на работу, а Ярослав – в ресторан, где нужно было закончить последние приготовления. В делах и заботах я почти забыл обо всех своих сомнениях и метаниях, но все вернулось, когда, прибыв к месту своего торжества за час до гостей, я обнаружил Яра с планшетом, раздающего указания армии официантов. Даже и не знаю, что тогда меня так взбесило: его хозяйническое поведение или мои сомнения, я ведь так и не обозначил его самого в списке гостей. Увидев меня, он подошел, улыбающийся до ушей и счастливый, взял за руку и сообщил, что я отлично выгляжу, и все уже почти готово. Мой внутренний гнев нарастал, казалось, меня вот-вот разорвет изнутри. Было еще пару моментов, когда я пытался вклиниться в бурную деятельность Ярослава, а он ни то перебил меня, ни то как-то отмахнулся. В итоге, когда мои гости уже стали прибывать, и он сновал от одной кучки людей к другой, я взорвался. Итогом стала реплика Анны.       Я стоял и беседовал с сестрой, когда Ярослав подошел к нам с подносом и протянул бокалы с шампанским. Сейчас я уже понимаю, что он просто выражал свое предельно вежливое отношение к стоявшей рядом Анне, но тогда его поведение мне казалось слишком уж хозяйским. Со своей самой очаровательной улыбкой он спросил, все ли нам нравится, отрапортовал, что никто не скучает и хотел было уйти прочь, когда Анна вдруг заявила: - Смотри, Максюша, какая заботливая у тебя хозяйка! За столом, наверное, будет сидеть рядом с тобой? - Вы знаете… - начал было Ярослав, когда я резко перебил. - За столом есть место только для родных и друзей, - тогда я даже не отдавал себе отчета, насколько обидной оказалась эта фраза. Во мне все кипело, и я даже не заметил, как сжался Яр, как изменился в лице. - Я, пожалуй, пойду, - замямлил он, прижимая к себе поднос и закрываясь им как щитом. – Сейчас праздник начнется…       Окончание этого монолога я не слышал, так как ушел, оставив Яра наедине с торжествующей Анной. Наверняка она еще щелкнула его по носу какой-нибудь колкостью, но он мне никогда об этом не рассказывал.       Я вернулся с праздника слишком рано. Осознание обиды, так щедро подаренной мною, пришло где-то через пару часов, когда кто-то из гостей, благодаря за чудесный вечер, заметил, что все организовано с большой любовью. Уже не помню сказанного, но эти слова перевернули что-то во мне. Я смотрел на Анну, смело общавшуюся с моими гостями, заводящую новые полезные для себя связи, и вдруг понял, что ей до меня лично нет никакого дела. Несмотря на кровное родство, моя сестра Татьяна тоже безразлична ко мне и моим интересам настолько, насколько это возможно среди близких людей. Конечно, если со мной что-то случится, она будет расстроена, подавлена, станет горевать. Но, если я вдруг заболею, не она будет ухаживать за мной, не она станет утешать в минуты отчаяния, не она, и не Анна тоже. Ярослав же, преданный и заботливый, наверняка окружил бы меня заботой, что бы там со мной не приключилось.       Он всегда поддерживал меня во всем, что я доверял ему. И даже в том, чего не доверял. Я вспомнил, как ненавязчиво он кормил меня своим куриным супом и потихоньку давал лекарства во время болезни. Как однажды заснувшего внизу укрывал пледом и еще несколько раз спускался проверить, все ли в порядке с его изрядно накидавшимся спиртным сожителем. Мне вдруг стало все равно, как его называть, как определяется то, кто он мне, что там про него говорят мои родственники и друзья, и даже какого он пола. Просто ужасно захотелось быть с ним прямо в тот самый момент, и это желание подавило все: здравый смысл, нормы приличия, все последствия этого поступка.       Я подошел к Анне, поцеловал ее в лоб и пожелал приятно провести вечер, после чего под ее взволнованно-офигевший взгляд быстро удалился прочь из этого места, с этого праздника жизни, где для Ярослава не оказалось места. По моей вине.       В квартире было темно и пусто, еще с порога меня окатило холодом. Ярослава нигде не было, ни в одной комнате не валялись его рисунки, в его каморке отсутствовал нехитрый скарб. Только войдя на кухню в ведре для мусора я обнаружил разорванные в клочья наброски. Ярко представилась картина, как он сидит здесь на полу около этого ведра, заплаканный, сотрясающийся немым спазмом и разрывает свои творения, давясь отчаянием.       Я пулей вылетел из дома, поймал такси и поехал на старую Катину квартиру, но и там его не оказалось. Оставалось только одно место – его старое убежище, заброшенное здание городского собрания, давно облюбованное местными БОМЖами и прочими люмпен-пролетариями. Там на втором этаже под лестницей на старом потрепанном матраце я обнаружил свое сокровище, мою пропажу, самое дорогое, что у меня было, человека, присутствие которого наполняло мою жизнь эмоциями и смыслом. Ярослав сидел, поджав к груди колени и уткнувшись носом в локтевые сгибы. Маленький, беспомощный, как много лет назад. Внутри все сжалось, наполняя странной смесью боли и наслаждения. Вот сейчас я его вытащу из этого ужаса, вот сейчас, еще пару минут садистского удовольствия. Он поднял на меня глаза и сразу забился в угол, утопая в новой волне собственной истерики. Я сел напротив него, опустился на колени, не приближаясь слишком близко, чтобы не напугать, и осторожно протянул руку, касаясь его колена кончиками пальцев. - Прости меня, - произнес он шепотом, дрожащими губами. – Я все испортил. - Иди ко мне, - позвал я так же шепотом. - Я хотел сказать, что официант опоздал, и мне пришлось задержаться, раздавать шампанское, - он чуть осмелел и придвинулся ближе, опускаясь на колени. - Иди ко мне. - Ты же знаешь, я ни на что не рассчитываю, просто хотел быть полезным… - Ну же, смелее, - упрямо повторял я, притягивая его за руку, пока он не оказался в моих объятиях, прижатый к груди. - Не бросай меня… - тихий шепот куда-то в область сердца, всхлипы и тонкие пальцы, вцепившиеся в куртку. - Пойдем домой. - Ты меня не бросишь? - Пойдем.       Угасающее эхо в полупустых помещениях, занавешенных ночным сумраком, наполненных гомоном и шумом проливного дождя из разбитых окон. Все изменилось для меня в тот вечер, все стало другим, рухнуло вместе с привычным образом жизни и возродилось во что-то новое. Это ноющее чувство боли, не покидавшее все это время. Разбитое на осколки будущее, перекроенное, перешитое за два последних года. Всего один вечер тепла, объятий и поцелуев. Все, на что меня хватило. Напугало до безобразия, как падение в темную бездонную яму. А потом дни, пролетевшие как миг, прожитые на одном дыхании месяцы.       И вот я стою над ним, спящим своим безмятежным сном в моей постели, освещенной его светом и оскверненной его присутствием.       Резко срываю с него одеяло, разворачиваю и бужу хлесткой пощечиной. Он несколько секунд растерянно смотрит на меня затуманенным взглядом, потом сонными движениями стаскивает с себя футболку и трусы, тянется к моим домашним штанам. Ну почему эта покорность? Ну где твоя гордость в этот момент? Ну что ты передо мной такой доступный, на все согласный? Думаешь, понимаешь, что мне это нужно? Да, все-то ты понимаешь! Раздражение, смешанное с алкоголем, зашкаливает, и я просто бью наотмашь, опять попадая по лицу. Завтра будет синяк, блин, как бы не хотелось.       Выбешивает собственная слабость, бью кулаком в стену, еще и еще. Как хочется ощутить боль! Смотрю на него, и боль приходит. Больно смотреть, как он вздрагивает, прикрывая разбитую губу, раненую щеку, как смотрит своими грустными, испуганными глазами, еле различимыми в сумраке комнаты. Отвожу его руку, рассматривая результаты своего творения. Больно. Наваливаюсь на него, разводя коленом ноги в стороны, склоняясь над губами, слизываю кровь. Он шипит, и мне снова больно. Нет!       Сегодня будет не так, сегодня я буду нежным. Ты подарил мне боль, и я отплачу тебе нежностью. Хочу слышать, как ты кричишь не от боли, чувствовать, как сжимаешься не от боли. Это будет долго, и я буду рядом с тобой, держать твои руки, прикасаться лицом к твоей шее, прижимать к простыням твое отведенное в сторону бедро. Я буду с тобой, тобой, в тебе, и пусть это никогда не закончится.       Стою у окна, сложив руки на груди и слушаю шум воды в ванной. Скрип двери, тихие шаги в мою сторону. Ярослав подошел сзади с провел тёплыми ладонями по моей спине, нежно целуя куда-то в лопатку, потом обнял меня и прижался щекой к плечу. Я растворялся в его прикосновениях, сжав в руке его маленькую ладошку, зарываясь носом в мокрые волосы на макушке. Он пахнет липой и травами. - Пойдем спать, - шепчу ему в волосы, отчего он вздрагивает, и я могу рукой ощутить мурашки на его спине. - Был трудный день, - и я знаю, что он говорит обо мне, оправдывает меня передо мной самим, ведь ему уже давно не нужны мои оправдания, никогда не были нужны. - Почему ты здесь? – Не знаю, зачем я спросил его. Не то, чтобы мне не интересно, знаю, что не ответит. - Хочешь, чтобы я ушел? – Тихо спрашивает и зажимается. Опять начинаю злиться. - Что за манера – отвечать вопросом на вопрос? – Молчит в ответ. Сжимается еще сильнее и уже почти дрожит. – Ложись. - Прости, я … - Ложись! Я еще хочу, - толкаю его на постель, разворачиваю на живот и рывком ставлю на четвереньки.       Вот теперь все как обычно. Жестко, без подготовки, с волосами в кулаке, хлесткими шлепками по ягодицам, рваными толчками до упора, до конца. Выдержит, все вытерпит, все примет до последней капли, без остатка.       Откидываюсь на простыни и закрываю лицо руками. Все, пусть уйдет, пусть исчезнет, пусть валит в ванную, еще куда-нибудь. Какая приятная боль разливается по всему телу, по покорёженному сознанию. Моя личная интерпретация счастья. Ярослав тихо уходит, слышу его робкие шаги, немного медленнее чем раньше. Становится тихо, всего на несколько минут. Мой. Он включает воду, и я слышу, как шуршат дверцы душевой кабины. Сейчас минут пять постоит под горячей водой, потом наскоро намылится и снова постоит. Потом он выйдет из душа и завернется в полотенце, пытаясь согреть дрожащее тельце, выйдет в спальню и зароется в одеяло с головой. Мой. Ярослав застыл на пороге, переминаясь с ноги на ногу, и вышел из комнаты. Я подождал несколько минут и спустился вниз, так и не дождавшись его возвращения. Он сидел в зале на диване, сложив ноги по-турецки, разложив на столе свои конспекты и читал. Никогда не задумывался раньше, когда он успевает учить. Утром он всегда на занятиях, потом в клубе, работает до упора, потом еще шуршит по дому. В прошлом году я нанимал домработницу, но Яр сказал, что все будет делать сам. В связи с этим я ему повысил зарплату, чтобы не обидно было. Хотя он и так никогда не обижается. Вот теперь я вижу, как он скрупулёзно что-то вычитывает, водя кончиком ручки по нижней губе, иногда покусывая. Невольно засматриваюсь. Вот блин, как же эротично!       Завернутый в плед, как те, что он разложил по всей квартире, еще влажный после душа, он наклоняется, и я вижу его поясницу с краешком ложбинки между ягодиц. От этого зрелища перехватывает дыхание, и я спускаюсь вниз. Ярослав вздрагивает и накрывает ладонью грудь, царапая ручкой кожу под ключицей. - Я думал, ты заснул, - выдыхает он. – Напугал меня. - Почему спать не идешь? – Стараюсь не выдавать возбуждения в голосе, хотя по моим домашним штанам и так все ясно. - Еще? – Он откинул плед и подполз по дивану ко мне на четвереньках. Без лишних церемоний обхожу его сзади, и все по-новому. Он упирается локтями в диван, по-кошачьи выгибая спину, время от времени опускаясь лбом на руки, вцепившиеся в подлокотник пальцы. Он знает, я не позволю ему себя трогать, даже не пытается. Подхватываю его бедро и задираю вверх насколько позволяет его растяжка. Как классно он смотрится сбоку, как по-блядски! Только с ним я думаю о нем и делаю все, что приходит мне в голову. Никогда не смогу им насытиться. Вбиваюсь в него до тех пор, пока не становится горячо, пока он не сжимает меня в себе и не изливается на свой грёбаный плед. Потом просто сталкиваю его на пол, отчего он ощутимо ударяется ребрами о журнальный столик, и плюхаюсь на диван. - Больно же, - вылетает из его уст дрожащим голосом. – У меня ведь смена завтра… - Заткнись и работай!       Он замолкает, сверкая в мою сторону озлобленным взглядом, но молча устраивается между моих разведенных ног и доводит до оргазма ртом. Знает, как я люблю, что мне нравится, от чего я потеряю рассудок и долго буду приходить в себя. Маленький манипулятор.       Пока я молча отхожу, он успевает сбегать в ванну, одеть свой смешной домашний костюм, бросить в стирку плед и принести теплое влажное полотенце. Яр заботливо обтирает меня, укрывает чистым пледом и устраивается рядом, положив голову мне на колено. Его смешная серая жилетка с Мики Маусом как всегда задирается, оголяя пупок и тазовые косточки. Короткие до колен спортивные штаны выполнены из такого тонкого материала, что видно каждую выпуклость на теле, полное отсутствие белья. Мне сразу вспоминается, как он во время мытья полов стоит на четвереньках в этих самых штанах с разведенными коленями. Невольно закусываю губу и запускаю руку ему под резинку, пытаясь дотянуться до промежности. Там все еще горячо и влажно. Пальцы легко проскальзывают внутрь, где еще остались следы липкой жидкости – мои следы. Он смотрит мне в лицо и начинает гладить мою руку. - Макс, - тихо шепчет Яр, опускаю свою руку на мою поверх треников, поглаживая и слегка сжимая. - Что? – Я загоняю пальцы в него до предела, от чего он выгибается и тихо стонет. - Ты когда-нибудь натрахаешься? Я так-то не против, но мне надо подготовиться к семинару завтра. - Я тебе не мешаю, - безапелляционно заявляю, откидывая голову назад и закрывая глаза, продолжая трахать его пальцами. - Ок, - говорит он спокойно и берет со столика тетрадку.       Он читает шепотом, время от времени постанывая, растягивая стоном слова. Мне нравится слушать его голос, даже шепот, даже просто дыхание, чувствовать, как при этом он сжимает мои пальцы, шире разводит колени и подается вверх. В какой-то момент я понимаю, что начинаю засыпать, но оставить все так, как есть не могу. Просто сдергиваю с себя плед и скидываю его на пол. - Запрыгивай, и я пойду спать.       Покорный, как всегда, он самозабвенно скачет на моих бедрах, упираясь руками в диван у меня между ног, пока я не начинаю чувствовать, что подкатывает. Рассматриваю его выгнувшуюся спину, белесоватый пушок у основания шеи. Еще один мой способ самоистязания: ужасно хочу погладить его плечи, острые лопатки, поцеловать ложбинку на спине, но никогда не позволяю себе этого сделать, изводя этим желанием. Просто сижу, заложив руки за голову, и наслаждаюсь его стараниями. Потом подхватываю его под коленки, чтобы не мог больше сам контролировать процесс, и вгоняю в него до предела с бешеной скоростью, пока не изливаюсь глубоко внутри одновременно с ним. Снова скидываю на пол, встаю, сладко потягиваясь. - Убери здесь все и садись учить, а то так и останешься шлюхой до старости.       Обтираюсь остывшим, но еще влажным полотенцем, которое тут же бросаю в его сторону, и ухожу, не оглядываясь до самого верха. Там, в глубине второго этажа есть место, с которого при условии отсутствия освещения мне хорошо его видно, хотя сам я остаюсь вне поля зрения. Может это ребячество, но еще минут пять я просто смотрю, как Яр, проводив меня взглядом, опускает голову, рассматривая полотенце, потом откидывается назад все еще сидя на полу и просто молча смотрит в одну точку. Мне всегда было интересно, о чем он думает.       Опять вспоминаю тот вечер после моего дня рождения. Мы пришли домой одновременно с Татьяной и Анной. Был жуткий скандал, и тетки набрасывались на Яра с остервенением, а я отчаянно его защищал, пряча за своей спиной. В итоге все были посланы и отправлены: кто в свои комнаты, кто восвояси. Танька психанула и не осталась, свалив в гостиницу с детьми.       Мы остались одни, и я никогда не чувствовал себя таким счастливым, нужным, переполненным теплом и нежностью. События быстро стираются из памяти. А вот шрамы остаются.       Помню, еще ночью я четко понял, что у него не первый мужчина в жизни, что до меня, до этого нашего первого раза у него все это уже было, неоднократно. В то утро, когда Яр впервые проснулся рядом со мной, черт меня дернул завалить его вопросами на эту тему. Понятно, что парень в его возрасте и с его внешностью просто не мог быть невинным. Да и мне можно было ограничиться информацией, о его переживаниях по поводу невозможности наших «таких» отношений. Без его признаний ясно, что он хотел этого со мной, усиленно тщетно это скрывал. Но, как любого мужчину в подобной ситуации с женщиной, меня волновал вопрос, кто был первый. Зачем я только спросил. Ярослав резко помрачнел, сел на кровати, обняв себя за шею и тихо прошептал, глядя куда-то на дверь: - Можно я не буду об этом вспоминать? – Даже не говорить, именно вспоминать.       Меня впервые окатило этой пронзительной болью от осознания, что-то случилось, что-то очень мерзкое и дурное, о чем он не хотел рассказывать. Но самое ужасное было в том, что это определенно случилось, пока он был именно под моей опекой. И он не рассказал. Не поделился, не доверил мне этого! Почему? Мне вдруг показалось, что все мое нутро разрывается на куски. Нет ничего страшнее узнать, что кто-то обидел близкого тебе человека, а ты оказался не просто не способен его защитить, но даже стать тем, кому это доверят.       Именно это все и испортило тогда. Загубило наши только зародившиеся отношения. Осознание его скрытого недоверия ко мне. О чем он думал тогда, почему ничего не сказал? О чем он думает сейчас?