Alive

— Как ты мог позволить ему это? — кричит Тэхен, вымешивая скопившуюся злость на стене, которую уже третий раз бьёт кулаком. Кучерявые волосы взъерошены, а голубые глаза потемнели настолько, будто нежное небо затянуло тучами, блещущими молниями, каждый раз попадающими Чимину прямо в сердце.       Омега еле сдерживает слёзы, беспомощно обнимая себя руками, ведь вовсе не ожидал подобной реакции, а особенно в свою сторону. Тэхен ничего в коридоре не сказал, лишь плотно сжав челюсти, а после грубо схватил его за руку, притащив в их общую комнату. Чимин наделся, что тот сейчас его пожалеет, но альфа начал кричать так, что стены банка содрогались, а несколько слишком любопытных зевак столпились в коридоре.       Шея по прежнему отдаёт жгучей пульсацией, а кровь, успевшая засохнуть за столь недлительный промежуток времени, покрылась трещинами, неприятно стягивая кожу. Голова пугающе пустая, будто ватная, а полное осознание ситуации ещё не пришло, поэтому омега лишь мелко дрожит, сдерживая подступающие слезы. — В чём я виноват? — произносит тихо, боясь, что голос окончательно сломается, а подкатывающая к горлу истерика вырвется наружу, полностью разрушив жалкие крупицы самоконтроля. — В том, что позволил ему поставить себе метку, — рычит Тэхен, делая угрожающий шаг вперёд, от чего омега машинально отшатывается. Он никогда не боялся его, но сейчас альфа выглядит действительно взбешенным, окончательно потерявшим рассудок и до дрожи в коленках устрашающим. — Твоя кожа теперь навеки заклеймена этим позором.       Тэхен запускает обе ладони в волосы, сильно оттягивая корни, словно надеется, что боль поможет немного прийти в чувства. Для такого человека, как он, это не просто прилив ревности или проявление собственничества, а чистая злость на порчу имущества, ведь его искусство должно быть идеальным, радовать глаз, а с этим мерзким клеймом на видном месте оно будет вызывать лишь апатию и отвращение. Не может у идеала неземной красоты быть такого заметного изъяна. Чимин был проявлением божественного, воплощением лучшего творения природы, вся его красота была чистой, дарованной с рождения, без постороннего вмешательства, но теперь он безжалостно испорчен меткой принадлежности, которая останется на ситцевой коже навеки.       Если бы дело было сейчас в любви, то Тэхен перекрыл бы уродливое клеймо своим собственным, реализовав себя, как альфа, но речь идёт о том, что он ненавидит следы на прекрасных телах. Он никогда не оставляет ему засосы или синяки, не кусает и уж тем более никогда не планировал ставить метку. Это мерзко. Нельзя так безжалостно портить ту красоту, которую природа собирала по крупицам. Даже его тонкая душа этого недостойна, а Чонгука и подавно. Его искусство было уникальным, посланным свыше, созданным исключительно творцом и не требовало постороннего вмешательства. Теперь, когда чистого божьего творения коснулась рука человека, это не более чем обыденность, сливающаяся с окружающей серостью. — Сделай так, чтобы я никогда не видел ее, иначе клянусь, я сдеру этот позор наждачкой, — стискивает челюсти, от чего Чимин быстро прикладывает руку к месту укуса.       Нижняя губа предательски дрожит, а усеянные кристаллами глаза смотрят холодно, обиженно, будто одним взглядом стараются всю боль передать. В голове рой мыслей вихрится, но одна из них самая ясная, такая, что закричать хочется или что-то разбить.       Что Чонгук сделал с ним? Заставил метаться запертым зверем в клетке, подарил надежду, которую собственноручно и оборвал. Вернул того жалкого мальчишку, полностью зависимого от окружения, подконтрольного и покорного. Он ведь ему всё простил и готов был вернуться, но тот самостоятельно все надежды разрушил, разорвал невидимые нити, а теперь вновь доказал, что с его мнением считаться не собирается.       Что Тэхен сделал с ним? Превратил в послушную, подконтрольную игрушку, готовую в любой момент выполнить прихоть хозяина. Перекрыл все доступные дороги, заставил быть зависимым от себя, посадил внутри то, что прорасти не смогло. Чимин ведь был готов, что его не будут любить за душу, согласился для него красивой игрушкой быть, потерял себя, ничего не получив взамен. Теперь же он оказался для него мерзким и виноватым в том, чего даже не совершал.       Что с ним сделали эти проклятые катакомбы? Как он из главнокомандующего спецназом вновь обернулся разбитым мальчиком, которого жизнь безжалостно размазывает по стене. Будто всё его существование — бесконечная спираль боли, где он непременно возвращается к началу, туда, где каждый считает, что может помыкать не только его телом, но и разумом. Кванджу медленно открывает старые раны, развязывает нити, что стягивали шрамы и ковыряет их безжалостно, не оставляя шансов сохранить остатки самообладания.       Только он ведь не такой. Он — Пак Чимин, который всё детство провёл под гнётом отца алкоголика, терпел избиения, погибал и возрождался. Пак Чимин, который влюбился в дилера, сидел на тяжелых наркотиках, а после изнасилованный валялся на крыльце собственного дома. Пак Чимин, который пытался покончить с собой, пережил ломку в подворотне, питался из мусорных баков, но поднялся на ноги. Пак Чимин, который изнурял себя труднейшими тренировками, терпел домогательства от альф, продал на зачистке душу, но стал вторым человеком после президента. Пак Чимин — разбитый, но не сломленный. — Не смей так со мной разговаривать, — цедит сквозь зубы, сжимая маленькие ладошки в кулаки. Тэхен издевательски вздëргивает брови, полностью уверенный в том, что вспышка бунтарства угаснет так же резко, как и появилась. — Хватит так обращаться со мной. Да, чёрт возьми, я благодарен тебе за всё, что ты сделал для меня, но я ничем тебе не обязан. Я не просил о спасении, — на последнем предложении переходит на крик, от чего альфа недовольно хмурит брови. Чимин знает, что он ненавидит когда повышают голос, считая, что омега должен быть тихим, ведь истинная красота в спокойствии. Он никогда не позволял себе кричать в его присутствии, но теперь это не важно, потому что… — Я с тобой расстаюсь. Вчера ты сказал, что я являюсь для тебя ношей, что ты подобрал меня бракованным. Теперь найди себе нормального омегу, потому что я лучше буду один, чем с таким ублюдком как ты, — выкрикивает, чувствуя, как на душе мгновенно легче становится. Эти слова копились внутри слишком долго, собирались неприятным комком в горле, который он каждый раз глотал, ведь не хотел портить с ним отношения.       Теперь плевать. Один раз у него получилось выжить. Чимин уже выучил истину, что иногда нужно коснуться самого дна, дабы оттолкнуться и всплыть на поверхность. Жизнь потрепала его достаточно, вывернула наизнанку и пускай многие скажут, что он плохой человек, но он, черт возьми, имеет право таким быть. Никто в здравом рассудке не может выдержать столько боли, но он с ней одним целым стал, сосуществовать научился. Он подчинился альфам в катакомбах только потому, что забыл, что на самом деле ему никто не нужен. Чимин спасёт себя сам.       Тэхен щурит глаза, но молчит, будто ожидает продолжения, но его не следует. В голове мысли по полочкам раскладывает, воедино собирает, хотя уже придумал миллион вариантов, как его удержать.       Стоит отдать омеге должное, ведь Джокер искренне поражён. Этот бушующий океан внутри Чимина, который так чётко отпечатался в его глазах, твёрдый стержень и клыки, то, что однажды заставило его влюбиться и теперь он делает это вновь. Белые волосы непослушными прядями распадаются по голове, вылепленные нимфами черты лица напряжены, а густые брови сведены на переносице. Окроплëнные вином губы приоткрыты, а глаза, сияющие ярче алмазов, смотрят властно, с землёй его смешивают. На алтаре этой неземной красоты Тэхен готов свою душу разложить. Его искусство непокорное, никем не подчиненное, такое, что даже ему постичь не в силах. Он ломал его, наизнанку выворачивал, но омега стоит перед ним ровно, смотрит гордо, вверх острый подбородок задирая.       Зрачки его медленно расширяются, а время в комнате замирает. Смотрит на Чимина, но видит нечто большее, то, что раньше познать был не в силах. Он написал множество картин, где запечатлел его прекрасный лик, но никак понять не мог, почему полотна не имели ничего общего с омегой. В глаза его ледяные смотрел, но рассмотреть там ничего так и не смог. Сейчас его будто рука Бога касается, своим сиянием внутренности озаряет, просвещение желает подарить. Он писал множество людей, души каждого из них пестрили красками, сотней огней горели. Только этот омега не горит. Он спокоен и горд, как тот океан, что плещет в его глазах. Залог спокойствия души — в отсутствии души. Всё, что писал Тэхен, было лишь бесполезной мазней, ведь Чимину было нечего туда вложить. Непостижим, как горизонт, величественный, как небо, живительный, как вода, чистой болью пропитанный, будто сама преисподняя.       Вместо тысячи слов и мыслей, опускается на колени, покорно припадая лбом к земле. Чимин — воистину величайшее творение, истинное искусство, кровь от крови божественного воплощения на земле. Тэхен сдаётся, он пытался, но даже ему эту красоту подчинить не в силах. Саморазрушение в самом прекрасном его проявлении, бушующие воды неспокойного океана, в пучине которых даже он захлебнулся. Это искусство бунтарством пропитанное, природой окроплëнное, он его касаться недостоин. Остаётся лишь покорно перед ним голову склонить, молиться, дабы оно собой наслаждаться позволило, отдать в распоряжение тело и душу. — Что ты делаешь? — тихо спрашивает Чимин, полностью опешивший от такого необъяснимого действия. Он был готов к тому, что альфа кричать начнёт, удержать попытается, возможно даже руку поднимет, но то, что тот перед ним на колени опустится — полнейшая неожиданность. — Ты великолепен настолько, что готов быть тобой покорëнным, — Тэхен поднимает голову, рассматривая спокойное, ожидающее продолжения лицо. — Ты — моя религия, моя смерть, окроплëнная божественным, моя вера и надежда. Моё сердце бьётся ради тебя, а душа давно поглощена холодным взором глаз. Я не имею права держать тебя, светлячок, — голос его наполняется восторгом и обожанием, будто он видит перед собой не омегу, а истинное воплощение Бога.       Чимин поджимает губы, чувствуя себя абсолютно неловко, ведь Тэхен выглядит фанатично, поглощëнно и безумно. За восемь месяцев он слышал от него множество сладостных слов и признаний в любви, но это уже переходит все границы допустимого. Он уверен, что если поверит сейчас, если останется, то всё со временем вернётся к прежнему, а он вновь потеряет себя. Чем дальше он находится рядом с ним, тем сложнее становится уйти.       Делает ровный, уверенный шаг вперёд, наклоняясь, дабы замереть в нескольких миллиметрах от чужого лица. Тэхен дышит часто, смотрит на него ясно, ожидает того, что уже никогда не сможет получить. — Я не позволю тебе собой манипулировать, — произносит тихо, будто их может услышать кто-то другой. Не осознаёт, что для альфы его шёпот громче, а капелла, яснее, чем летние солнечные лучи.       Громкий хлопок двери и Тэхен остаётся наедине со своими мыслями, сжигающими голову изнутри, но возвращающими к жизни. Шарит руками по полу, пробираясь к столу, пока не находит разбитый осколок стекла. У него нет ни бумаги, ни грифеля — только светлый образ в голове и бесконечное желание запечатлеть его где-нибудь, кроме своего сердца. Неприятный скрежет пронзает комнату, но альфа на это внимания не обращает. Раздирает бетон, вынуждая тот осыпаться на пол мелкой пылью, выводит нечëткие линии, восстанавливая строптивые черты по памяти.       В этот раз у него должно получиться. Он увидел то, что ранее постигнуть не мог. Чимин величайшее творение, венец жизни, ведь познал каторгу, подвергся истязаниям души и тела, дабы породить истину, которая теперь заслепила Тэхену глаза.       Стеклянный осколок падает на пол, а альфа делает несколько шагов назад, дабы рассмотреть выцарапанный на стене портрет. Линии получились неровными, ведь руки его предательски дрожат, в некоторых моментах более глубокие, а где-то практически незаметные. Оттуда на него смотрит омега, прожигает насквозь и в глазах этих есть нечто такое, что Тэхен вновь не понимает. Не получилось.       Чимин быстро спускается по лестнице вниз, полностью погружëнный во внутренние переживания. Страх неизвестности сковывает невидимыми путами, а постоянные вопросы о том, сделал ли он правильный выбор, будоражат сознание. Неловко спотыкается на одной из ступенек, падая на колени, от чего те мгновенно стираются о грязную, усыпанную мелкими камешками кафельную кладку. — Ты в порядке? — снизу слышится знакомый голос, вынуждающий его поднять глаза вверх и увидеть красного, явно плакавшего Феликса. Омега быстро делает несколько шагов в его сторону, обхватывая за локоть и помогает подняться. — Всё хорошо, — блондин отряхивает одежду, абсолютно не желая сейчас с кем-нибудь разговаривать, но замечает, что старый друг неловко мнётся на месте и закусывает губу, явно пытаясь что-то сказать. — Что случилось? Феликс ещё сильнее теряется, теребя пухлыми пальчиками края футболки, а глаза его вновь становятся стеклянными, медленно наполняясь слезами. Если честно, то Чимина это уже начинает раздражать, ведь у него явно нет настроения возиться с капризами беременных омег. — Прости меня, — выпаливает парень, от чего блондин непонятливо вздëргивает бровь. — Если бы я не начал глупый разговор о том, что хочу отправиться с вами, то этого всего бы не произошло. Это я во всём виноват, — Феликс закрывает ладошками лицо, желая скрыть предательски скатывающиеся слёзы. На самом деле, раньше он не был таким плаксой, но нарушенный гормональный фон теперь даёт свои плоды, от чего каждая эмоция ощущается в десять раз острее. — Глупости, — вздыхает Чимин, обхватывая его запястья, дабы заглянуть в чужие глаза. — Ты последний человек на планете, которого действительно стоит винить в произошедшем.       Феликс на это лишь качает головой, громко шмыгая носом. Он плакал всё это время, ведь понимал, что теперь Чимин точно не захочет с ним дружить. Если бы он только знал, что его глупая прихоть поведёт за собой такие масштабные события, то даже не заикнулся бы о подобном. — Слушай, — Пак неловко потирает затылок, совсем не зная, как вести себя в подобной ситуации, поэтому быстро решает сменить тему. — Ты не против, если я пока поживу в твоей комнате?       Феликс поначалу блеет ещё сильнее, вдруг осознавая, что стал причиной конфликта между Чимином и Джокером. Иначе какая ещё может быть причина того, что они теперь не живут вместе? Хмурит брови, понимая, что теперь чувство вины будет сжигать его сильнее, но положительно качает головой. Где-то в глубине души он безумно рад, что теперь не придётся оставаться наедине со своими мыслями, которые с каждым днём становятся лишь более удручающими. — Отлично, — Чимин улыбается, поглаживая его по спине. — Сейчас мне нужно идти, но вечером мы поговорим об этом ещё раз, — Феликс вновь кивает, будто хорошо запрограммированная машина, наблюдая, как беловолосый омега быстро уносится дальше по лестнице.       Чимин бежит решать проблемы единственным знакомым ему способ. Сейчас он запрëтся в какой-нибудь безлюдной комнате, измучивая своё тело тренировками до того состояния, пока не упадёт без сознания. ***       Омега тихо скулит, приоткрывая один глаз. Каждая мышца в его теле отдаёт жгучей пульсацией, а голова будто ватная, но это не сравнится с болью в шее, которая нарастает с каждой последующей секундой. Вчерашний день теплится где-то в закромах сознания, будто является не более чем страшным сном, но на самом деле это жгучая реальность, где он теперь обязан существовать. Желание вновь провалиться в спасительное небытие, превышает все последующие, поэтому Чимин зажмуривается, надеясь не просто заснуть, а умереть.       Сзади раздаётся тихое копошение, небольшим молоточком постукивающее по голове, мешая окончательно затеряться в мире сновидений. Блондин мгновенно вспоминает, что теперь проживает с беременным омегой и тому может понадобиться помощь. Ясная мысль о том, чтобы просто его игнорировать и прикинуться спящим, поселяется в сознании слишком плотно, но трепещущая где-то в сердце человечность, вынуждает его недовольно промычать и всё таки повернутся на другой бок.       Вместо уже знакомой пыльной комнаты, перед глазами замирает огромный букет полевых цветов, большинство из которых моментально режут взгляд яркими красками. Феликс восторженно нечто рассматривает в другом углу, так что Чимин поднимается на локте, мгновенно понимая, что цветами устелена не только его кровать, но и всё помещение. Шагу ступить нельзя, чтобы не наткнуться носом на голубые, как небо васильки, либо жёлтые, подобные солнцу лютики.       Маленький омега внутри него невольно заходится восторгом, но блондин лишь недовольно закатывает глаза, падая лицом в подушку. То, что Тэхен попытается задабривать его подарками, вполне ожидаемо, ведь это как раз в его стиле, но то, что это окажутся такие обыденные вещи, как полевые цветы — подозрительно. Альфа, по натуре своей человек тонкий и изысканный, так что вряд ли смог бы рассмотреть красоту в таких простых вещах. — Как чудесно пахнет, — восхищается Феликс, заметив, что его новый сожитель уже проснулся. — Я даже не слышал, как их занесли, хотя сплю довольно чутко. Чимин бурчит нечто неразборчивое себе под нос, падая лицом в подушку и мысленно надеется раствориться в воздухе. То, что произошло вчера, будоражит сознание пагубными мыслями, а под лопаткой что-то неприятно тянет. Он относится к тому типу людей, которым любое расставание даётся крайне болезненно. Насколько бы сильно он не хотел в этом признаваться, но за прошедшие восемь месяцев он стал слишком зависимым от Тэхена, зная, что альфа всегда поблизости. Теперь, понимая, что с проблемами придётся сталкиваться самостоятельно, в груди зарождается уже знакомый страх неизвестности.       Чимин понимает, что если вернётся сейчас, то Джокер примет его с распростёртыми объятиями, но точно также он осознаёт, что ничего не изменится, а со временем альфа вновь попытается манипулировать им. Сказать, что в отношениях с Тэхеном ему было плохо — солгать. Он по натуре своей человек довольно спокойный, рассудительный и в меру серьёзный. Чимин не идиот и отлично понимал, что за восемь месяцев наслушался много лжи, большинство из которой мгновенно распознавал, но предпочитал молчать. Больше он не хочет состоять в отношениях, которые держатся лишь на том, что он вовремя закрывает рот, пуская всё на самотек. — Доброе утро, Гуки, — неожиданно восклицает Феликс, так что Чимин невольно вздрагивает. Будучи полностью погруженным в свои мысли, он абсолютно пропустил момент того, как дверь тихо скрипнула, а травянистый запах цветов разбавила уже знакомая магнолия. — Доброе, Ликс, — голос альфы хриплый, можно сказать даже уставший. Чимин на ментальном уровне ощущает, как по его спине спускается быстрый, внимательный взгляд, от которого хочется скукситься. — Завтрак уже подали.       Блондин слушает, как они обмениваются ещё несколькими дежурными фразами, мысленно моля небеса, дабы Феликс действительно не ушёл. Последнее, что он сейчас хочет, это остаться с Чонгуком наедине, ведь тот обязательно попытается выяснить отношения. Только между ними вообще нет никаких отношений. Этот альфа, будто главный герой остросюжетного романа, где кажется, что ничего незаурядного произойти не может, но оказывается совсем наоборот.       Чонгук клялся ему в великой любви, обещал защищать от всего мира, а после бросил, оставив за собой выжженное поле надежд и уже привычный привкус разочарования. Восемь месяцев он даже не вспоминал об омеге, хотя знал, что тот находится в Тени, а теперь, когда он обрёл шанс на любовь с другим альфой, поставил свою метку, навеки привязав к себе. Если бы логика была человеком, то Чонгук был бы её главным врагом.       Дверь сзади тихо скрипит, уведомляя о том, что Феликс ушёл, от чего Чимин тихо вздыхает, принимая единственную пришедшую в голову идею — прикинутся мёртвым. Вдруг повезёт и Призрак действительно уйдет, осознав, что он не горит желанием с ним общаться. Только надежды в очередной раз рушатся, ведь от стен гулом отбиваются тихие, неторопливые шаги, а альфа опускается на покрывало, устраиваясь у него в ногах.       Чонгук практически не дышит, боясь нарушить мертвенную тишину комнаты. Всю ночь он прорабатывал различные варианты этого диалога, так что несколько раз даже поругался сам с собой, но сюда пришёл с полностью заготовленным текстом, который благополучно забыл, стоило переступить порог комнаты. Чимин лицом к нему не поворачивается, продолжая лежать в горе подушек, а Чонгук неловко теребит заусеницу на пальце, открывая рот, но тут же его закрывает.       Что он должен сказать? Извиниться? Конечно, альфа понимает, что поступил неправильно, но абсолютно не жалеет о содеянном. Если подсесть к омеге ближе, то можно почувствовать едва ощутимый аромат магнолии, который вступил в очаровательный танец с лавандой. Чонгуку это нравится. Когда метка совершит свои окончательные метаморфозы, то Чимин и вовсе будет пахнуть обворожительно, ведь запах альфы останется с ним навсегда.       Набирает побольше воздуха в лёгкие, вспоминая всё то, что будоражило его душу на протяжении ночи. Он бы очень хотел сейчас увидеть его глаза, заглянуть в самую душу, созерцать там чувства и эмоции, а возможно даже собственное отражение. Чонгук пришёл сюда не рассчитывая ни на что. Просто ему надоело молчать, смотреть и ждать божьего снисхождения. Пускай Чимин скажет ему всё прямо в лицо, освободит от оков неизвестности, окончательно раздробит сердце в крошки, разрушит надежды, которые продолжают теплится в душе. — Тебе нравится мой подарок? — спрашивает, опуская горячую ладонь ему на икру, что вынуждает омегу стиснуть челюсти. — Я всю ночь не спал собирая их, но это дало мне время подумать. На пути мне множество раз встречались заражённые и я вдруг осознал, насколько хрупка и быстротечна человеческая жизнь. Смерть поджидает нас за каждым поворотом, но мы всё равно про неё забываем. Не понимаем насколько она на самом деле близка, — Чонгук на несколько секунд замолкает, будто раздумывает над своими дальнейшими словами, стараясь собрать их в кучу. Он очень хочет, чтобы Чимин понял его правильно, чтобы посмотрел на жизнь его глазами, а не безразличным взглядом Тэхена. — Когда сегодня ночью я в очередной раз был на волоске от смерти, то вдруг осознал, что не хочу умирать с обидой в сердце. Минни, никто никогда не делал мне настолько больно, как ты, но и я никогда никого настолько сильно не любил, — слабо сжимает его ногу, рассматривая чужой белый затылок. Чимин дышит ровно, совсем тихо, будто действительно спит. Сказанное доходит до его сознания медленно, порционно, но прежде чем понять, что цветы ему приносил Чонгук, омега осознаёт, что он просит извинений. Эмоции внутри сшиваются в непонятный каламбур ощущений, который в последствии пробегается табуном острых мурашек по телу, опаляя и без того разворошëнную голову. План игнорировать его рушится осколками под ноги, потому что Чимин резко разворачивается, принимая сидячее положение. — Я должен извиниться? — выкрикивает, приподнимая густые брови вверх. Чонгук смотрит на него спокойно, будто действительно считает свои слова полностью оправданными, что еще сильнее выводит омегу из себя. — Ты носишь обиду в сердце на меня? — от возмущения он буквально задыхается, полностью поднимаясь на ноги, дабы кислороду было легче проникать в мозг, а тот в свою очередь лучше обрабатывал информацию. Чимин всё еще надеется, что ему послышалось, но следующие слова мужчины рушат все жалкие надежды. — Да, Минни, — спокойно произносит альфа и будто в подтверждение собственных слов, утвердительно качает головой. — Если ты сейчас попросишь прощения за всё, что сделал со мной, то обещаю, что я забуду все обиды и приму тебя обратно.       Чонгук дышит ровно, надеясь, что его правильно поняли, но ураганы поднимающиеся в ледяных глазах напротив, рушат надежды вдребезги. Хотя поступок его является довольно опрометчивым, а план нечëтким, но если Чимин действительно чувствует к нему хоть что-то, то должен понимать, насколько больно ему было пережить их расставание, которое произошло не самым лучшим способом. Чонгук виноват во многом, но как полноценная личность, способная на эмоции и чувства, он определённо достоин такой мелочи, как извинения. Тем более с гарантией того, что его простят.       Чимин выпучивает глаза, стоя полностью обескураженный. Мысли вихрятся в голове роем, ударяясь о стенки, пускают изнутри мелкие разряды тока. Тысячи эмоций атакуют его организм, разрастаясь внутри огромным деревом, подпитанным чистой злостью, которое стеблями своими поражает внутренности, перекрывает дыхательные пути, мешает рационально мыслить. Взор голубых глаз безостановочно бегает по его лицу, будто старается отыскать логические ответы, пока не спускается ниже, цепляясь за закрепленный на поясе глок.       Рациональные доводы проигрывают секундную войну со злостью, так что омега резко подаётся вперёд, ловким движением руки выхватывая пистолет. Чонгук позволяет себе небольшую заминку, которая в последствии может стоить ему жизни, ведь холодное дуло упирается четко в лоб, а в комнате раздается приглушённый щелчок предохранителя. — За что конкретно я должен извиниться? — Чимин произносит это крайне спокойно, не смотря на искрящиеся в воздухе огни негодования, и лишь на последних нотках его голос начинает предательски дрожать, выдавая внутреннее напряжение. — Может за то, что ты поставил мне метку? — густая бровь иронично взлетает вверх. — Кажется, мы забыли язык на котором понимали друг друга, — Чонгук смотрит ровно, но не на дуло, а в его глаза. Видит, как мелко колеблятся чужие зрачки, а вечно холодные льды Арктики двигаются, бьются друг о друга, распадаясь на миллионы осколков, пронзающих его сердце насквозь.       Тишина. Первые лучи солнца пробиваются сквозь покрытые пылью створки окон. С первого этажа доносится запах каши с овощами, а в коридорах кто-то негромко переговаривается. Жизнь вокруг них кипит, но сейчас она будто сжалась до размеров молекулы, концентрируясь в этой комнате. Чонгук слышит под ботинками хруст собственного разбитого сердца, а Чимин, как оно с бешеной скоростью бьётся в груди, отдавая гулом в ушах. Палец его предательски дрожит на курке, но не жмёт, будто ожидает действительно стоящего повода, хотя их уже достаточно.       Всего несколько минут назад, Чонгук сказал, что его жизнь невероятно хрупка. Сейчас она сконцентрировалась в дрожащих от напряжения ладошках омеги, так что смерть смотрит на него через небесно-голубую гладь рая, но в глазах альфы страха нет. Он смотрит так, будто уже давно погиб, будто является самым реальным из несуществующих, будто призрак, который давно стал лишь астральной проекцией человека. — Знаешь почему все наши разговоры постоянно заходят в тупик? — тихо произносит Чонгук, за столь короткий промежуток времени понимая больше, чем за прошедшие восемь месяцев. Чимин смотрит ровно, дышит рвано, сжимает сильнее в руках пистолет, но молчит. Ждёт. — Потому что сколько бы мы не общались, мы друг друга так и не узнали. Мы чужие.       Выстрел. Уши пронзает резким грохотом, быстро сменяющимся пронзительным писком, от чего хочется схватиться за голову. По полу катятся мелкие осколки побелки, осыпающиеся со стены. В ноздри мгновенно забивается неприятный жженый запах, но Чонгук продолжает стоять, будто ничего не произошло. Будто лишь секунду назад пуля не пролетела в нескольких сантиметрах от его виска, заставив волосы на затылке встать дыбом. Будто кровь в жилах не стыла, от холодного, полного решимости взгляда омеги. Уголки его губ медленно ползут вверх, выдавая что-то наподобие кривой и вовсе неуместной улыбки.       Чимин выстрелил в него уже множество раз и этот оказался самым безболезненным. Каждая секунда, когда он видел его с другим альфой была подобна адской пытке, выдержат которую лишь сильнейшие. Каждая секунда, когда он думал, что омега мёртв, была подобна бесконечным попыткам что-то изменить без надежды на лучшее, выдержать которую ему не удалось. Не сосчитать сколько раз он умирал от его руки. Теперь Чонгук знает, что есть вещи страшнее смерти. — Я виноват в том, что ты бросил меня? — глок с оглушающим стуком падает на пол, ведь дрожащие руки больше не способы выдержать столь тяжелый груз.       Чимин шарит глазами по лицу напротив, чувствуя, как нижняя губа начинает предательски подрагивать, но мгновенно сглатывает неприятный ком в горле, дабы не проступили слёзы. Лишь на секунду ему показалось, что обида достигла крайнего пика, так что он готов был его убить. Прекратить бесконечный круг непонимания, растоптать в клочья то малое, что имеет.       Чонгук сказал омеге, который носит его метку, что они чужие друг другу люди. Чимин знал это, всегда носил эту правду где-то около сердца, но ближе не подпускал, не позволял осознать. Проще было выстроить вокруг себя защитный кокон, оставив реальность где-то за его пределами, а внутри наслаждаться призрачными фантазиями, умело делая вид, что кожа его покрылась непробиваемой броней, а в груди зияет огромная дыра.       Чимин бесстрашный воин, переживший столько, что любой другой человек рассудка бы лишился. Держит в руках меч наперевес, а вперёд всегда смотрит гордо, готовый принять любую из реальностей. Только он живой, а значит тоже способный на чувства. Его ранят чужие слова, хотя он умеет делать вид, что это не так. Как же он устал делать вид… — Я бы никогда не бросил тебя, — Чонгук хмурит брови, полностью потеряв основную нить диалога. Реакция Чимина совсем не совпадает с той, что он ожидал услышать. Что-то в его голове медленно начинает путаться, а вроде бы готовый пазл, теряет основные фрагменты. — Я ведь обещал тебе, что всегда буду рядом. Поэтому я сейчас здесь. — Ты всё врешь, — громко выкрикивает омега, сжимая руки в кулаки. Услышав давно позабытую клятву вновь, старые воспоминания разорвали сердце на куски, вырываясь наружу ошеломляющей истерикой. Зажмуривает глаза, чувствуя, как слезы предательски вырываются наружу. Он очень хотел оставаться сильным, но даже такой роскоши ему не позволили, когтями истязая кровоточащую душу. — Ты жалкий предатель, — виски нещадно пульсируют, а взопревшие ладошки сжимаются в кулаки, резко ударяя альфу в грудь. Чонгук стоит нерушимой скалой, складывая в голове картинку с недостающими фрагментами. — Я виноват в том, что больше не могу родить ребёнка? — тысячи эмоций беспощадно атакуют сознание омеги, пронзая его тысячей иголок. Обида мешается в отвратительный коктейль со злостью, выплескиваясь наружу, так что он бьёт альфу ещё раз. Дрожащие ладошки начинают с силой колотить чужую грудь, стараясь причинить хоть каплю той боли, которому пришлось ощутить ему.       Обескураженный Чонгук первые несколько секунд просто стоит, слушая чужие слова, но ничего не слыша. Каждый удар приходится чётко в сердце, будто Чимин желает заставить то снова биться. Кислорода моментально становится мало, так что альфе приходится беспомощно открывать рот, дабы не задохнуться, но попытки оказываются тщетны. «Чимин больше не может иметь детей» — эта мысль прошибает сознание резко, беспощадно, не давая даже несколько секунд придти в себя.       — «Иногда мы хотим чего-то настолько сильно, что разрушаем это ещё до того, как получим» — слова Намджуна неожиданно вплывают в памяти, пробегаясь табуном острых иголок по телу. Чонгук несколько раз моргает, желая отогнать мерзкую реальность, где он теперь обязан существовать. Его любимый омега больше никогда не сможет подарить ему столь желанное дитя. Самая большая его мечта — создать семью, ускользает песком сквозь пальцы, а виноват в этом ни кто иной, как он сам. — Минни, — альфа резко хватает его за руки, несильно встряхивая, ведь блондин продолжает дëргаться. В горле встаёт неприятный комок ощущений, мешающий нормально выражать свои мысли. — Это правда? — смотрит прямо в застеленные пеленой слёз голубе глаза. Чимин громко шмыгает носом, перебирая губами застывшие на языке солёные капли. — Не прикидывайся идиотом, — хриплым голосом произносит омега, вырываясь из цепкой хватки чужих пальцев на руках. — Тэхен мне всё в подробностях описал. Я пережил клиническую смерть, а ты даже шанса на разговор мне не оставил. Это была твоя любовь? — проглатывает обиду, переступая через себя ради каждого слова. Он никогда не хотел обсуждать это. Старые раны были слишком свежими, чтобы так нещадно заставлять их кровоточить.       Чонгук хмурит брови, чувствуя, как образовавшийся в голове клубок, болезненно начинает распутываться, пронзая сознание тысячей мыслей. Разрушенный в голове пазл медленно начинает складываться, а каждый фрагмент жаром опаляет сосуды, вынуждая те разрываться под натиском реальности. Чимин пережил клиническую смерть после аборта, а значит, тогда в кресле, он видел его живым. Все это время он думал, что Чонгук бросил его, ведь он больше не может подарить ему ребенка. Мысли вихрем проносятся между собой, а каждая из них кажется яснее предыдущей. Тэхен попытался его убить, бесчеловечно подсунув наркотики, хотя заранее знал, что причина всех его страданий жива. Всё это была хорошо спланированная ложь, которую каждый из них проглотил. Все восемь месяцев мучений оказались безжалостным планом Джокера. — Я убью его, — Чонгук издает тихий смешок, что является последствием надвигающейся истерики.       Чимин обтирает красное лицо ладошками, желая задать очередной вопрос, ведь вовсе не понял последней реплики, но альфа резко срывается с места, пулей выскакивая за дверь. Призрак горячий, как огонь, раскалённый, как солнце, уничтожающий всё, что ему не нравится и лишь холодный, как лед омега, способен его успокоить.       Блондин хмурится, вновь чувствуя обиду за то, что его оставили вот так, оборвав на середине разговора. Ноги сами несут его к выходу, где он слышит быстрый топот ног по гулким лестничным проёмам. Где-то в глубине души он уже догадался, что Чонгук бежит к Тэхену, но не может понять зачем. Бежит следом, проталкиваясь сквозь снующих по ступенькам людей, которые смотрят на него непонимающе, заинтересованно. Дверь в его старую комнату распахнута настежь, что вынуждает его двигаться быстрее, замирая в центре прохода.       Развернувшаяся картина пробуждает в голове нечитаемый ураган чувств, описать который оказывается невозможно. Каждый сантиметр небольшого пространства, исписан кривыми, но четкими портерами. Они отличаются толщиной линий, разворотом головы и эмоцией, но всех их объединяет нечто единое — это его лицо. По полу разбросаны множество осколков, которыми, видимо, и царапали шедевры, а сквозь разбитое окно в комнату врывается свежий утренний ветер.       Кровавое бульканье вынуждает его оторваться от созерцания портеров, переводя взгляд в центр комнаты, где сверху на хрипящем Тэхене сидит Чонгук, нанося беспорядочные удары по лицу. Кучерявый альфа не упирается, безэмоционально сверля пустыми глазами потолок и лишь изредка выпуская алый сгусток сквозь губы. Руки его все покрыты глубокими порезами от стекла, а волосы слиплись, будто он постоянно зачëсывал их назад окровавленными ладонями.       Чимин замирает от ужаса, прикрывая ладошкой приоткрытый рот. За одно утро он почувствовал слишком много, так что теперь эмоции скапливаются внутри плотным комком, пульсацией бьющим по вискам. Тэхен неожиданно запрокидывает голову назад, встречаясь с ним глазами. Его голубая гладь тише штиля, спокойнее застоявшейся воды. Окровавленная рука поднимается вверх, пальцами стараясь дотянуться к омеге, но расстояние между ними слишком большое, так что преодолеть его теперь кажется невозможным. — Светлячок, — тихо произносят окровавленные губы, от чего Чимин начинает крупно дрожать. Разгорячëнное сознание начинает тускнеть, а в голове срабатывает резкий выключатель, ведь организм больше не способен справиться с такой порцией эмоций. Последнее, что чувствует омега прежде чем провалиться в холодное небытие — жгучую боль в виске от удара об пол. ***       Стук металлической посуды разносится по всему первому этажу, а ноздри будоражит принятый запах свежеприготовленной еды. Люди громко переговариваются между собой, образуя жужжащий улей, который сейчас приятным теплом будоражит сердце. Есть в этом нечто обыденно прекрасное, такое, что заставляет наслаждаться каждой секундой. Мир в котором они вынуждены жить рухнул, но сейчас, среди толпы людей, ненароком можно почувствовать себя по-настоящему живым.       Юнги облокачивается на подоконник, слушая рядом тихий разговор своих двух солнц. Феликс увлечённо рассказывает о том, как протекает его беременность и о множестве цветов, которые утром обнаружил в комнате, а Хосок внимательно слушает, изредка вставляя наводящие вопросы по поводу его самочувствия, ведь здоровье омеги его волнует гораздо сильнее, чем любовные подарки альф.       Юнги тихонько улыбается, чувствуя себя подозрительно воодушевлëнно. Никогда в душе его не было настолько спокойно, как в моменты, когда он слышит заливистый смех Хосока, либо видит здоровый румянец Феликса. Он так бессовестно влюблён в свое солнце, что одного взгляда шоколадных глаз достаточно, дабы демоны сердце рвать перестали. Мяснику неизвестно, что такое счастье, но кажется Юнги его случайно познал.       Молча накалывает на вилку собственные кусочки мяса, тихо перекладывая их в тарелку омеги, ведь помнит, что тот жутко лёгкий и бледный, а значит белок ему полезен. Тоже самое происходит и с овощами, что ускользает от внимания увлечённо рассуждающего вслух Феликса, но привлекает взгляд Хосока, который лишь поджимает губы, стараясь скрыть внутреннюю обиду.       Он неустанно, как мантру повторяет себе, что чувств к Юнги у него нет, но каждый раз, стоит заметить взор зелёных глаз, скользящий по худенькой фигуре Феликса, в сердце нечто неприятно скребëт, вынуждая кровь двигаться в жилах медленнее. Хосок видит гораздо больше, чем говорит и показывает, отлично осознавая к чему всё движется.       Мяснику нравится покорять сильных, что возможно является последствием психического расстройства, но это никак не влияет на его ориентацию. Ему оказалось скучно жить, а дни превратились в бесконечную рутину, так что он искал развлечений на стороне и нашел. Не мог ведь он действительно влюбиться в Хосока с первого взгляда, ведь заинтересованность проявлял с самого момента их встречи. Обосновать всё это крайне образованный альфа смог просто. Он для Юнги является не более чем диковинной вещицей, увлекательным развлечением, попыткой попробовать нечто новое, а заинтересованные взгляды в сторону Феликса это только доказывают.       Только вот Хосок уже проигрывает, ведь сердце предательски сжимается от пагубных мыслей. Юнги уйдет, а ему самостоятельно придется справляться с разорванной в клочья душой и будоражащими внутренности чувствами. Этот альфа разрушит его моральные принципы, жизненные убеждения, любовь к самому себе, а после оставит справляться с проблеми самостоятельно, вынуждая каждый день наблюдать, как он счастлив с другим омегой. Хосок не хочет, чтобы всё обернулось так. Он вырвет эту влюбленность из себя самостоятельно, оставив выжженное поле, где не будет места для любых чувств. ***       Юнги быстро бежит по ступенькам, сжимая в руках сумку наполненную черешней. Он знал, что покидать пределы банка запрещено, но выбрался через окно, ведь порадовать своего солнечного альфу оказалось важнее, чем беречь собственную жизнь. Хосок часто собирал эти ягоды на полянке, запихивая в рот и обворожительно морща нос от кисловатого вкуса. Юнги готов встать один на один с тысячей зараженных, лишь бы его Хоуп скривился так ещё раз, разжевывая алую черешню.       Ускоряет шаг, увидев заветную дверь в конце коридора. Улыбка до дёсен озаряет покрытое мелкими царапинами лицо, а на кончике языка оседает сладковатый привкус предвкушения. Надежды на то, что в благодарность его солнце позволит себя поцеловать, прошибают бесчувственное сердце приятными импульсами.       Замирает около двери, стряхивая с одежды мелкую пыль, ведь впервые в жизни ему хочется выглядеть презентабельно. С другой стороны слышится непонятное копошение, так что Юнги прислоняется ухом к деревянной поверхности, желая разобрать что происходит. В сознание медленно закрадываются пагубные мысли о том, что с Хосоком могло что-то случиться, поэтому альфа без колебаний дёргает за ручку, но дверь не подается. — Мой Хоуп, — выкрикивает, несколько раз постукивая по деревянной поверхности, из-за чего копошение с другой стороны стихает, а до слуха доносится тихий щелчок замка.       Петли издают пронзительный писк, а перед ним предстает полуголый, растрепанный Хосок, непонимающе оглядывая Юнги с ног до головы. Тот улыбается, радуясь, что с ним всё хорошо и желает сделать шаг внутрь, но его резко отталкивают рукой назад. — У меня для тебя сюрприз, — произносит, не обращая внимания на столь грубое отношение в свою сторону. Он уже привык, что его солнце частенько затягивает тучами, поэтому всегда готов бороться за чужое внимание.       Улыбка медленно сползает с лица, когда он чувствует незнакомый аромат нарциссов, так отчетливо излучаемый любимым телом. Зелёные глаза мимолетом стреляют ему за спину, замирая на темноволосом омеге, который прикрывает обнажённое тело покрывалом. Волосы его растрëпаны, а шея покрыта множеством алых, ещё не успевших налиться фиолетовым, следов. Ярко-красные бусины черешен рассыпаются по полу, прямо рядом с разбитым вдребезги, еле бьющимся сердцем.