Alive

      Детский крик отбивается мерзким визгом от стен и заглушается громким басом играющей снизу музыки. Слезы бесконечным потом стекают по раскрасневшимся щекам, застилают обзор, мешают рассмотреть происходящее прямо сверху. Яркие новогодние огни, украшающие периметр небольшого окна, мелькают где-то на периферии сознания, остаются последней связной нитью с реальностью, той, где он больше не хочет существовать.       Страшно. Этот страх собирается где-то в грудной клетке вместе с комками воздуха, которые теперь мешают нормально дышать, вынуждая маленького альфу хрипеть и задыхаться. Кажется, что вот-вот кто-то ворвется в комнату и поможет, остановит непонятные ему мучения, но новогоднего чуда не происходит, а вместо таких желанных профессиональных карандашей, подарком оказывается боль.       Пальцы сжимают простыню под собой до побеления костяшек, а милый новогодний плед абсолютно не вписывается в атмосферу происходящего, раздражая сетчатку глаза. Вся комната, наполненная яркими огнями, за секунду теряет былые краски, превращается в неразборчивое серое пятно из разочарования.       Тэхен больше не кричит, кажется, словно вообще ничего не чувствует. Только с силой стискивает челюсти, иногда впиваясь ногтями мужчине в плечи, когда боль становится нестерпимой. Душевная пустота чередуется с чувством телесной наполненности, а между ногами мокро и неприятно липко, так что хочется сдвинуть коленки вместе, но сделать этого не получится.       Толчки больше не ощущаются, ведь нижняя часть тела полностью онемела, но по ритмичному постукиванию изголовья кровати о стену, Тэхен понимает, что пытка продолжается. Он больше ничего перед собой не видит и практически ничего не слышит. Безотрывно смотрит на выкрашенный в идеальный белый потолок, медленно моргает и лишь изредка из уголков глаз прозрачными бусинками появляются слезинки, моментально скатываясь по виску на подушку. — Твои глаза блестят особенно ярко, когда ты разбит, — голос звучит где-то на периферии, а после сверху появляется расплывчатое пятно чужого лица. — Словно два кристально-чистых бриллианта, сконцентрировались вокруг зрачков. Ты еще более красив, когда морально сломлен, мой маленький Тэ.              Слова отпечатываются на кромке мозга, но моментально растворяются в новой порции боли. Намджун поднимается, застегивает дорогой ремень на брюках специально медленно, смотрит, но практически ничего не видит. Бегло пробегается по темному пятну на коленке, вероятно синяк, но моментально отвлекается на скинутый около кровати праздничный пиджак, натягивая тот поверх рубашки и случайно задевает рукой спрятанную во внутреннем кармане вещь.       Наклоняется, опуская Тэхену на грудь пачку дорогих, профессиональных карандашей, оставляет легкий поцелуй на выпирающем ребре и тихо шепчет поздравления с Новым годом, пообещав, что утром под елкой его будет ожидать еще один подарок. Дверь неприятно громко хлопает, но горький запах алкоголя и белого мускуса никуда не деваются, а еще долгих полчаса Тэхен продолжает рассматривать потолок, надеясь, что все это окажется лишь ночным кошмаром, страшным сном, который не имеет ничего общего с реальностью.       Желание сходить в туалет вынуждает альфу медленно пошевелить одной ногой, но тут же заскулить от резкой боли. Она прорезает его изнутри, где-то сзади, словно туда запихнули острое лезвие ножа, прокручивающиеся при каждом движении. Поднимается, закусив губу до тоненькой бусинки крови, слышит, как карандаши с тихим хлопком падают на пол, ковыляет до ванной, ориентируясь по мигающей в комнате новогодней гирлянде.       Тихий щелчок выключателя, и ярко-желтый цвет проходится острым лезвием по сетчатке глаза, раздражает слизистую. Тэхен медленными шагами пытается доползти до душа, практически случайно сталкиваясь взглядом с собственным отражением по ту сторону зеркала. Оно смотрит на него в упор, без дрожи, словно абсолютно не сочувствует, принимает произошедшее как данность, лишь сверкая остекленевшими глазами бриллиантами в тусклом свете ванной комнаты. На тонкой, ситцевой коже ни осталось и следа от пытки, но липкие прикосновения чужих пальцев, продолжают блуждать по животу и бёдрам, подобно призракам, отпечатавшимся там навеки.       Тэхен не плачет, смотрит безжалостно, воспринимает картинку реальностью, но стоит потупить взгляд в пол, туда, где детские пальчики соприкасаются с холодной кладкой кафельного пола, как нижняя губа начинает предательски дрожать, а первый тихий всхлип просачивается сквозь поврежденное горло. Там снизу, небольшой синяк на коленке, обвивает тоненькая струйка крови. Она стекает откуда-то между ног, расползается по внутренней стороне обеих ляжек, смешивается с чем-то белым и засохшим, вытекающим оттуда же, пока не достигает своим окончанием пальцев на ногах, заканчиваясь в районе мизинчика.       Коленки подкашиваются, а эмоции непроизвольно ускользают из глаз и скатываются по щекам. Медленно мальчик опускается на холодный пол, скользит окровавленной попой по кафелю, от чего чуть не заваливается на бок, плачет громко настолько, что сами небеса содрогаются из-за наполненного болью воя. Там сконцентрировались обида и предательство силой высаженные в детском сердце, прорастающие внутри гнилыми бутонами, корнями оплетающие органы, так что когда крик переходит в хрипение, а от бесконечный всхлипов он начинает задыхаться, единственным новогодним желанием двенадцатилетнего ребёнка оказывается не чувствовать больше ничего. — Тэхен, — голос пробивается сквозь призму, сквозь холодные стены ванной комнаты, кажется таким родным, но одновременно незнакомым, так что распластавшийся на полу мальчик, даже не понимает кому он принадлежит. — Тэхен, — мебель в комнате начинает идти неприятной рябью, режет и без того чувствительную слизистую, так что хочется прыгнуть в объятия приятного тембра, но он исчезает также резко, как и появляется. — Тэхен, — теплые, призрачные прикосновения рук ощущаются на плечах, медленно оглаживают щеки и лицо, трогают лоб. Маленький альфа зажмуривается, старается отдаться ощущениям полностью, надеется, что это явился ангел, дабы избавить его от мучений.       Воздух неожиданно большой порцией проникает в легкие, так что мужчина закашливается, машинально принимая сидячее положение. Сердце отстукивает нервную токкату в грудной клетке, а последствия чересчур реалистичного сна продолжают будоражить сознание неприятными картинками. Тэхен сжимает между пальцами одеяло, глубоко дышит, ощущая неприятный осадок слез на щеках, которые сразу же пытается утереть тыльной стороной ладони, замечая боковым зрением сидящее рядом пятно.       Несколько раз моргает, дабы сфокусировать взгляд на взволнованном Чимине, моментально осознавая, что это его голос он слышал сквозь пелену сна, его прикосновения ощущал на коже. — Ты плакал во сне, — тихо произносит омега, складывая руки на коленках, боится даже прикоснутся, ведь вновь видит Тэхена хрупким и напуганным, таким, каким он был страдая в овраге.       Альфа опускается обратно на покрывало, ничего не хочет отвечать и даже разговаривать, старается поскорее избавиться от мерзкого осадка в груди, поселившегося, кажется, слишком плотно. Никогда его не беспокоили неприятные сны, особенно наполненные воспоминаниями, но этот был реалистичным настолько, словно он вновь в своей маленькой комнате, украшенной новогодней гирляндой, с разбросанными на полу карандашами и полным нежеланием жить.       Разворачивается, чувствуя, как оставленная после сна слеза вытекает из уголка глаза, ровной дорожкой скатываясь по виску, а после, поддавшись мимолетному чувству полной опустошенности, обхватывает Чимина за лодыжку, резко подтягивая к себе. — Сделай вид, что любишь меня, — произносит хрипло, чувствуя неприятное першение в горле от сказанных слов. Насколько жалким должен быть человек, чтобы умолять хотя бы о иллюзии любви, но Тэхену абсолютно плевать, что о нем подумают другие, ведь желание почувствовать рядом хоть кого-нибудь, пересилило все остальные. — Всего на несколько минут сделай вид, что во вселенной существуем только мы, и ты до безумия в меня влюблен. — Я и так люблю тебя, — Чимин усаживается немного выше, позволяя мужчине уложить голову себе между ног, по-привычке зарывается пальцами в кучерявые волосы, которые не трогал уже слишком давно.       Тэхен практически мурлычет, упирается носом во внутреннюю часть чужого бедра, прикрывает глаза, дабы лишь на мгновение представить, что всего мира вокруг не существует, что светлячок ему не солгал. Они снова в катакомбах, валяются на расстеленной кровати, пока Чимин заплетает ему нелепые косички, а Тэхен вчитывается в отрывки прочитанной миллионы раз книги, стараясь с экспрессией передать омеге самые волнительные моменты.       Голубые глаза открываются, а иллюзии больно разбиваются об осколки реальности. Больше всего на свете он боялся, что однажды ему придется не изучать Чимина, а лишь скреплять в голове пазлы всех воспоминай и этот момент настал. Изменилось многое, но пахнет его искусство так же сладко, способное убить и воскресить, а голос его по-прежнему льется как мелодия, отдающая приятным ритмом в душе и прикосновения такие же горячие, нежные, несущие в себе больше смысла, чем миллионы научных исследований.       Чимин не изменился. Он остался таким же бойким, всегда убегающим к другому, оставляющим после себя пылкий след воспоминаний и желание встретиться вновь. Отчаянным воином, крепко удерживающим в руках меч с щитом и никого не подпускающим к себе. Остался сексуальным и страстным, способным всех демонов в душе пробудить одним взмахом ресниц, являясь при этом до одури непорочным. Разбитым и поломанным, но живым, таким, каким Тэхен его полюбил. Мир перед этой любовью должен покорно головы склонять, ведь ничего сильнее ее не существует. Она изменила самое бесчувственное существо на земле, расцарапала старые раны, вывернула наизнанку душу. Тэхен больше не в силах нести бремя этой любви, склоняется подобно остальным, признавая, что проиграл, проиграл самому себе и одному беловолосому светлячку.       Лежит, дышит, чувствует легкое шевеление пальцев в волосах, потирается носом о чужое бедро, неприятно счесывая переносицу о твердую джинсу. Чимин хорошо справляется с ролью влюбленного, наверное восемь месяцев тренировок не прошли даром, Тэхену остается лишь искренне поверить в это, забыть, что в действительности он одинок, один против всего мира. — Мне кажется, что тебе становится хуже, — тихо произносит омега, подразумевая, что психическое состояние Тэхена ухудшается с каждым днем, а тому даже спорить не хочется, ведь он давно уже не понимает, что чувствует на самом деле и правильно ли реагирует на творящуюся вокруг вакханалию. Единственное, что он ощущает особенно ярко, насколько это лето все-таки холодное, наблюдает, как остальные снимают рубашки из-за жары, а сам сильнее зарывается руками в карманы брюк, чувствуя каждое пронзающее дуновение ветра. Было ли ему вообще когда-нибудь лучше? — Чувствую себя безумно жалко, — неожиданно признается Тэхен, обвивая ладонью чужую ляжку, дабы нелепо погладить. — В этом смысл вашей любви?       Чимин усмехается, опускаясь ладошками на плечи, обвивает его руками за шею, соприкасается висками, дабы вдохнуть слишком привычный запах лаванды, без примесей, такой, каким однажды был его собственный. — Чувства — это всё, что у нас есть, — произносит тихо, опаляет теплым дыханием чужую шею, от чего у мужчины мурашки бегут по коже, концентрируясь где-то в районе затылка. — Это самое значимое доказательство того, какую красоту жизни мы в себе несем.       Тэхен поджимает губы, задумываясь над тем, сколько истины и абсурда выскользнуло из чужих уст. Если любовь есть величайшим проявлением течения жизни, то почему от разбитого сердца люди накладывают на себя руки? Почему ему так больно, грустно и одиноко, а старые раны, залатанные временем и давно позабытые, начинают кровоточить вновь?       Душа его непокорная, вольная, как птица в небе, которая непременно разобьется о скалы. Ничего во вселенной Тэхен не ценил настолько сильно, как свободу. Не позволял даже собственным мыслям надеть на себя оковы впечатлений и предрассудков. Кто же знал, что врагом сильнее, чем сотни тысяч бравых альфа, окажется маленький омега с глазами цвета бушующего океана, ресницами чернее ночи, ровная дорожка которых прокладывает путь к могиле. — Сильнее всех связей мира, ярче любого времени года, дороже большого сапфира — моя свобода, — на грани слышимости зачитывает старый стих, строки которого отпечатались жизненным кредо на сердце, кредо, которое теперь утратило былой смысл. — Счастливее всех событий, чище утреннего восхода, важнее любых открытий — моя свобода, — Чимин продолжает, даже не почувствовав, как чужое сердце начало отстукивать азбуку Морзе, где единственным произнесенным словом было его имя.       Черные ресницы аккуратно трепетали на красивом лице мужчины и лишь мимолетом он задумался о том, откуда Чимину известен столь старый стих, который никогда ранее не был им рассказан, но потом вспоминает, что перед ним душа полная тайн и загадок, полная прекрасного, душа, которую он когда-то полюбил и любит до сих пор. — Тебе не кажется, что наши диалоги всегда какие-то странные? — Тэхен неожиданно усмехается, поднимая затылок, дабы мимолетом взглянуть на чужое лицо, а Чимин улыбается в ответ, от чего ясные глаза превращаются в щелочки, а неровный передний зубик предстает на всеобщее обозрение. И даже это показалось альфе воплощением идеала, ведь создано было самой природой, а в природе нет уродства. — Просто мы оба странные, но я думаю, что в этом есть свой скрытый шарм, — Чимин гордо передёргивает плечами, словно внезапно обернулся самым известным философом мира, чьи уста глаголят лишь истину. — Псих полупрактик и главнокомандующий спецназом — мы определённо фантастический дует, — Тэхен тихо, бархатно смеется, чувствуя, как чужие пальцы вновь зарываются в волосы, а потому опускается обратно, неожиданно счастливо вздохнув. — Даже Данте Алигьери не писал такие «божественные комедии», — на несколько секунд в комнате повисает гробовая тишина, резко нарушаемая громким, синхронным хохотом. Тэхен готов поклясться, что свихнулся окончательно, ведь ни один каламбур не казался ему настолько забавным, как этот, а Чимин смеется больше за компанию, но не может остановить этот бесконечный поток радости.       В одно мгновение, становится хорошо и спокойно настолько, что даже страшно. Не может в их мире существовать такое беззаботное счастье, а значит совсем скоро в дверь постучит очередная беда. Происходит это даже раньше, чем каждый из них мог себе представить, ведь, словно по команде свыше, уже через несколько минут Чонгук начинает бить тревогу, а весть о том, что Сокджин пропал, долетает до каждого члена группы. ***       Намджун стоит посреди дворика разбитый настолько, словно по хрупким ребрам пришлось не менее ста ударов молотком. Держится из последних сил, дабы не начать биться в истерике, но с каждым новым поступлением кислорода в легкие, предательский комок эмоций подступает к горлу. Темные колодцы глаз беспорядочно шарят по округе, наполненные страхом и отчаянием, они не знают за что зацепиться, как успокоить разрастающуюся внутри бурю.       Никогда ему не было настолько страшно. Даже когда он обнаружил трупы родителей посреди кухни или будучи прикованным к медицинскому креслу, осознавая, что необратимое близко — никогда сердце не отдавало в груди настолько вялым ритмом, а пальцы на руках предательски не подрагивали от ужаса. — Где-то здесь, — произносит хрипло, практически не слышно, словно слишком громкие звуки собьют его со следа, а едва уловимый запах черемухи рассеется в воздухе, оставив его наедине с самым большим кошмаром — самим собой.       Новости об исчезновении луноликого омеги, обрушились градом на голову каждого из находящихся в постоялом дворике, но только Намджуну показалось, что этот град вот-вот собьет его с ног. Он раненым щенком метался из стороны в сторону, обшарил каждую комнату, выискивал среди частиц кислорода родной аромат, а когда нашел, пулей ринулся в сторону леса, даже не задумываясь о том, как туда мог забрести Сокджин.       Останавливается посреди поляны, прикрывает глаза лишь на мгновение, дабы сконцентрироваться на витающем в воздухе запахе, а после испуганно озирается по сторонам, понимая, что больше ничего не чувствует. Чонгук останавливается сзади него темный и угрюмый, словно над его головой повесила грозовая туча, а для полного антуража картины, не хватило лишь кричащей таблички на груди: «не трожь, убьет». — Что происходит? — строгий бас проходится вдоль чувствительного слуха, от чего Намджун истерически машет головой в стороны, словно чужой голос мешает ему сконцентрироваться. Чимин с Тэхеном останавливаются чуть вдали и если первый попросту боится подойти к взвинченному Чонгуку, то второй придирчиво осматривает территорию, стараясь отыскать хоть какие-нибудь зацепки. — Дальше ничего нет, — разбито произносит Намджун, смотря на руководителя абсолютно потерянным, уставим взглядом. Озвучить свои предположения вслух боится, будто если эти слова окажутся услышанными и осязаемыми, то станут необратимой правдой, а пока хранятся лишь в его сознании — не более, чем предположение. — Запах Сокджина заканчивается прямо здесь, а дальше пустота. Словно… словно он… — нижняя губа предательски дрожит, а от глаз начинают расползется черные полосы, ведь сдерживать внутри себя ураган эмоций больше невозможно. — Словно прямо здесь он исчез… умер.       На поляне повисает тяжелое, наполненное отчаянием молчание. Мысли каждого разлетаются в стороны, но все равно единой дорожкой сводятся к единому вопросу: где труп? Даже если Сокджин действительно умер прямо на этом месте, то от него должно было остаться хоть что-нибудь, но здесь оказалось нетронуто пусто. Словно он провалился под землю, покрылся рябью и растворился в воздухе.       Чимин осматривается по сторонам, вспоминает все, чему его учили на спецподготовке. Старается отыскать те самые мелкие детали, зацепки, которые обычному гражданскому покажутся сущим пустяком. Отпечаток ботинок нигде нет, обрывков ткани тоже, но что-то на этой поляне не дает ему спокойно дышать, словно есть то, что он бессовестно упускает из виду.       Отходит немного в сторону, рассматривая расположенные в округе деревья, опускается на корточки, дабы провести ладошкой по траве. Она смята. Безжалостно придавлена к земле, словно здесь кто-то лежал. Взгляд голубых глаз устремляется вдаль, скользит по могущественному столбу дерева, замечая недостающий кусок старой коры снизу. Вероятно, ее сорвало какое-нибудь животное, но оставить подобное без внимания невозможно. — Чимин, — крик Чонгука неожиданно пронзает барабанные перепонки, а прямо над головой раздается оглушающий выстрел, так что омега не успевает осознать случившееся, машинально отскакивая назад, где его хватает Тэхен, заталкивая себе за спину.       Появившийся из глуши зараженный отлетает к дереву, придавленный к столбу четким попаданием пули в грудную клетку. Чонгук сориентировался быстрее всех, увидев шевеление в кустах боковым зрением, а когда осознал, что любовь всей его жизни находится в паре метров от эпицентра движения, стрелял не задумываясь.       Старается успокоить бешено бьющееся в груди сердце, несколько раз вздыхает, боковым зрением поглядывая на Чимина и впервые искренне радуется, что Тэхен оказался поблизости. Почему-то теперь он смотрит на него не как на конкурента, а как на человека, который оберегает самое ценное, что есть в его жизни. Это успокаивает. Само осознание того, что за Чимина борются двое сильных альф, что в случае его гибели, омега не останется один — заполняет пустоту между ребрами теплым спокойствием. — Не стреляй, — неожиданно выкрикивает Намджун, когда зараженный заваливается на землю, захрипев от боли или злости, а Чонгук мимолетом опешивает, посчитав, что тот окончательно рехнулся. Эта тварь — потенциальная угроза, ничем не отличающаяся от миллионов себе подобных, а то, что Намджун неожиданно проникался симпатией к сородичам, абсолютно не изменит мнение руководителя. — Это же мой Джин. — Не может быть, — тихо вздыхает Тэхен, а на спокойном лице в мгновение отображается целый спектр эмоций: начиная от всепоглощающей злости и заканчивая надломленными в печали бровями. — Он не мог обратится так быстро.       Чонгук удивленно распахивает глаза, присматриваясь к корчащемуся существу, пытается рассмотреть в перекошенной от злобы гримасе, очертания миловидного омеги, но ничего не обнаруживает. С помощью каких потусторонних сил они опознали в этой твари Сокджина — остается загадкой. В любом случае, даже это не изменит его мнение.       Выстрел. Он проносится громким грохотом над кромками деревьев, заглушает собой крик Тэхена и бешено бьющееся сердце в груди чудовища. То самое сердце, которое мгновение назад пронзила маленькая металлическая пуля, которое перестало биться всего на несколько секунд, а после запустилось вновь, обреченное вечно любить зараженного омегу. — Отойди, — гаркнул Чонгук, когда Намджун закрыл инфицированную тварь собой, обхватив полуживое существо двумя руками, позволил вцепиться зубами в свое предплечье. — Ты пытался убить моего Сокджина, — грозно взревел Монстр, трясущимися руками удерживая зараженного, который лишь отдаленно напоминал его прекрасного омегу. Боль от осознания происходящего, накатывала волнами отчаянья, брала бренное тело штурмом, так что хотелось завыть от ужаса, но все, что он смог — немощно открывать рот, заглатывая крупицы кислорода, который больше никогда не наполнятся ароматом черемухи. Это был настоящий ад, тонкий и кристально-чистый, точно такой же, как слеза, своевольно вытекающая из глаза. — Это не Сокджин, — Чонгук парирует в ответ. Не испытывает ни капли сострадания перед разбитым вдребезги чудовищем, следует своим моральным принципам, строгим и нерушимым — уничтожить все, что представляет опасность для группы. — Это зараженный, который секунду назад пытался убить Чимина. Если уж он настолько важен тебе, то позволь мне избавить его от страданий.       Вот она обратная сторона справедливости, черная, скрытая за прекрасной картинкой правильного уклада мира. Быть справедливым ко всем остальным членам экспедиции, истребить угрозу, означает быть тотально несправедливым по отношению к Намджуну, который сжимает в руках не зараженного, а любовь всей своей жизни. — Ты не можешь его убить, — рычит, злится на собственную беспомощность, сжимает его в руках до слышного хруста позвоночника, словно от этого брыкающиеся тело придет в сознание. Сокджин слишком маленький, чтобы умирать. Намджун ведь так старался спасти его, от своих чувств отказался, лишь бы он смог прожить полноценную, нормальную жизнь. Где тогда эта проклятая справедливость? — Ему больше нельзя помочь, — Чонгук произносит это спокойно, но с привычной голосу требовательностью и непоколебимостью, как данность, абсолютно наплевательски относится к чужим страданиям. — Спасать нужно здоровых, а не инфицированных.       Тэхен неожиданно подмечает, что Чонгук никогда не относился настолько наплевательски к чужому горю, пытался помочь всем, даже собственным врагам. Теперь, его личная неприязнь к Намджуну видна невооруженным глазом и где-то в самой глубине души Тэхен начинает нервничать, что тот, в порыве бесконтрольной ярости, может взболтнуть лишнего. — Если заразится Чимин, то твои высказывания будут настолько же радиальными? Ему ты тоже башку прострелишь? — Намджун огрызается, хотя в глубине души понимает, что спор не несет в себе никакого смысла. Так или иначе Чонгук прав в том, что Сокджину больше не помочь, но смирится с этим сродни пытке, словно чистое отчаяние безжалостно запустили под кожу, разогнали по венам.       Чонгук скалится, но ничего не говорит, оставляя себе несколько секунд на раздумья. Заявить на всеобщее слушание о том, что он убил бы Чимина — солгать, но сказать правду — предать все свои моральные принципы, подорвать авторитет. — Чимин никогда не заразится, — неожиданно утверждает Тэхен, задетый подобным заявлением. — У меня есть доза вакцины, той, которая не позволит ему стать безвольным чудовищем. Я взял ее для того, чтобы сохранить формулу создания зараженных, но Чимин — единственный человек, ради которого я пожертвую последним в мире экземпляром. — В конце концов, я сделаю все, чтобы она никогда не понадобилась, — Чонгук заявляет об этом гордо, подходит к Тэхену, так что они вместе закрывают спиной стоящего позади Чимина, словно боятся, что Намджун обезумеет от горя, решив сорваться на омеге.       На поляне повисает тягучее молчание, словно частицы воздуха замерли, остановив даже течение времени и насколько бы ужасным не было их положение, но Чимин позади улыбается, неожиданно понимая, насколько слабым был до этого мгновения. Словно прочитав тысячи поучительных книг за секунду, осознает, что слабость его скрывалась в бессмысленности существования. Он жил, чтобы бороться, а не боролся, чтобы жить. Теперь протоптанный годами скользкий путь, обрел новые краски и абсолютно неожиданный смысл: пока Чонгук и Тэхен готовы пожертвовать самым ценным, что имеют, ради него, Чимин будет сражаться, чтобы им не пришлось жертвовать ничем.       Если кто-то поворачивается к вам спиной, то возможно, он защищает вас грудью?       Тэхен неожиданно громко фыркает, складывает руки на груди, а после испускает тихий смешок, больше похожий на истерический. Все недоуменно разворачиваются к веселящемуся альфе, вероятно посчитав, что тот окончательно свихнулся, что в сложившихся условиях окажется вполне ожидаемым исходом. — Чудовище пытается съесть чудовище, — коротко констатирует, стреляя глазами в Чонгука, вздергивает брови, словно сказал нечто ясное, но отчего-то непонятное остальным. — Ты когда-нибудь такое видел? — Намджун питается зараженными, — тихо бормочет Чимин, выглядывая из-за чужих спин, дабы собственными глазами убедится, что Сокджин действительно нападает на Монстра. — Но обычные зараженные не питаются себе подобными, — озарение медленно настигает Чонгука, который безотрывно сверлит глазами Тэхена, пытается разыскать в чужом взгляде подтверждение мимолетной догадки. — Накануне днем я рассказал Сокджину о том, где храню препарат, — кучерявый альфа поднимает голову к небу, вздыхает, даже не разочарованный от того, что последняя ценная для него вещь, пала жертвой чужой любви. Потеряв абсолютно всё, становится не грустно, а смешно, словно он наконец-то осознал нелепые шутки судьбы. — Значит Сокджин… — Чимин проталкивается вперед, желая рассмотреть удивительного зараженного поближе, но натыкается лишь на пустоту. — Где он? — Намджун действует быстро, — Тэхен усмехается, засовывая руки в карманы брюк, ощущая, как на улице вновь стало нестерпимо холодно. — Они вернутся, а нам здесь больше ловить нечего. Возвращаемся. ***       Намджун бежит так, словно опаздывает на поезд в новую жизнь. Словно прошлое перестало существовать, а будущее не имеет смысла. Вся вселенная, просторная и необъятная, концентрируется в собственном сбитом дыхании и ловко заброшенном на плечо теле. Бережно взращённые мысли о судьбе Сокджина и правильности принятого решения, обращаются в туман, густой настолько, что трудно рассмотреть собственное будущее в ближайшие несколько часов.       Маленький, просёлочный городок встречает их опустевшими, заброшенными улочками. Холодные, темные здания смотрят на бегущее чудовище спокойно, наблюдают за разыгрывающейся посреди дороги пьесой, единственной, что можно узреть в их глуши.       Намджун останавливается на предположительно центральной улице, судя по ширине и наполненности тварями, набирает побольше воздуха в легкие, бережно опуская Сокджина на землю. Его зараженная любовь хрипит и вырывается, пытается вцепиться зубами в руку, что альфа безоговорочно позволяет, свободной ладонью зачесывая шоколадные волосы назад.       Рассматривает отдаленно знакомое лицо, самое родное в мире, теперь затянутое черными полосами, заглядывает в покрытие белой пеленой глаза, вспоминая, насколько глубокими и сияющими они были, словно тягучая карамель, переливались золотом в солнечных лучах. Это все еще его Сокджин, по-прежнему прекрасный, освещенный самой луной. Теперь немного другой, но все также самый родной.       Громкий звон металла разрушает тишину улицы, когда Намджун толкает мусорный бак в стену. Зараженные реагируют на звук моментально, выбегая из смежных небольших улочек, направляются в сторону источника, даже не подозревая, что охотятся здесь не они. — Приятного аппетита, — резко разворачивает омегу лицом к толпе, аккуратно подталкивая в спину, словно волчонка, который только учится добывать еду самостоятельно. Сокджин бросается к ближнему зараженному, пытается вцепиться зубами в шею, но тот заваливает его на спину, а после сверху падает целая толпа, придавливая шатена к земле.       Намджун тихо хмыкает, понимая, что до профессионального охотника луноликому омеге еще далеко, а потому самостоятельно расталкивает толпу, подхватывая Сокджина под подмышки и поднимает на ноги. — Как бы ты выжил без меня? — шутит, резким ударом ломая нос первой попавшейся под руку твари, так что тот, дезориентировав, падает на землю, где его хватает Сокджин, вонзая зубы в первый открытый участок тела.       Это длится еще долго. Намджун разбрасывает зараженных в стороны, разрывает плоть и отрывает конечности, словно искусный повар, преподносит ужин самому важному гостю. Кровь брызгает фонтаном вверх, окрашивает пересушенный солнцем асфальт, стекает в забившиеся канализационные стоки, пузырится в ямах. Жизнь — это неутомимая жажда насыщения, а мир — арена, где сталкиваются все те, кто, стремясь к насыщению, преследует друг друга, охотится друг за другом, поедает друг друга; арена, где льется кровь, где царит жестокость, слепая случайность и хаос без начала и конца.       Любовь двух чудовищ всегда сияет алым оттенком. ***       Чимин опускается на корточки рядом с Тэхеном, который уже несколько часов сидит около поваленного дерева, изредка перебирая пальцами траву. Альфа сменил расписную рубашку, на тоненькую водолазку без рукавов, открыв вид на бледные, увитые венозной сеткой руки. Сейчас они покрываются миллионом маленьких мурашек, словно мужчине холодно. Увесистые, рассыпанные по пальцами кольца, блестят в свете пробивающихся сквозь листья лучей, а голубые, ледяные как Арктика глаза, скучающе поднимаются к омеге, но тут же опускаются обратно на землю.       Тэхен был прекрасен, а за прекрасным всегда скрыта какая-нибудь трагедия. Он был красив не благодаря дорогим побрякушкам или расписной одежде — он был красивым сам по себе. Красота его шла изнутри, взращённая чем-то великим и неопознанным, окропленная болью и бурями. Лишь человеческие страдания способны быть сильными настолько, чтобы сотворить из маленького мальчика настоящее произведение искусства.       Тэхен относился к тому странному, загадочному типу людей, кто греет руки в карманах и пальцы у них вечно в пятнах от чернил. Такие мерзнут даже в пылающий июль, каждый из них немного влюбленный лирик и будит их будильник, а не теплый поцелуй, словно они хранят в себе все одиночества в мире. Такие люди страдают тактильным голодом, но никогда об этом не расскажут, они гении внутренних монологов и любят гулять по краю. Тэхен умеет говорить с котами, Богом, городом и весь мир слушает его речь, тихонько замирая. — Выглядишь удивительно спокойным, как для человека, который лишился разработки всей своей жизни, — Чимин улыбается, стараясь заранее сгладить углы надвигающейся неловкой беседы. — Очередная потеря была настолько ожидаема, что даже не удивительна, — Тэхен растягивает губы в ответ, делает это слишком часто, понимает, что возможность чувствовать подобное наслаждение, скрывающееся в глупых, не имеющих смысла беседах, определённо стоила урагана обрушившихся на голову чувств. В мире, где все друг на друга смотрят глазами, он наконец-то научился видеть сердцем. — Я в последнее время чувствую настолько много, что кажется, словно не чувствую ничего вообще. Все прошлые грандиозные планы, желания и стремления оставили меня, так что теперь я просто плыву по течению, воспринимая очередное поражение, как неотъемлемую часть жизненного пути.       Чимин тихо смеется, опускаясь на землю рядом с ним, дабы поднять голову к небу, где проплывают сотни облаков, похожих на больших пуховых чудовищ, которые вот-вот опустятся на землю и заключат весь мир теплые объятия. — Может, если тебе кажется, что ты совершенно пустой, то на самом деле ты совершенно чистый? — слова льются прохладной мелодией, приятно ласкают слух, растворяясь в воздухе.       Тэхен разворачивается к омеге лицом, желая тихим воришкой выхватить мгновения, когда он не смотрит на него. Рассматривает аккуратный профиль, ровный носик и подрагивающие ресницы, на которые спадают колышимые ветром пряди, цвета жемчуга, цвета чистоты. Прекрасный, как жизнь, как первая влюбленность, как объятия родителей, необъятный, как сама вселенная. Чимин подарил ему смысл, которого он никогда не искал, но отчаянно нуждался. Будто вся его жизнь, каждое принятое решение, вело к этому мгновению, когда он будет сидеть под деревом, потерявший абсолютно все, но приобретший нечто большее, непостижимое, но такое сладкое. — Ты сделал меня таким счастливым, светлячок, — Тэхен произносит это с придыханием, наблюдая, как омега мимолетом разворачивается к нему лицом, сверкает глазами сапфирами и улыбается так, словно будущее перестало существовать, а прошлое уже неважно. — Я всегда считал, что счастье это нечто глупое, эфемерное и непостижимое, созданное людьми, дабы придать ничтожному сроку жизни какой-нибудь смысл, но сейчас я сижу здесь, абсолютно глупый и совершенно счастливый, — наклоняется, вдыхая такой родной, слишком знакомый запах лаванды, чувствует, как белые волосы приятно щекочут кончик носа, а потом оставляет на чужом виске целомудренный поцелуй, вложив в него больше любви и страсти, чем в сотни проведенных вместе ночей.       В это мгновение из постоялого домика выскакивает Чонгук, как обычно взвинченный, ударяется ногой о дверной косяк, матерится, а после заскакивает за угол, доставая из кармана смятую пачку сигарет. Тэхен замечает его боковым зрением, растягивает губы в улыбке, обнимая омегу двумя руками. — Ты научил меня наслаждаться жизнью, светлячок, но теперь тебе пора лететь, учить этому того, кто сейчас в тайне пытается закурить, — Чимин недоуменно разворачивается к нему лицом, абсолютно не понимая смысла сказанной фразы, пока не замечает притаившегося за углом альфу, зажимающего сигарету в зубах. — Чонгук, — разносится по всей округе, когда Чимин подскакивает на ноги, уносясь в сторону перепуганного руководителя. — Мелкий засранец, я тебе эту пачку знаешь куда засуну?       Тэхен смеется, поднимая глаза к небу, слушает громкую ругань доносящуюся откуда-то сбоку, тихий шелест листьев и впервые ощущает себя на своем месте. Словно само счастье, большим плюшевым медведем тихо приоткрыло обросшую зеленью калитку и сейчас выписывает Чонгуку подзатыльник, а после обязательно опустится рядом с ним на корточки, позволив уложить голову себе на плечо.       Облака в этот день были действительно необъятно мягкими. ***       Сокджин резко замирает, когда осознание врывается в голову болезненным толчком. Это оказалось неприятно. Всего несколько секунд назад все переливалось перед глазами красно-оранжевыми пятнами, а единственной мыслью, будоражащей голову, была потребность вонзить зубы в теплую плоть, но всего одно мгновение, и воспоминания собранные в течении целой жизни, ворвались в голову ураганом, медленно раскладываясь по полочкам.       Взгляд постепенно фокусируется на собственных ладонях, опирающихся на перепачканную кровью землю, а уже после омега замечает лежащее под собой разодранное в клочья тело, резко подскакивая на ноги. Дышит громко, открывает рот, дабы вобрать побольше желанного кислорода, но оттуда вываливается огромный кусок отгрызенной плоти, падая на пол с неприятным хлопком.       Сокджин делает шаг назад, пытаясь осознать происходящее, поднимает голову, вздыхая в ужасе, когда впереди открывается длинная, разукрашенная в алые цвета улица, усыпанная разорванными трупами и обглоданными конечностями. В ушах появляется непонятный свист, а виски пульсируют жаром, так что Сокджин хватается за голову, опускаясь на корточки.       Страшно. Этот страх первобытный и неопознанный, поражает каждую клеточку тела, расползается ядом под кожей. Воспоминания отказываются складываться в цельную линию, но среди обрывков, омеге удается выцепить моменты беспрерывной агонии, парализующей мышцы болью, а затем тьму, холодную и пустую. — Это не я, — нервно трусит головой в стороны, зажмуриваясь до белых бликов перед глазами, продолжая панически тараторить под нос слова о том, что он не мог подобного сотворить. — Это ты, — сзади раздается спокойный голос, непривычно громкий, так что Сокджин резко дергается, заваливаясь на бок и разворачиваясь к источнику.       Намджун сидит всего в нескольких метрах позади, откинувшись головой на стену, рассматривает проплывающие над головой облака, словно развернувшийся на улице кровавый ад его абсолютно не волнует. — Ты теперь тот, кем захотел стать. Надеюсь, тебе нравится.       Намджун медленно поднимается, облокачиваясь рукой на землю, от чего та хлюпает в луже крови, а Сокджин машинально отползает назад, пока не натыкается на разорванный труп, брезгливо отпрыгивая в сторону.       Воспоминания прошедшей ночи проносятся картинками перед глазами: ночь, деревья, шприц в руке, игла пронзает тонкую кожу, страх и агония боли, заканчивающаяся холодом. Осознание мелькает яркой вспышкой перед глазами — он теперь зараженный. Резко переводит взгляд на собственные ладони, рассматривая расползающиеся там черные полосы, испытывает при этом двоякие чувства, ведь с одной стороны все получилось, но с другой… — Что ты наделал, Сокджин? — Намджун спрашивает это резко, строго, а плотно сведенные на переносице брови, прозрачно намекают на то, насколько мужчина недоволен. — Я ведь говорил, что единственный шанс спасти нашу любовь — это стать единым видом. Ты больше не мог стать человеком, но я мог стать тобой, — Сокджин поднимается, боясь оторвать взгляд от альфы. Абсолютно неуместно его настигает сладкое осознание того, что теперь он может его трогать, целовать, любить до дрожащих коленок и охрипшего горла. Мысли об этом парализуют, расползаются приятным теплом по телу, заставляют забыть о разукрашенной алыми красками улице и разлагающихся трупах. — Я сделал это ради нас. — Ради нас? — неожиданно громко выкрикивает Намджун, резко ударив кулаком в стену, от чего на ней расползается паутинка трещин, а откуда-то сверху сыпется побелка. — Тебе всего восемнадцать, черт возьми. У тебя впереди была целая жизнь, планы, надежды, мечты, а теперь… — ... а теперь мне вечно восемнадцать, — словно на контрасте Сокджин произносит это спокойно, вдыхает полной грудью, сравнивая ощущения, но не находит практически ничего. Кислород на вкус не изменился, а остальное мелочи. — Теперь мы можем быть вместе. — Как ты не понимаешь, Джинни? — Намджун торопливо подходит ближе, обхватывая руками чужое лицо, рассматривает расползающиеся на нем полосы, ведь омега еще не умеет контролировать подобное, стирает большим пальцем кровь, чем только создает разводы, а после поднимается к любимым карамельным глазами, которые смотрят на него с таким восхищением и нежностью, что хочется завыть от несправедливости вселенной. — Ты стал тем, кого ненавидел. — Ради того, кого люблю, — выдыхает, наклоняясь ближе, опускает ладошки на чужие плечи, аккуратно поглаживая, словно старается успокоить беснующийся нрав и Намджун действительно расслабляется, так что теперь только сбитое дыхание напоминает о минутном взрыве. — Разве я хотел подобного? — А мне плевать, чего ты хочешь, — Сокджин кривит губы, невинно хлопнув глазами, а после резко хватает альфу за края футболки, подтягивая близко настолько, что они соприкасаются кончиками носов. — Теперь ты не сбежишь от меня к другому омеге, потому что я перекушу ему глотку. — Непокорный, — альфа расплывается в улыбке, утробно замурлыкав от восторга, от скользнувшей в чужих словах нотки ревности и понимания абсурда сказанной фразы. Он скорее отрежет себе ноги, чем уйдет от него, выколет глаза, чем глянет на другого, переворошит органы, чем ради другого жить будет, ибо зачем ему легкие, если нельзя дышать с ним одним воздухом, зачем глаза, если нельзя видеть его каждый день, зачем сердце, если не бьется ради него.       Подтягивает чужое лицо непозволительно близко, наклоняется, дабы разделить один кислород на двоих и наконец-то поцеловать так, как всегда мечтал. Несдержанно, пылко, словно планета обрушивается осколками под ногами и нужно насытится последними мгновениями страсти, вкусить наконец-то не запретный плод. Кусает алые губы с привкусом крови, опускается ладонями на шею, дабы схватить сильнее, вцепится в мечту ногтями, будто она может растворится, вновь оставив его наедине с реальностью.       Сокджин хватается ладонями за чужие широкие плечи, неожиданно потягиваясь вверх на руках, обвивает мужчину за талию двумя ногами, выгибаясь в спине. Намджун вновь рычит от восторга, от того, насколько сильным и пластичным он стал, от того как ловко он это использует. Перебирает пальцами выступившую дорожку позвонков, оглаживает каждую черную полосочку на теле, которые лишь подчеркивают всепоглощающую красоту мальчика.       Всё, чего он когда-либо хотел — остаться поцелуем на выпирающей косточке ключицы. О большем Намджун и не мечтал. Мысль о том, что теперь он может касаться его, любить до звезд перед глазами, пробегается мощным электрическим импульсом по телу, так что лишь на мгновение становится страшно, что это всего лишь сон.       Разворачивается, вдавливая омегу в стену, спускается дорожкой поцелуев к шее, дабы вдохнуть чарующий аромат черемухи, но в легкие заплывает лишь пустой кислород. Намджун замирает лишь на мгновение, дабы распаленный Сокджин не успел опомнится, замирает понимая, что ничем он больше никогда не будет пахнуть. Аромат растворился, словно никогда не было. Кажется, что он был слишком жадным, дышал слишком много, так что запах закончился, растворившись в атмосфере.       Оставляет легкий поцелуй на ключице, дабы Сокджин не заметил внезапную заминку. Ради того, чтобы провести рядом с ним целую жизнь, пришлось пожертвовать не только его человеческим началом, но и чарующим запахом. Намджун расслабляется, возвращаясь к любимым губам, параллельно слизывая кровь на чужой щеке, понимая, что потерянный аромат — невелика цена, особенно в сравнении с той, которую на кон поставил омега.       Сзади неожиданно раздаётся треск ткани, а спину пронзает жгучей болью, так что Намджун усмехается, чувствуя, как струйки теплой крови потекли вниз по позвоночнику. — Несдержанный, — выдыхает, утягивая Сокджина обратно в поцелуй, который сжался еще сильнее, абсолютно не ожидав, что попытавшись разорвать футболку мужчины, расцарапает тому спину. К возросшей физической силе придется еще привыкать.       Намджун, чувствуя насколько сильно напрягся омега, спускается поцелуями ниже, разминает ладонями ляжки, резким рывком разрывая вверх штанов, дабы впиться пальцами в налитую попу, несдержанно сжать, от чего Сокджин томно выдыхает, откидываясь головой и лопатками на стену, открывает альфе еще больший доступ к шее, которую тот легонько прикусывает, оставив розоватый отпечаток собственных зубов.       Сокджин выгибается сильнее, когда с плеч аккуратно сползает одежда, больше похожая на отметки после недавнего приключения, упирается горячим пахом прямо в живот мужчины, несдержанно потираясь, от чего Намджун теряет все контакты с рассудком. Горячий язык скользит по тяжело вздымающейся грудной клетке, не обделяет вниманием ни одну черную линию, но нигде не задерживается подолгу, пока не добирается до коричневого соска, несдержанно прикусив горошинку, из-за чего Сокджин сверху прикрывает ладошкой рот, боясь позорно заскулить.       Лишь на секунду Намджун отрывается от сладости чужой кожи, дабы взглянуть на самое прекрасное лицо, потерявшись в восторге. Привычно бледные щеки залились пунцовой краской, растекающейся красивым узором по носику, а шоколадные волосы неряшливо разметались по голове, кончиками растопыриваясь в разные стороны, но самыми запоминающимися были глаза: карамельные, затянутые туманном и полной отдачей происходящему, они смотрели прямо на него, пока омега зажимал зубами ребро собственной ладони, сбито хватая кислород.       Это было прекрасно. Он видел десятки картин с луноликим мальчиком в главной роли, но ни одна из них не могла сравнится с реальностью, где Сокджин был горячий и одурманенный, податливый и сексуальный, но самым прекрасным было то, что он наконец-то принадлежал только ему. Ни одна рука мастера не способна передать красоты обладания, красоты верности, которой омега сиял от миниатюрных пальчиков на ногах, до кончиков волос.       Сокджин сильнее сцепляет коленки на его талии, стараясь пяточкой подцепить резинку чужих штанов, дабы стянуть вниз, а когда ничего не получается, громко шипит, вцепившись ногтями мужчине в плечи. Характер наружу рвется, эмоции после превращения утихнуть не успели, когда новые душу будоражить начали, поэтому омега сильнее попой дергает, чувствует, как большая ладонь на ней кожу сминает, как чужое возбуждение тычется в ляжку. — Нетерпеливый, — рокочет, подбрасывая шатена немного вверх, дабы удобнее обхватить одной рукой, а второй быстро спустить резинку штанов, чтобы те струясь по ногам упали на землю, где мужчина их безразлично перешагнет.       Возвращается к пухлым, искусанным губам, сильнее вдавливая омегу в стену, проходится пахом по налитой ляжке, заставив мальчика практически заскулить от желания и воспользовавшись моментом, проталкивает язык в чужой рот, ощущая явное металлическое послевкусие, приятно растекающееся в горле. Сокджин вкусный, перепачканный алыми разводами после недавнего ужина, обворожительно пахнет смертью и похотью, выгибается в спине до хруста позвоночников, так что в разгар лихорадочной страсти его хотелось задушить, дабы он не принадлежал никому другому.       Когда жар добирается по кровеносной системе до сердца, заставляя то остервенело таранить ребра, Намджун сбрасывает остатки белья, следом освобождая от мешающей ткани омегу. Сокджин прогибается, воспользовавшись мимолетной заминкой мужчины, прикусывает тому мочку уха, спускаясь мокрыми поцелуями по взопревшей шее, увлекается слишком сильно, практически пропустив момент, когда в него вошел палец.       Намджун выдыхает, чувствуя обжигающие губы на собственной шее, мимолетом поражаясь тому, насколько маленький Джинни пылкий любовник. Как он выгибается, томно поглядывает из-под опущенных ресниц, целует, отдается полностью — все это заставляет голову альфы кружится. Он уже даже не помнит, когда последний раз занимался подобным, ведь прошло уже более шести лет, но остается полностью уверенным, что подобного не испытывал никогда. Словно молекулы, из которых состоит его бренное тело, разом задрожали, посылая импульсы в каждый участок кожи, превращая ту в оголенный нерв.       Сокджин слишком глубоко вонзает ногти в чужие плечи, дергая попой, явно давая понять, насколько сильно его раздражают пальцы. Намджун слишком старается сделать все правильно, по-прежнему боится причинить боль, хотя омеге уже глубоко наплевать, ведь еще немного и грудная клетка разорвется на две части, выпустив заключенных внутри бабочек.       Намджун усмехается, резко перемещая ладонь на чужое горло, придушивает сильно, вжимая омегу в стену, вгрызается в раскрасневшиеся губы поцелуем, а второй рукой сжимает пухлую ляжку до поступающих синяков на кожном бархате, приставляя головку ко входу, толкается совсем немного, на пробу. Сокджин громко взвизгивает, медленно переходя та тихий утробный стон, старается опустится ниже, так что альфа рычит, толкаясь практически наполовину.       Омега вновь закрывает рот ладонью, прикусывает указательный пальчик, когда ощущает медленные толчки, каждый раз проникающие все глубже, растягивающие чувствительные стеночки изнутри, так что хочется метаться из стороны в сторону, но вместо этого в уголках глаз проступают кристально-чистые бусинки слез удовольствия.       Намджун готов поклясться, что никогда в жизни не чувствовал подобного, боится, что еще немного и удовольствие окончательно вытеснит здравый рассудок, а когда до слуха долетают громкие стоны, прерываемые редким хныканьем, сильно прикусывает щеку.       Сокджин практически подпрыгивает, когда последний рывок получается особенно глубоким, а ощущения растекаются невероятным коктейлем чувств в районе солнечного сплетения, так что лицо начинает покалывать от проступающих на нем черных полос, а перед глазами все белеет, смазываясь в одно неразборчивое пятно удовольствия.       Эмоций становится много настолько, так что хочется кричать, и Сокджин кричит, разрывает чужие плечи на куски, превращает в кровавое месиво, от чего альфа рычит еще громче, толкается несдержанно, быстро, словно остались мгновения до конца света и нужно успеть насытится друг другом.       Омега растекается лужицей, так что ножки, ранее плотно сжимающие чужую талию, теперь безвольно дергаются в воздухе от каждого толчка, а Намджун упирается одной рукой в стену, придавливая податливое тело к бетону всем весом. Виски пульсируют жаром, а каждый последующий толчок растекается новыми волнами удовольствия внизу живота, которое с каждым разом становится все больше, разрывая их изнутри. — Намджун, — прерывая стоны пищит омега, когда чужая ладонь сжимает в кулаке его собственный, сочащийся смазкой член, проводит несколько раз, обводя большим пальцем чувствительную головку.       Альфа готов поклясться, что ничто во вселенной не ласкает слух так, как его собственное имя, сорвавшееся из искрящихся слюной приоткрытых губ. Смотрит вниз, на соединение их тел, так что сразу не понятно, где заканчиваются черные линии Намджуна и начинаются Джина. Словно они единое целое, скреплённое узорами и чувствами. Монстр внутри беснуется, норовит разорвать несчастное тело на части, а сдерживать его кажется выше способностей Намджуна, так что ребра покрываются трещинами, выпуская его на свободу, а тёмная радужка глаз покрывается белой пеленой, оставляя двух чудовищ наедине друг с другом.       Резко выходит, давая Сокджину лишь мгновение, дабы перевести дыхание, разворачивая его легко, словно куколку, припечатывает грудью к холодному покрытию стены. Руки сжимают бедра до побеления костяшек, до проступающих синяков под пальцами, когда альфа толкается обратно по самое основание.       Сокджин кричит и стонет, дергает ногами в воздухе, стараясь дотянуться кончиками пальцев до земли, но получается лишь безвольно дрожать, давая волю новой порции слез удовольствия, поступивших на белой сетчатке.       Намджун проводит языком по впирающему позвоночнику, доходит до шеи, продолжая толкаться, покрывает багровыми отметинами затылок, одной рукой обхватывая омегу поперек живота, дабы удерживать в воздухе, а второй вновь сжимает твердый член, заставляя Сокджина метаться по стене в стороны.       Ощущений становится много настолько, что шатен зажмуривается, стараясь продержаться еще жалких несколько секунд, но наслаждение, скапливающееся внутри, врывается наружу ровно в то мгновение, когда Намджун больно вгрызается зубами во влажную кожу плеча.       Сбитое дыхание вытесняет все окружающие звуки, а Сокджин окончательно расслабляется, скатываясь по стене вниз, но ударится об землю не позволяют чужие руки, прижимающие к себе, позволяющие развернутся, уложив голову на широкое плечо.       Лицо вновь начинает покалывать, а белая пелена медленно сходит с глаз, отступая вместе с бушующими внутри эмоциями, на смену которым приходит долгожданный покой. Сокджин садится ровно, дабы заглянуть в чужие, вновь черные глаза, улыбается, смахивая белую челку, прилипшую к лицу мужчины и неожиданно вспоминает о болезненном укусе, который так некстати напомнил о себе пульсацией. — Метка, — вдыхает сквозь приоткрытые губы, дотрагиваясь кончиками пальцев к покалывающему месту, прикусывает внутреннюю сторону щеки, дабы позорно не расплакаться от радости. Он всю жизнь бредил о подобной любви, но всегда оставался брошенным, вынужденным наблюдать, как из разу в раз выбирают другого омегу, но теперь… Теперь в нем нуждаются настолько, что связывают судьбу. — Она не заживет? Пожалуйста, скажи, что не заживет. — Метка не может зажить, — Намджун улыбается, наклоняясь к месту укуса, дабы бережно поцеловать закрывающие его пальчики, а после и собственный отпечаток зубов, так удачно дополняющий растекающиеся по юному телу полосы. — Ты мой. Сегодня и навсегда. ***       Тонкая, полупрозрачная рубашка, медленно скатывается с плеча, струится аккуратными волнами по спине, пока окончательно не падает на пол, где босой омега беззаботно переступает ее, оставляя позабытой в углу. — Почему ты всегда такой напряженный? — Чимин опускается позади Чонгука на колени, обводя ладошками широкий раскат плеч, разминает пальчиками каменные мышцы, от чего тот практически мурлычет, подставляя шею. — Они так и не вернулись, — Чонгук произносит это недовольно, но подобная резкость определённо была направлена не в сторону омеги, который своими руками вытворяет настоящее чудо, так что хочется растектись лужей по холодному полу, приятно согревая пальчики маленьких ног. — Сеул от нас никуда не денется, — нежно мурлычет Чимин, зарываясь пальцами в короткие черные волосы на затылке, чешет, от чего Чонгука заваливается назад, прямо ему на грудную клетку, довольно вздыхая. — Ничего страшного, если он подождет еще один день. — Но люди в банке не могут ждать, — альфа дергает головой, проводя ладонью по стыку колена на чужой ноге, поглаживает оголившееся бедро, вбирая поглубже в легкие самый желанный аромат. — Каждый день промедления может стоить им жизни.       Чимин растягивает пухлые губы в улыбке, опускаясь подбородком на чужое плечо. Аккуратно скользит двумя руками по ребрам, сцепляя на торсе спереди. Чонгук всегда слишком ответственный, вечно занятый, торопящийся помочь всем и все держать под контролем, поэтому ему редко хватает времени, дабы уделить капельку своего внимания Чимину, но омега не злится, лишь сильнее полюбив вечера, когда они могут наслаждаться друг другом. — Ты слишком много на себя берешь, — вздыхает, опаля горячим дыханием чужую шею, от чего у альфы мурашки бегут по коже, а тепло концентрируется где-то в районе живота. — Не все в этом мире можно контролировать. Иногда нужно принимать неизбежное, как должное и понимать, что ты не можешь повлиять на некоторые события. Главное помнить, что все, что случается с нами, хорошее или плохое, неизменно ведет к лучшему. — Я должен спасти их, — Чонгук кусает нижнюю губу, потупив взгляд в стену напротив.       Слишком много жизней стоит на кону, чтобы относится к происходящему настолько спокойно. Иногда ему хочется спрятаться под одеялом и не выходить больше никогда, чтобы всего на секунду почувствовать то самое ощущение лёгкости, когда груз ответственности скатывается с плеч, наконец-то позволив спокойно дышать. Но он не может позволить себе подобное. Всегда нужно куда-то идти, переписывать и распределять провизию, которой, к слову, осталось катастрофически мало, нужно заботится о безопасности омег и младенца, следить за группой и ко всему прочему, каждый старается прибавить ему проблем, в виде нервного срыва Тэхена, или неожиданного обращения Сокджина. Этого слишком много. Никто не обещал ему, что будет легко, но и о том, что будет настолько сложно, никто не предупредил. — Я вижу, как ты стараешься, — Чимин оставляет легкий поцелуй на чужом виске, а альфа от этого расслабляется еще сильнее, понимая, что подобные вечера действуют лучше любой терапии психолога. Если бы у него не было этого светловолосого главнокомандующего, он бы точно пустил себе пулю в висок, лишь бы почувствовать желанное облегчение. — Я так горжусь тобой.       Чонгук садится ровно настолько резко, что Чимин дёргается в испуге, недоуменно уставившись на мужчину, который также неожиданно разворачивается к нему лицом, пододвинувшись практически вплотную. Дыхание его становится неровным, словно он намеренно задерживает кислород в легких, а иссиня черные пучины глаз тускнеют, так что через непроглядную тьму можно рассмотреть собственное отражение.       Чимин чертыхается под пронзительным взглядом, абсолютно неуместно почувствовав всепоглощающую грусть, которая кажется совсем неуместной в данной ситуации, а потому быстро осознает, что вновь чувствует эмоции Чонгука. — Тебе плохо? — омега аккуратно прикасается ладонью к чужой щеке, поглаживая большим пальцем, замечая, как собственные глаза начинают мелко покалывать от проступающих слез, а губы приоткрываются, дабы вобрать больше воздуха. — Почему ты плачешь? — тихо спрашивает альфа, намерено громко вдохнув тот самый кислород, который мгновение назад выдохнул Чимин. — Потому что ты хочешь плакать.       Чонгук прикусывает губу, потупив взгляд куда-то вниз, погружается в пучину собственного разума, зависнув между реальностью и вымыслом. Омега молчит, словно боится ему помешать, вновь поглаживает чужую щеку, ощущая насколько та холодная, а когда по лицу скатываются первые кристаллики слез, поджимает губы. — Я не хилый, Гуки, — произносит шепотом, сохраняя витающую в воздухе атмосферу спокойствия. — Если совсем невмоготу, то падай ко мне на колени, я все выдержу. Позволь мне разделить груз твоих проблем также, как ты разделил мой.       Чонгук молчит, ничего не говорит и даже не двигается, словно слова остались услышанными лишь стенами, так что Чимин расстраивается еще сильнее, прикусывая язык, но неожиданно альфа расслабляется, практически падая ему на ноги, обнимает двумя руками коленки, тихо всхлипнув. — Я просто задумался о смысле жизни, а потом удачно подытожил, что нет в ней смысла, кроме тебя, — бормочет Чонгук, уткнувшись в острые коленки носом, но омега слишком отчётливо чувствует, как по ним растекаются теплые, редкие слезы, а потому запускает пальцы в темные волосы, аккуратно поглаживая. — Мой папа был последним, кто говорил, что гордится мной. Никто никогда не говорил мне даже «спасибо» за то, что я делаю. Все просто ждали, когда я приду на помощь, знали, что приду в любом случае. Поэтому мне всегда казалось, что я делаю недостаточно, что я должен больше, лучше, но ты Минни… Я причинил тебе столько боли, сотворил столько отвратительных вещей и я просто не понимаю, как тебе удалось такого как я полюбить, — Чонгук тихо шмыгает носом, а Чимин улыбается нежно, обхватывая думая ладошками чужое лицо, дабы заглянуть в глаза, но брюнет упирается, сильнее зарывается носом в худые ножки, никому не позволяет видеть секунды своей слабости. — Прости, за то, что я здесь устроил. Альфы не должны… — Меня уже начинает раздражать это слово, — резко перебивает Чимин, легонько ударив мужчину в плечо. — Ты постоянно повторяешь о том, что должен кому-то, но я не понимаю, когда ты успел набрать столько долгов. — Я же руководитель, я должен… — Ничего ты, черт возьми, не должен. Хватит сваливать на себя все мыслимые и немыслимые обязанности. Хосок разгуливал весь день по лесу, а после вообще испарился, хотя мог проводить перепись провизии вместо тебя. Юнги валялся целый день на пороге, хотя мог пойти охотится вместо тебя. Тэхен, в конце концов, самый умный из всех, кого я когда-либо видел, поэтому отдай ему карты, пускай прокладывает маршрут. Ему вообще полезно, а то он в последнее время совсем депрессивным стал. — Просто… — Просто, я завтра утром расскажу каждому, кто они такие и что я о них думаю, — Чимин чеканит каждое слово строго и четко, словно в нем наконец-то прорезался голос главнокомандующего, от чего Чонгук резко подпрыгивает, открывая миру свое красное от слез лицо. — Не смей! — выкрикивает, но омеге подобное заявление кажется умилительным настолько, что он несдержанно оставляет поцелуй на чужой щеке, собирая губами скатывающуюся слезинку. — Не хватало еще, чтобы омега за меня заступался. Это была просто минутка слабости. Я сам решу свои проблемы. — Обязательно решишь, — Чимин поглаживает его по голове, так что альфа медленно опускается обратно на коленки, вновь погружаясь в водоворот собственных мыслей, напрочь забывая, что со строптивым характером омеги, нужно сходится в равном поединке на мечах, а обычная просьба не вмешиваться, как обычно останется проигнорированной.       Чимин бережно почесывает чужую голову, наблюдая, как Чонгук начинает моргать все медленнее, пока в комнате не раздается мирное сопение, параллельно для себя решив, что завтра наладит здесь дисциплину лучше, чем была в его собственном подразделении. — Я заставлю весь мир молчать, пока спишь на моих коленях.