Alive

      Чонгук ставит казанок наполненный водой на огонь, обтирая вымазанные сажей ладошки о штанины брюк, довольно хлопнув себя по ногам, а лишь после поднимается, разворачиваясь к присутствующим. — Нужно поставить еще несколько котелков, потому что мыться в холодной воде — явно плохая затея. Пока омеги будут принимать душ, я пойду на охоту, а после по очереди покупаются альфы и приступим к завтраку. Надеюсь, Намджун и Сокджин вернутся к тому моменту, — рассуждает вслух, похлопывая по карманам, дабы проверить наличие ножичка. Все быстро соглашаются, начиная рассаживаться около огня, а некоторые возвращаются обратно в домик, дабы заняться своими делами. — Нет, так не будет, — Чимин подходит к руководителю вплотную, выхватывая складной ножик, который легко подбрасывает в воздухе, практически силой впихнув в руки развалившемуся на траве Хосоку. — Ты пойдешь на охоту. — Я не буду убивать животных, — шатен отрицательно качает головой в стороны, опуская холодное оружие на землю и легонько отталкивает от себя. — Отлично, тогда можешь распределить припасы и решить, чего нам не хватает. Пересчитать количество питьевой воды, осмотреть карты, дабы узнать, когда мы сможем пополнить ее запасы. Отсортировать лекарства, прокипятить использованные бинты, испорченные выбросить, — перечисляет омега, загибая пальцы на руке, а после опускается перед Хосоком на корточки, сложив ладони перед собой в замок. — Он не обязан этого делать, — в дискуссию вступает сидящий рядом Юнги, усмехается, словно омега говорит сплошные глупости, а после прикрывает глаза, выказывая полную незаинтересованность в беседе, которая растворяется практически моментально, когда рядом с ухом звучит свист холодного лезвия. — Ты кинул в меня нож? — Ты идешь на охоту, поэтому он тебе пригодится, — Чимин беззаботно пожимает плечами, словно метать холодное оружие в других людей для него в порядке обыденности, но разрез кругленьких глаз угрожающе щурится, моментально давая понять, что в следующий раз он не промахнется. — Заставь меня, — Юнги поднимается на ноги, так что омеге приходится подскочить следом, подойдя к нему практически вплотную. — Тебе не кажется, что ты крайне самоуверенный? — Чимин улыбается, слишком обыденно для сложившейся ситуации погладив альфу по плечам, будто смахивает несуществующую пыль, но стоит Юнги угрожающе зарычать, дабы окончательно закрепить свою победу в споре, как омега хватает его за шиворот, резко ударив лбом прямо в носовую перегородку. Мужчина сгибается пополам, заскулив от пронзившей ноющей боли, но Чимин на этом не останавливается, ловким движением выкрутив тому руку, а лишь после наклоняется к самому уху. — Я омега хрупкий, нежный, со мной так разговаривать нельзя, поэтому будь хорошим альфой и принеси нам что-нибудь вкусненькое на завтрак. — Он принесет, — в перепалку резко вмешивается Хосок, отводя схватившегося за нос Юнги немного в сторону. — Пожалуйста, давай не будем устраивать сцены. Ради меня, — быстро шепчет тому на ухо, на что брюнет лишь недовольно фыркает, но сказать больше ничего не решается. У них с Хосоком все только начало налаживаться, поэтому испортить все из-за собственного скверного характера — настоящее кощунство. Юнги не прогибается, но ради солнечного альфы готов и на большие жертвы.       Чимин довольно вздыхает, сложив руки в боки, но вся самоуверенность развеивается по щелчку пальцев, стоит развернутся, встретившись со строгим взглядом Чонгука. — У нас здесь не концлагерь, — брюнет вздергивает брови, качая головой в подтверждение собственных слов. — Я ведь просил тебя не вмешиваться. В конце концов, я здесь руководитель и подобными выходками ты подрываешь мой авторитет.       Чимин кривит фигурные губы, чудом воздержавшись от едкого замечания, по типу: с каких это пор у рабов есть авторитет? Чонгук в своей жажде контролировать все происходящее, переходит все мыслимые и немыслимые границы, словно не замечает, что у него не остается времени не то что на своего омегу, а даже на самого себя. Чимину такое не нравится. Он хочет внимания, проводить время вместе, разговаривать и в конце концов заниматься любовью, но все, что может сделать ночью альфа, так это завалится лицом в подушку от усталости. Чимин ничего по этому поводу не говорит, потому что не хочет ссорится, понимает, как для него это важно, но, чёрт возьми, как же это раздражает. — Я просто пытаюсь помочь, но тебе вечно все не нравится, — фыркает, складывая руки на груди. — Я не просил помогать мне, — Чонгук небрежно взмахивает рукой, словно сказал нечто очевидное, от чего омега начинает злится еще сильнее, думая, что его абсолютно не воспринимают всерьез. — А ты никогда ни о чем не просишь, потому что ты баран, — Чимин переходит на повышенные тона, топает ногой настолько сильно, что белые волосы на макушке подпрыгивают. — Не понял? — Вот видишь. Тебе миллион раз одно и тоже скажи, а ты все равно стоишь на своем, — злится. Злится даже не от сложившейся ситуации, а от того, что его не понимают и даже не хотят понять, словно Чонгуку абсолютно плевать на все, кроме проклятых запасов и карт. — Ты же сам главнокомандующий и должен войти в положение, — альфа старается говорить спокойно, ведь на самом деле, совсем не понимает смысла образовавшейся ссоры и к какому итогу одна должна привести. Чимин ведь хотел ему помочь, но помощь не нужна, так зачем из-за этого ругаться? Можно ведь оставить все, как есть. — Я уже устал входить в положение, — омега практически кричит, разворачивается, посчитав, что если услышит еще хоть слово, то распадается здесь на атомы и точно прострелит кому-нибудь голову, а потому уходит, оставив обескураженного альфу стоять на месте.       Чонгук вздыхает, зачесывая волосы двумя ладонями назад и не сильно отдёргивает у корней, надеясь, что это поможет привести распаленное сознание в норму. Отлично, теперь Чимин на него обижается, а он даже понятия не имеет, за что конкретно должен извиниться. Ни в одной из прочитанных им книг не писали, что строить отношения настолько сложно. Там главные герои проходят тяжелый путь вместе, а потом живут долго и счастливо и кажется, что тяжелый путь они с Чимином уже прошли, а вот долго и счастливо так и не наступило. Раньше, если Чонгуку становилось тяжело в отношениях, то он сразу же объявлял о разрыве, но ведь раньше он никого настолько сильно и не любил, поэтому что делать теперь, когда расставание приравнивается к смерти, абсолютно не понятно. — Черт, может есть какая-нибудь инструкция к омегам, потому что я совсем ничего не понимаю? — вздыхает, опускаясь на землю, дабы начать долгие и мучительные раздумья о том, где он конкретно провинился и проработать душераздирающую тираду, где он будет просить прощения. — Чимин так хлопнул дверью, что я думал она с петель слетит, — на порог плавно выплывает Тэхен, немного помятый после сна, щурит глаза от слишком яркого солнца, а когда подходит к рассевшимся кругом альфам, сладко зевает, подергав кончиком носа. — Что у вас уже случилось? — В том то и проблема, что я не знаю, — Чонгук протирает ладонью лицо, а когда ловит взгляд Тэхен, который немым кивком головы указывает на утирающего кровь Юнги, взмахивает ладонью в воздухе, мол «не спрашивай». — Строить отношения оказалось сложнее, чем я себе представлял. — Как-то я не сильно заметил, чтобы ты вообще хоть что-нибудь строил, — кучерявый альфа зачесывает двумя ладонями непослушные волосы назад, опускаясь на землю рядом. — Знаешь, ты уделил внимание всем, кому только можно, даже мне, но вас вместе с Чимином я не видел практически никогда. — Потому что у меня есть дела более важные, чем обниматься целыми днями. Мы не в сказке живем и регулярно сталкиваемся с зараженными, которые являются потенциальной угрозой жизни каждого. Я не могу разорваться, — Чонгук вновь начинает злится, недовольно фыркает, еще пуще раздражаясь от того, что решения сложившейся проблемы априори не существует. — Тогда зачем он тебе вообще был нужен? — Тэхен вздергивает бровь, откидываясь на назад на руки. — Идеальных отношений не бывает. Бывают только отношения, где пара сквозь время смогла пройти через трудности, найти компромиссы и научилась ценить друг друга.       Чонгук вздергивает брови, но сразу же опускает, становясь еще более хмурым, чем прежде, ведь даже отстранённый от мира Тэхен, смыслит в отношениях больше, чем он. — Знаешь, я вообще не понимаю, почему пытаюсь помочь. Наверное, это дань уважения за то, что ты пытался помочь мне, — кучерявый альфа поднимается, отряхивая мелкие травинки с брюк, а после наклоняется к Чонгуку, заглядывая прямо в черную пучину глаз. — Если появится хоть самая маленькая, практически ничтожная надежда на то, что Чимин может снова принадлежать мне, вся наша нестабильная дружба рухнет в это же мгновение и я сделаю так, чтобы вы никогда больше не встретились, даже если придется выкрасть его силой и утащить на другой конец света. Ты позволяешь себе не ценить то, что имеешь, абсолютно забывая, что каждый день я жду твою ошибку, — Тэхен нашептывает быстро, но слова звучат четко и громко, словно он репетировал речь множество раз, а на деле они идут из самой глубины души. — Никогда не позволяй себе забыть о том, что если мое отношение изменилось к тебе, не значит, что оно изменилось и к Чимину. В этот раз я подтолкнул тебя к нему навстречу, но больше такого не повторится. В следующий раз я шагну к нему сам.       Чонгук хмурится, поднимаясь на ноги, дабы наконец-то поравняться с ним взглядами, а не смотреть снизу вверх. От чего-то, ему кажется, что все прозвучавшие ранее слова — не более, чем пустой звук, очередная попытка заставить их с Чимином помирится. Тэхен не такой. Чонгук собственными глазами видел, что он не такой. Только это не значит, что он готов закрыть глаза на подобные заявления. — Я знаю, что твое отношение к Чимину не изменилось, — произносит на грани слышимости, дабы диалог сохранил анонимность, хотя кажется, что все во дворике прислушиваются к очередной перепалке, наблюдают, словно за развернувшимся спектаклем. — Только когда в очередной раз решишь предать меня, вспомни, что я тебя спасал. Вспомни, что я считаю тебя своим другом, что я забыл все то дерьмо, которое ты подсунул мне. Помни, Тэхен, что я спасал тебя и готов спасти еще раз.       Чонгук уходит, ведь его уже заждался Чимин, оставляя кучерявого альфу стоять посреди поляны в гордом одиночестве, дышать кислородом с примесью магнолии, который просачивается в кожу, забивает поры, отпечатывается татуировкой на сердце. Тэхен отлично помнит того единственного человека, который протянул ему руку помощи, а еще Тэхен всегда платит по счетчику. ***       Чимин выскакивает на порог, когда снаружи слышится громкий шум голосов, моментально замечая стоящего посреди дворика Намджуна, а уже после, взгляд жемчужных глаз, цепляется за вжавшегося в его бок Сокджина у которого при каждом вдохе появляются полосы на лице, а при выдохе исчезают. Оба они практически голые, перепачканные кровавыми разводами, но улыбаются ярко настолько, что зажмурится хочется не от яркого солнца, а от ослепительного блеска зубов. — Где вы были? — сзади беловолосого омеги резко выскакивает Чонгук, который еще минуту назад покрывал его плечи поцелуями, обещая, что все его доступное внимание отныне будет принадлежать лишь Чимину, а тот млел и радовался, потому что не умеет злиться слишком долго, особенно, когда дело касается Чонгука. — Сокджину потребовалось немного больше времени, чтобы стать нормальным, — Намджун виновато потирает затылок, посчитав, что лучше скрыть факт того, что омега обратился еще вчера днем, а целые сутки они навёрстывали упущенные ночи, которые провели не касаясь друг друга. — Ты вообще в здравом рассудке? — Чонгук отталкивает Намджуна назад, продолжая отчитывать за все мыслимые и немыслимые ошибки, так что их диалог быстро перестает всех интересовать, ведь гораздо более завораживающим обьектом, оказывается зараженный омега.       Сокджин нелепо мнется посреди дворика, концентрируясь больше на окружающих его сильных запахах, чем на десятках прикованных к себе пар глаз, позволяет рассмотреть себя в полной красе. Он и до этого был очаровательно прекрасным, но теперь, когда исчезли пигментные пятна, мелкие акне, мешки под глазами и прочие недостатки кожи — выглядел абсолютно великолепным. Даже сквозь пятна засохшей крови, хорошо просвечивались иссиня черные полосы, распадающиеся легкими узорами по грудной клетке, достигающие кончиками ключиц, а с другой стороны прячущиеся под резинкой рванных штанов. На маленьком омеге они выглядели слишком грубо, инородно, но Чимин постарался списать все на то, что просто не привык видеть его в подобном облике.       Сзади на порог выбегает Феликс, держа на руках хлопающего глазами ребенка, но из-за спины стоящего впереди омеги не выходит, точно также уперевшись взглядом в Сокджина, а после медовые глаза медленно осматривают толпу, пока не натыкаются на кого-то среди людей. — Тэджин, — заражённый шатен резко реагирует на появление маленького ребёнка, словно заранее учуял того носом и также неожиданно быстро оказывается прямо у края порога, протягивая к младенцу руки, но Феликс прижимает того к себе сильнее, делая шаг Чимину за спину, от чего Сокджин хмурится. — Что такое? Я же всегда нянчился с ним.       Феликс закусывает губу, ведь не хочет никого обидеть настолько же сильно, насколько отдавать ребёнка в покрытие полосами руки, что быстро смекает Чимин, самостоятельно делая шаг вперед и закрывая его собой полностью. — Это «всегда» закончилось именно в тот момент, когда ты вогнал себе иголку в вену. Теперь ты потенциальная угроза, а не один из нас, — беловолосый омега чеканит каждое слово, заранее обозначая всеобщую позицию, дает понять, что как раньше больше не будет. — Я не угроза, — Сокджин утробно рычит, как никогда не делал ранее, от чего Феликс отступает на несколько шагов назад, а Чимин удивленно вздергивая брови, спускаясь с порога вниз, тем самым показывая, что абсолютно его не боится. — У тебя руки по локоть в крови, — легким кивком головы указывает на испачканные ладони. — Не говоря уже о том, что и в голове пусто. С таким набором ты потенциально опасен. — Что ты сказал? — линии на лице омеги поваляются резко, словно по щелчку пальцев, а взгляд покрывается рябью, но не белеет окончательно, будто Сокджин старается сохранять рассудок, но получается плохо.       Чимин его не боится. Аккуратные брови плотно сводятся на переносице, а волосы на затылке встают дыбом от накатывающей волнами злости. Эта вакцина должна была принадлежать ему. Еще сегодня утром он даже не подозревал о том, что она находится настолько близко, но теперь понимает, насколько сильно нуждался в препарате. Сокджин разрушил все за секунду, оборвал все надежды и где-то в глубине души Чимин понимает, что тот просто пытался быть счастливым, но он, черт возьми, тоже хочет быть счастливым. — То, что ты услышал, — фигурные брови кривятся в отвращении, а подбородок гордо вздергивается вверх. — Ты просто маленький капризный ребенок, которому плевать на всеобщее благополучие. Эта вакцина принадлежала мне. Она была моя, — голос срывается на крик, от чего все приступающие вокруг оборачиваются в их сторону, а из дома вышагивает Тэхен, заинтересованно уставившись на перепалку.       Сокджин громко вбирает кислород в легкие, старается успокоиться, хотя виски пульсируют от жара, а сердце отстукивает неровный ритм о грудную клетку. Он всегда считал Чимина лишь выскочкой, появившейся из неоткуда и перетянувшей все внимание на себя, но старался спрятать неприязнь где-то в самых удаленных уголках души. — Ты никогда мне не нравился, белобрысая шлюха, — Сокджин шипит, позволяя взгляду полностью помутится, так, что не видно ничего на расстоянии вытянутой руки, а единственной эмоцией, парализующей каждую клеточку тела, становится чистая злость.       Омега резко делает рывок вперед, ориентируясь лишь по сладкому смешанному запаху, понимает, что Чимин находится очень близко, слышит, как кричит Чонгук и громкий топот ног Тэхена, но ухватится пальцами за чужую униформу не позволяет неожиданно громкий хлопок, который отталкивает его назад, придавливая к земле, после чего горло пронзает режущей болью, а во рту появляется огромный кровавый сгусток.       Окружающая картинка приобретает очертания ясности, а обескураженный Сокджин старается схватиться рукой за раненое место, но пальцы нащупывают только теплую кровь, вытекающую наружу сгустками и громко булькающую. Намджун оказывается рядом моментально, обхватывает двумя ладонями чужое лицо, старается пальцем отковырять застрявшую в горле пулю, а когда находит, целует омегу в лоб, наблюдая, как огромная разорванная рана начинает медленно затягиваться. — Убивать зараженных — моя работа, — голос Чимина раздается сверху, но становится ниже, словно омега опускается рядом на корточки. — Кинешься на меня еще раз и больше не очнешься никогда. — Какого хрена? — Намджун разворачивается к светловолосому омеге, угрожающе сощурив разверз глаз. — Что происходит со всеми вами? Почему за одну секунду вы стали ненавидеть нас?       Сокджин поднимается самостоятельно, ощупывая пальцами практически зажившее горло, бросив лишь мимолетный взгляд на разорвавшуюся пулю, теперь лежащую на земле. Что он сделал не так? Почему среди миллиона решений, не оказалось ни единого правильного? Он чужой и отвергнутый при любом раскладе. — Ты первый начал, — поджимает нижнюю губу, ведь предательские, теперь неконтролируемые эмоции норовят вырваться наружу и покатится теплыми дорожками по щекам. — Я всего лишь хотел потрогать Тэджина, а в итоге мне пустили пулю в горло. — Еще одно доказательство того, что ты ведешь себя как дитя, — фыркает Чимин, заправляя пистолет обратно в кобуру, а Сокджин весь подбирается, чувствуя, что вот-вот заплачет, а потому быстро заскакивает в дом, случайно задев плечом Тэхена, за что тихо извиняется. Намджун заходит следом.       Чимин передергивает плечами, все еще взвинченный после случившегося, разворачивается, сталкиваясь с большим количеством направленных на себя пар глаз, но лишь две из них заставляют скукожится, предчувствуя надвигающуюся бурю. — Ты сегодня встал не с той ноги? — Чонгук хмурит брови, сложив перед собой руки на груди, так что под натянутой, покрытой черными рисунками кожей, отчетливо просвечиваются перекатывающиеся мышцы. — Разбил нос Юнги, прострелил горло Сокджину, может предупредишь, кто следующий на очереди, чтобы я знал кого спасать? — Мы обсуждали это меньше часа тому назад. Предлагаешь закрыть глаза на то, что все здесь позволяют себе слишком много? В армии за подобное, я бы закрыл их в карцере, — Чимин дуется, но подбородок вверх больше не вздергивает, покорно опустив голову вниз. — Мы не в армии, — Чонгук прикрикивает, но на последних слогах понижает голос до нормального, стараясь не превратить воспитательную беседу в очередной обмен колкостями. — Зачем тебе вообще этот препарат, светлячок? — Тэхен делает шаг вперед, примирительно расставляя руки в стороны. Он отчётливо понимает, что проблема была вовсе не в Сокджине, а конкретно в вакцине, которой больше не осталось. — Ничего вы не понимаете, — Чимин насупливается еще сильнее, обнимая себя двумя руками. — Так потрудись объяснить, — строго чеканит Чонгук, продолжая нависать над омегой нерушимой скалой, хотя желание упасть на колени и поцеловать надутые губы, растёт в геометрической прогрессии.       Чимин молчит, отворачивается, так что пряди белоснежных волос падают на глаза, закрывая остальным обзор на лицо. Ему все еще слишком сложно признаваться в своих слабостях, хотя стоит заметить, что в последнее время их осталось всего две и обе сейчас ожидают ответа. — Не хмурь бровки, — Тэхен опускается на корточки, улыбается, словно ничего страшного не произошло и на деле он больше заинтересован в ситуации, чем зол из-за случившегося. — Если тебе так важен этот препарат, мой милый светлячок, то по приходу в Сеул я намешаю тебе сотни экземпляров.       Только Чимин хмурится еще сильнее, выпячивает нижнюю губу вперёд, а на Чонгука кидает взгляд из-под челки, читая в иссиня черных впадинах глаз полную решимость услышать наконец-то внятный ответ. — Просто я боюсь, что вы умрете, довольны? — резко всплескивает руками, моментально покрываясь краской от столь откровенного признания, но остановить бесконечный поток речи больше не получается. — Сокджин не рискует ничем, потому что Намджун бессмертный, но для меня этот препарат был единственным шансом спасти вас, если что-то пойдет не так. Сувон напичкан миллионами зараженных, каждый из которых только и мечтает о том, чтобы отобрать у меня то малое, чем я так дорожу.       Чонгук вздыхает, прикрывая на несколько секунд глаза, старается сохранить былой настрой, но предательская улыбка приятно щекочет губы. Ничто в целой вселенной не звучало настолько трепетно-нежно, как слова о том, насколько он важный, ценный и любимый. Вихрь насущных проблем настолько сильно закружил его в свой водоворот, что он даже не заметил, как Чимин становился все более замкнутым и тихим с каждым днем приближения к Сувону. Именно поэтому накануне вечером он абсолютно спокойно отнесся к новости о том, что они задержаться здесь еще на сутки. — Даже сама смерть не сможет сопротивляться моим чувствам к тебе. Я не знаю, что ждет нас дальше, но обещаю, что сделаю больше, чем способен, лишь бы никогда не оставить тебя одного, — опускается рядом с кучерявым альфой на корточки, который замер в немом восторге, слыша лишь как сердце громко-громко стучит в груди. — Ничто в этом мире не заставит меня бросить тебя, — тихо выдавливает из себя Тэхен, сглатывая комок ощущений в горле. — Я на небесах революцию устрою, лишь для того, чтобы твоим ангелом-хранителем вернутся.       Чимин закусывает нижнюю губу, падая в руки сразу двум мужчинам, вдыхает запахи, которые навеки будут его собственными являться, которые кислород заменили и смысл жизни. Он любит каждого из них по-разному, но одинаково сильно. Всего одного года хватило, дабы такие разные, кардинально не вписывающиеся в рамки общества мужчины, заменили ему годы проведенные в одиночестве, вросли корнями в сердце, так что без них уже невозможно и не хочется. — Я никогда ничего не боялся, — тихо произносит Чимин, сильнее обнимая двумя руками мужчин. — Всегда считал это проявлением слабости, поэтому уверенно смотрел даже в самое бесперспективное будущее. Теперь я понимаю, что страшно не слабым людям, а тем, кому есть что терять. — Мне тоже сейчас очень страшно, — признается Тэхен, зарываясь носом в чужое плечо. — Мне было страшно и тогда, когда ты умирал на операционном кресле. У меня уже давно есть что терять, — «… и я потерял», но эти слова так и остаются не озвученными, утопая в мягком запахе лаванды и магнолии.       Тэхен оказался терпеливее, чем представлял, потому что смог спокойно смотреть на то, как его светлячок обнимает другого альфу сильнее и именно в его шею утыкается лицом. Солгал, когда сказал, что спрячет его от всего мира, удержит даже силой, потому что счастье беловолосого омеги оказалось важнее собственных чувств. Не солгал он лишь в одном: если однажды утром погибнет Чимин, то к вечеру не станет и его. Потому что за ним хоть в огонь, в воду, в рай или преисподнюю. — Всем нам страшно, Минни, — ласково произносит Чонгук, разрывая объятия, дабы смахнуть закрывающую кристальный взгляд белую челку и оставить легкий поцелуй на чужом лбу. — Но ведь мы двигаемся в то будущее, где не нужно будет боятся. Ради того, чтобы ты был в безопасности, я готов посмотреть в глаза своему самому большому кошмару. — Пообещайте, что не бросите меня, — Чимин натягивает улыбку, поочередно заглядывая в чистые, как рай и темные, как ад глаза, покорно ожидает ответа, на что мужчины согласно кивают. — Я клянусь, что никогда не брошу тебя, светлячок. — Я обещаю, что никогда не оставлю тебя, Минни. ***       Феликс аккуратно поправляет скатившееся вниз одеяло, заталкивая то мужчине под руку. Уложить Тэджина спать не удалось, словно он чувствовал всеобщее напряжение, но выдвинуться в путь все равно пришлось, поэтому Юнги согласился нести ребенка самостоятельно, впрочем, как и всегда. Теперь маленькая юла безостановочно барахталась у мужчины на руках, сбрасывая одеяло и дергая альфу за выбившиеся из пучка черные пряди. Феликсу становилось все более стыдно за то, что тому приходится терпеть необычно активного ребенка, поэтому он регулярно предлагал Юнги нести его самостоятельно, но тот отказывался, улыбаясь деснами на каждое новое подёргивание за волосы. Финальной точкой на пике смущения омеги, стал момент, когда Тэджин, без зазрения совести, срыгнул альфе на футболку. — Прости, я покормил его перед выходом, — скулит Феликс, стараясь оттереть ненавистное пятно, которое никак не хотело поддаваться, сияя около чужого воротника. — Тебе срочно нужно переодеться, а футболку я застираю в ближайшей реке. — Прекрати, — Юнги нежно перехватил чужую ладонь, наблюдая, как омега покрылся багровыми пятнами от пальцев на ногах до кончиков волос, а потому улыбнулся, заглядывая в глаза цвета жженой карамели, тем самым переключив все внимание на себя. — Дай мне познать все прелести отцовства. Тем более ничего катастрофического не случилось.       В успокаивающих речах Юнги спецом не был, потому что Феликс покраснел еще пуще прежнего, надулся и кажется задержал дыхание. Ему еще нужно несколько секунд на то, чтобы обдумать смысл произнесенной фразы, а точнее, как он должен на это отреагировать. «Прелести отцовства» — звучит так, словно Юнги напрямую объявляет Тэджина своим сыном, но Феликсу даже думать о таком стыдно, ведь вдруг может оказаться, что он попросту его неправильно понял, а уже настроил в своей голове воздушных замков. Хотелось бы, чтобы смысл этой фразы был прямым и понятным, потому что Феликс уже давно себе признался, что окончательно и бесповоротно влюбился.       Юнги оказался совсем не таким, как его описывал Чонгук. Он сильный, мужественный, ответственный, заботливый и вообще список можно было бы продолжать еще долго, но омега не знает столько прилагательных. Каждая клеточка его тела красивая, словно мужчина являлся земным подобием Аполлона: сильные, покрытые венами руки, развивающиеся смоляные волосы, обстриженные слишком небрежно, словно их кромсали ножом, но от этого не менее привлекательные, подобные хвойным лесам глаза, которые утягивают в пучину, не оставив шансов на спасение и даже расположенный на лице белый шрам не портил привлекательность альфы, а лишь придавал тому строгости и мужественности.       Молодой, горячим сердцем Феликс, долго корил себя за то, что так быстро перестал оплакивать покойного мужа, но ничего не смог поделать с сердцем, которое отбивало танго при виде Юнги.       Только маленькой влюбленности, так и суждено было пылиться в старой шкатулке цветущей души, ведь Феликс отлично понимал, что сердце этого мужчины занято. Он видел, какими глазами Юнги смотрит на Хосока, и даже мечтать не смел о том, чтобы тот однажды взглянул на него с таким же трепетом и обожанием. Слишком много преданности теплилось на дне пышущих зеленью глаз, слишком много любви и искренности, словно смотрел Юнги на застенчивого, немного трусливого врача, а видел перед собой настоящего бога Ра, спустившегося на землю в человеческом обличии.       Поэтому Феликс даже думать себе запрещал о том, что чувства могут оказаться взаимными. — Не нужно так шутить, — омега трусит головой в стороны, отбирая ребенка, дабы снова не попасть в неловкую ситуацию. Юнги глупости с горяча палит, а ему потом собирать себя из осколков разбитого сердца. — Не припомню, чтобы я становился заядлым юмористом, — альфа усмехается, легонько щипая чересчур напряженного блондина за бочок, от чего тот дергается, лишь больше скуксившись. — Я занимаюсь воспитанием Тэджина не меньше твоего. Разве мне не положено носить звание отца? — Ты смотри, какой умный, — Феликс раздраженно фыркает, все больше начиная злится от слишком пренебрежительного отношения Юнги к настолько серьёзным заявлениям. — Только вот, ответственность за свои слова готов нести? — Какой-то ты сегодня взбешенный, ягодка, — альфа вновь щипает того за бок, от чего Ликс щетинится, намеренно замедляя шаг, дабы мужчина ушел вперед, но то моментально замедляется следом, пока они снова не равняются, а экспедиция не уходит далеко вперед. — Это потому что ты чушь несешь, — цокает омега, покачивая на руках уже дремлющего ребенка, который устал настолько, что даже не реагирует на взвинченность папы. — Я не понимаю проблему, — вздыхает Юнги, аккуратно забирая младенца себе, на что Феликс соглашается, ведь тащить его оказывается слишком утомительно для рук и спины. — Ты не сможешь воспитать его в одиночку, поэтому я буду теперь помогать, а потом… — А потом прыгать в постель к другому? — пищит омега, но когда осознание сказанного проникает в расшатанное сознание, прикрывает ладошками рот, моментально жалея о минутно проявленной ревности. Он точно не хотел того, что Юнги прознал о его чувствах, которые теперь стали кристально понятными, так что в сокрытии их больше нет никакой необходимости. — Прости, я не хотел устраивать сцены ревности. Просто, не нужно говорить о том, что никогда не станет реальностью. — Ягодка, — Юнги вздыхает, хлопнув черным веером ресниц, а после легонько трогает омегу за плечо, дабы тот остановился. Где-то в глубине души он понимал, что беловолосый омега обнимает его вечерами не как друга, но отчаянно противился чужим чувствам, списывая все на догадки.       Феликс ему понравился с самого первого дня. Как только он увидел его на ступеньках, пухленького, румяного, с растрепанными пшеничными волосами и маленькой ладошкой, придерживающей круглый животик. Он понравился ему не проронив ни слова, просто по щелчку пальцев, словно манна небесная, упавшая в его покрытые мозолями ладони. Ему нравилось смотреть как он кушает, улыбается, рассказывает о неважных вещах, пыхтит при ходьбе или жалуется на боли в спине во время беременности. Феликс был великолепный, пробуждающий в нем все инстинкты альфы, но проблема была в том, что Юнги все равно его не любил. — Я никогда не бросаю слов на ветер, — опускается на корточки, дабы быть с омегой примерно на одном уровне. — Ты и Тэджин очень ценные для меня. Я действительно хочу заботиться о вас всю свою жизнь.       Феликс поджимает губы, обдумывая сказанное. Ни разу за весь диалог Юнги не упомянул о том, что влюблен в него, но ни разу этого и не отрицал. Словно он отчаянно старается подобрать слова, хотя понимает, что в любом случае озвучивание их вслух разобьет кому-то сердце.       Опускает карамельный взгляд на спящего в его руках Тэджина, нежного и румяного, совсем не осознающего, что мир вокруг него рушится, а папа борется не только за их существование, но и за сохранение собственных чувств. Что если есть хоть самая маленькая надежда на то, что Юнги может полюбить его в ответ? Должен ли он ею воспользоваться, предать Хосока, которого знает уже много лет или смириться и действовать согласно законам дружбы и совести?       Феликс тоже хочет долго и счастливо.       Поднимает глаза, сталкиваясь с полным нежности хвойным лесом, теряется между бесконечной зеленой пучины, закусывает губу, практически на ментальном уровне ощущая, что осталось всего мгновение до того, как его счастье ускользнет к другому, а потому резко сжимает футболку альфы в кулаке, практически падая вперед, пока не соприкасается с сухими, покрытыми мелкими ранками губами.       Юнги ему не отвечает, но и не отталкивает, от чего мысли в голове омеги болезненными кинжалами штурмуют сознание, а эмоции подкатывают комком к горлу, вырываясь наружу маленькой слезинкой, вытекшей из зажмуренных глаз. Это финальная. Точка. Их история больше не будет такой, как прежде, но и продолжения своего не получит.       Феликс крупно вздрагивает, готовый к тому, что его оттолкнут назад, когда на затылок ложится холодная ладонь, а Юнги неожиданно приоткрывает рот, целуя его самостоятельно, нежно, практически неощутимо, но до звезд перед глазами приятно. Коленки омеги подрагивают от сменяющихся эмоций, так что он полностью опускается на грудь мужчины, стараясь не зажать спящего там ребенка, обнимает руками за шею, зарываясь пальцами в черные волосы на затылке. Концентрируется на легкой горечи табака во рту, проникнувшей внутрь вместе с языком мужчины, на запахе зимней свежести, холодном снеге, где валяется множество алых ягод, создавая вместе невообразимый аромат.       Юнги отстраняется назад резко, так что ниточка слюны, связывающая их, моментально рвётся, растекаясь по раскрасневшимся губам омеги, который приоткрывает затуманенные глаза, поглядывая на мужчину из-под дрожащих ресниц. Мысли собирается в голове огромным вихрем, норовясь вырваться наружу в виде счастливого визга, но Феликс вовремя сдерживается, замечая, что альфа не выглядит таким же безрассудно счастливым, как он сам. — Что-то не так? — спрашивает тихо, скользнув кончиком языка по губам, словно старается распробовать сохранившийся там вкус, запомнить его надолго. — Это то, чего ты хотел? — отвечать вопросом на вопрос не вежливо, но Феликс не заостряет на подобном внимания, быстро кивнув головой в знак согласия. — Почему ты спрашиваешь? — Потому что это все, что я могу тебе дать, — вздыхает Юнги, пренебрежительно, словно специально, вытерев губы тыльной стороной ладони. — Я не хотел смутить тебя, но ты отлично знаешь, что я люблю другого и ничто этого не изменит.       Феликс отшатывается назад, будто от резкого удара током прямо в сердце. Эйфория покидает тело моментально, сходит, подобно лавине, оставляя после себя лишь горькое послевкусие. — Ты хочешь сказать, что ответил мне из жалости? — омега поджимает губы, моментально подскакивая на ноги, чувствует себя пристыженным настолько, что хочется провалится под землю прямо на этом месте. — Нет, я совсем не это имел… — договорить Юнги уже не успевает, потому что щеки касается оглушающая пощечина, а вес спящего на руках ребенка испаряется, ведь Феликс буквально выдергивает его из чужих ладоней, спеша нагнать экспедицию и растворится в толпе.       Юнги вздыхает, зарываясь пальцами в черные волосы на голове, не сильно оттягивает, словно это поможет отрезвить сознание. Он ведь пытался сделать так, чтобы больно не было никому, но в итоге оказался кретином по всем фронтам. Такому асоциальному, бесчувственному человеку, оказалось слишком трудно влиться в наполненное чувствами общество. — Ликс, пожалуйста, — подскакивает следом, уносясь вперед за омегой, пока не нагоняет множество идущих людей, замечая светловолосого парня вцепившегося пальцами в Чимина, который уже успел забрать расплакавшегося ребенка себе.       Он должен подойти прямо сейчас, сказать хоть что-нибудь, показать, насколько Феликс важный и нужный, ведь так оно есть на самом деле, но только альфа собирается сделать решительный шаг вперед, как прямо по курсу появляется Хосок, закрывая собой обзор на все происходящее. — Где вы были? — его серьёзный голос надламывается на последних слогах, так что Юнги моментально приковывает все внимание к расстроенному, практически плачущему солнцу, напрочь забывая об обиженном омеге. — Кто тебя расстроил? — мимолетом пробегается зелёным взглядом по худощавой фигуре, сканируя на наличие повреждений, а когда ничего не обнаруживает, возвращается обратно к шоколадным глазам. — Скажи кто и я вырву ему печень. — Ты расстроил меня, — Хосок прикрикивает, закусывая губу практически до кровавой бусинки, старается сдержать бурлящую внутри смесь обиды и злости, потому что видел, как Юнги и Феликс пропали, потому что знает, чем альфы и омеги занимаются наедине. — Почему ты поступаешь так со мной? Неужели это для тебя ничего не значит? — отдергивает воротник водолазки, обнажая множество бордовых засосов, которые за несколько дней налились еще сильнее, багровыми пятнами рассыпавшись по коже. — Что ты такое говоришь, Хоуп? — Юнги подходит ближе, обхватывая двумя ладонями чужое лицо, поглаживает большим пальцем щеки, наблюдая, как в шоколадных глазах концентрируется вся обида мира, после чего оставляет аккуратный поцелуй на лбу. — Я же много раз говорил, что люблю тебя больше всего на свете.       Хосок обнимает его двумя руками, опуская голову на чужое плечо, чувствует, как его нежно обхватывают за затылок, прижимая ближе. Он верит каждому его слову, знает, что Юнги никогда не поступит так с ним, но проклятый червячок сомнений, слишком плотно поселился в сердце, пожирая то с каждым днем. — Ты же не мстишь мне? — спрашивает шепотом то, чего боится больше всего. Хосок понимает, что однажды он поступил омерзительно, но еще более отчетливо он понимает, что сам такого не вынесет. Увидеть Юнги с другим сравнимо со смертью, потому что справится с ураганом чувств будет выше его сил. — Откуда такой полет фантазии, Хоуп? — темноволосый альфа кривит губы, ощущая себя двояко после подобного заявления. — Иногда мне кажется, что ты не осознаешь, насколько сильно я тебя люблю. — Насколько? — Знаешь, я ничего в своей жизни не видел. Ни Вильнюс, ни Париж, ни Милан, и залив я никогда не видел и только представлять могу, как выглядит парусник или маяк, но каждый день я вижу тебя и больше мне ничего не нужно. Я бы уехал с тобой в Париж, Милан, посмотрел на залив и заплывающий туда парусник, но приставка «с тобой» ключевая, потому что без тебя, лучше никогда этого и не видеть, — проводит ладонью по выпирающим костяшкам хребта на чужой спине, собственной грудью ощущая, как Хосок задержал дыхание, стараясь отпечатать сказанное в голове навсегда, вобрать слова каждой пóрой, дабы сохранить в отдельной кармашке на сердце. — Уверен, что этому тебя научил Тэхен, — шутит, отстранившись, дабы заглянув в родные хвойные глаза, быстро оставив легкий поцелуй на искусанных губах. — Все тебе скажи, — Юнги щурится, целуя его в ответ, пока ладонью обводит чужое плечо, переплетая пальцы. — Нам нужно нагнать остальных, пока Чонгук не начал биться головой об столб. Он какой-то нервный в последнее время. ***       В лесу ночью страшно. Каждый раз в голове всплывают воспоминания о всех просмотренных за жизнь фильмах ужасов и кажется, что деревья костлявыми ветками вот-вот схватят тебя за воротник, утащив в темную пучину. Головой ты понимаешь, что уже взрослый, анализируешь события, неизменно приходя к выводу о том, что ничего сверхъестественного в ночной чаще нет. Только страх не имеет возраста. Он идет с нами бок о бок на протяжении всей жизни, меняет свою суть и оболочку, но неизменным в нем остается лишь одно — смерть. Люди боятся отнюдь не высоты, а того, что могут с нее упасть, не темноты, а того, что может в ней скрываться. Любой человеческий страх берет свое начало из смерти, неважно, будет это смерть собственная или погибель близких.       Чонгук темноты уже давно не боится, может немного страшится высоты, но не был на ней слишком давно. Только страх продолжает липкими путами подбираться к сердцу, так что приходится задерживать дыхание, в надежде, что в следующий раз он сможет вдохнуть полной грудью. Сложнее всего оказалось понять, чего он так сильно боится?       Настолько плотно он погружается в пучину собственный ощущений, что вновь перестает анализировать ситуацию вокруг себя, а потому пропускает момент, когда запястья касается холодная ладонь и приходит в себя лишь тогда, когда ее поднимают на уровень глаз. — Третий час ночи, — констатирует Тэхен, поглядывая на электронные часы, а лишь после переключает свое внимание на мужчину. — Мы идем уже больше двенадцати часов. Не думаешь, что стоит отдохнуть? — Вы до этого достаточно отдыхали, — Чонгук говорит это без злобы или раздражения, скорее четко очерчивает свою точку зрения, заранее давая понять, что она останется неизменной. — Я хочу прибыть в Сувон к восьми часам утра, но если остановимся сейчас, то доберемся туда только к вечеру. — Это слишком жестоко даже для меня, — мирно хмыкает Тэхен, невольно обнимая себя руками за плечи, от пронзившего душу сквозняка, но сразу не опускает, словно подобные фривольности для него излишни. — Не прибедняйся, — Чонгук усмехается, скидывая куртку, которую сразу же протягивает мужчине, чем заставляет того недоверчиво поднять брови. — До твоего уровня мне еще работать и работать.       Тэхен опускает хищный взгляд бриллиантовых глаз на протянутую вещь, щурится, словно ожидает подвоха, пытается разобрать, какие мотивы скрываются за подобным жестом, но когда ничего разумного найти не удается, молча принимает куртку, набрасывая на плечи.       Мысль о том, что они с Чонгуком могут быть друзьями, неприятно щекочет кромку мозга, кажется чужеродной, ведь абсолютно не вписывается в его понятие реальности. Ненавидеть его казалось правильным, словно было заложено инстинктами, но чем больше он задумывался о смысле этой вражды, тем сильнее погружался в воспоминания о прошлом, но ответов даже там найти не удавалось.       Пандемия началась через несколько месяцев после того, как Тэхен покинул стены психиатрической лечебницы, а потому будучи молодым и совсем ничего не смыслящем в выживании, он вцепился пальцами в Юнги, надеясь, что мальчишка с манией убийств определённо поможет ему выжить в разрушающемся мире.       Оба они были выходцами небольшого городка, расположенного неподалеку от самого Кванджу, а потому, когда началась пандемия, властям было невыгодно защищать людей в столь маленьком городишке и они остались брошенными на произвол судьбы. На улицах начались массовые беспорядки, время которых парни переждали спрятавшись в доме Тэхена, где в подвале сидел Намджун, даже не подозревая о том, что творится снаружи.       Спустя пару недель, когда крики и огонь стихли, парни выбрались на пустующие улицы города, пока в заброшенном здании мэрии не обнаружили множество людей, которые образовали своеобразную группу и обзавелись главарем. Убить его оказалось делом незамудренным, но отняло достаточно много времени, а потом отчаявшиеся люди следовали законам джунглей, признав самого опасного, как своего руководителя.       Катакомбы под Кванджу Тэхен обнаружил не случайно, а двигался туда намеренно, когда через несколько лет смекнул, что база на поверхности была не самым лучшим решением. Стоит заменить, что именно в тот момент, когда альфа перемещал своих людей в соседний город и был найден Сокджин.       Когда темные тоннели подземелья оказались полностью в его распоряжении, планы Тэхена потерпели кардинальные изменения, ведь теперь у него было достаточно места, дабы расположить такие необходимые лаборатории и воплотить задумку в реальность. Разработку вакации по созданию зараженный он начал еще в здании мэрии, но отловленные твари нередко сбегали, чем создавали беспорядки внутри общины, от чего авторитет Тэхена страдал.       Насколько же сильным было его удивление, когда среди пустующих тоннелей, он начал встречать людей, а после увидел огромную, наполненную собственной инфраструктурой общину. Это вызвало внутри него противоречивые чувства, ведь с одной стороны такое количество людей могло оказаться полезным, а с другой — они могли мешать его разработкам.       Пущего эффекта придавал Юнги, который в то время еще не принимал лекарства, а потому боролся с навязчивым желанием истребить все живое в радиусе километра и если на поверхности Тэхен мог направить это желание на зараженных, то в замкнутом пространстве оно приносило больше проблем, чем пользы.       Только потом он встретился с ним, человеком, чьи взгляды на жизнь кардинально отличались от чего собственных. Чонгук тогда уже был крайне ответственным, с вечно угрюмым выражением лица, а потому сразу невзлюбил новых соседей, посчитав появление такого большого количества незнакомцев проблемой. Тэхену же было глубоко на него наплевать, но нередко они сталкивались лбами, пока не объединило их общее желание существовать отдельно. Тогда Чонгук запугал всех рассказами о том, что в Тени обитают только тираны и убийцы, а Тэхен приказал своим людям, никогда не совать нос к соседям.       Так общины разделились, но негласная неприязнь друг к другу никуда не исчезла, а лишь накалилась со временем, когда Джокер научился создавать антибиотики и просил Чонгука выполнять в обмен на них немыслимые гнусности.       Теперь, спустя годы и множество ошибок, Тэхен понимает, что вражда эта изначально не имела в себе никакого смысла, а основывалась лишь на личном отвращении одного сильного альфы к другому. — На тот свет опаздываешь? — вздергивает бровь кучерявый мужчина, бросая на Чонгука косой взгляд из-под челки. — Иначе я никак не могу обосновать то, что ты так сильно рвёшься в заполненный зараженными город. Это не маленький Коксон, их там в разы больше. — Если бы у меня был выбор, то я бы предпочел не появляется там никогда, но это единственный шанс спасти жизни тысячам людей, — вздыхает, понимая, что все это время его преследовал страх неизвестности от того, что может поджидать их в Сувоне. — Даже жаль, что людям доступно лишь нести на себе бремя прошлого, но будущее для нас непостижимо. Я бы отдал многое, чтобы прямо сейчас убедиться в том, что наши старания не напрасны и никто не погибнет при попытке пересечь город.       Тэхен непонимающе кривит губы, но ничего не отрицает, впервые посчитав мнение другого человека важным, даже если оно отличается от его собственного. — Я не хочу знать, что произойдет в будущем, потому что если узнаю, опущу руки, — вместо этого он высказывает свою точку зрения, не навязывает, позволяет самому решать, стоит она внимания или нет. — Нигде нет больше отчаяния, чем в неизбежности. Мы боремся лишь до тех пор, пока надеемся, что можем что-то изменить. Что ты будешь делать, если узнаешь, что до твоей смерти осталось пять часов, или, что пять часов осталось до смерти Чимина? — Предупрежден — значит вооружен, — Чонгук передергивает бровями, стараясь не подавать виду, насколько глубоко проникли чужие слова. — Я нарушу все свои принципы, пожертвую людьми в банке, но изменю маршрут. — Только от этого судьба не изменится, — Тэхен приподнимает уголки губ, неожиданно подмечая, что гораздо интереснее болтать с человеком, который отстаивает свою позицию, чем с тем, кто дрожит от страха и со всем соглашается. — Ты ведь не знаешь при каких обстоятельствах он должен погибнуть. Что если ты подписал ему смертный приговор именно тем, что изменил маршрут?       Чонгук поджимает губы, чувствуя себе еще более удрученным, чем прежде, но сказать о том, что ему не понравилось разговаривать с Тэхеном — солгать. Он оказался на удивление приятным собеседником, умным, так что слушать его интересно и не надоедает. Важную роль отыгрывает еще и то, что кучерявый альфа разговаривает тихо, практически шепчет, чем завораживает, заставляет вникать в сказанное и прислушиваться к каждому слову. — Чтобы сделал бы ты, если бы знал, что умрешь через несколько часов? — интересуется из чистого любопытства, желая продлить беседу и не провалится вновь в одиночество. — Тебе ответ не понравится, — Тэхен щурится, весело сверкнув белоснежными зубами. — Я бы поцеловал светлячка так, что небеса дрожали бы от страсти.       Чонгук фыркает, но ничего не говорит, понимая, что не стоило задавать вопросы, ответы на которые знать не хочешь. Вместо этого он беззлобно толкает альфу в плечо, параллельно стягивая собственную куртку, после бросает насмешливый взгляд, где в отражении черных зрачков проплывает фраза: «погрелся и хватит». Тэхен на подобное усмехается, неожиданно поставив Чонгуку подножку, так что тот чуть не падает, вместо этого громко засмеявшись.       В груди вновь зарождается чувство непонятного счастья, которое никому из них не доводилось испытывать ранее. Оно настолько хрупкое и неощутимое, что страшно сделать лишнее телодвижение, ведь кажется, что оно испугается и снова сбежит. Проблема счастья в том, что когда оно само попадает нам в руки — мы становимся подозрительными. Слишком сильно мы привыкли к тому, что все в этом мире нужно заслуживать, бороться до последнего вздоха, а лишь потом пожинать плоды собственных стараний вечно. Хотя, на самом деле, никому не важно быть счастливым вечно. Главное, быть счастливым сейчас. ***       Чонгук равняется с плетущимся позади Чимином, оглядывая сонного омегу, который еще чудом, держит глаза открытыми. Стрелка часов уже давно перевалила за четвертый час утра, так что Феликс посапывал на плече одного из альф-военных, хотя до этого его пришлось уговаривать долго, но не настолько, как Чимина. — Давай ты немного отдохнешь, а я понесу тебя? — вновь предлагает Чонгук, как делает стандартно каждые полчаса и каждый раз ответ оказывается одинаковым. — Я могу идти сам, — Чимин старается произнести это серьезно, но зевает, резко передернув головой, дабы избавиться от сонливости. — Я не слабак.       Чонгук щурится, понимая, что ломать его убеждения не осталось никаких сил, но от того, чтобы отправить строптивого омегу на покой, он отказываться не планирует, поэтому придется действовать хитростью.       Поднимает руку вверх, громко объявляя о пятиминутной передышке, от чего отовсюду слышатся довольные вздохи, а целая толпа резко заваливается на землю, наслаждаюсь долгожданным отдыхом. — Ты немножечко полежишь, а потом пойдем дальше, — Чонгук хватает омегу за руку, подводя к дереву, на которое облокачивается сам, помогая блондину усесться сверху и опустить голову себе на плечо.       Бережно поглаживает костяшки выпирающего хребта, накрывая маленькое тело сверху курткой, которую до этого держал в руке, а уже через несколько минут усмехается, слыша тихое сопение, ведь как и планировалось: Чимин заснул стоило голове коснуться горизонтальной поверхности. Ради таких моментов всепоглощающего спокойствия, хочется жить и бороться, ведь воздух слаще становится, а все страхи отступают на второй план, теряясь на фоне спящего ангела. Чонгук поднимается аккуратно, дабы случайно его не разбудить, потому что второй раз Чимин на подобное не купится, а после легонько толкает ногой развалившихся на земле альф, которые и сами уже практически заснули. — Отдохнули и хватит! ***       Окраины города они достигают раньше, чем планировалось, оказавшись на месте, когда солнце только успело притронутся к горизонту. На входе их снова встречает длинная шеренга заброшенных автомобилей, оставленных людьми при попытке покинуть город. Среди машин гуляет колкий, неприятно забирающийся под одежду ветер, словно сама природа старается отогнать их подальше от разваленного города. Над головами сгущаются темные тучи, закрывая собой даже самые маленькие солнечные лучи, редко старающиеся пробраться наружу. Большего мрака окружающей серости придает опустившийся на землю густой туман, так что не видно ничего на расстоянии вытянутой руки. — Мы проберемся в первое попавшееся здание, — шепотом рассказывает Тэхену Чонгук, то ли боясь потревожить атмосферу тишины, то ли все еще спящего Чимина. — Главное увидеть его, — ворчит альфа, постукивая рукой по корпусу фонарика, который так некстати перестал работать.       Машин становится все больше, а дорога шире, так что все быстро понимают, что практически вошли в город, убеждаясь в этом окончательно, когда из тумана показываются очертания полуразрушенной высотки. Чонгук старается двигаться тихо, понимая, что теперь шансы встретить зараженного значительно увеличились, постоянно оглядывается по сторонам, проверяя реакцию Намджуна, который навострил уши, но каждый раз кивает, тем самым показывая, что все нормально. — Что это? — останавливается, сощурив глаза, дабы рассмотреть нечто прямо по курсу, сквозь плотную дымку тумана. Оно не похоже на обычные передвижения зараженных, словно гигантских размеров змея синхронно двигает туловищем.       Тэхен в очередной раз стучит по фонарику, пока тот не начинает мигать, окончательно включившись, после чего направляет яркий свет в сторону неопознанного объекта, машинально сделав шаг назад от увиденного. — Господи, — на выдохе произносит Чонгук, наблюдая за сотнями тысяч зараженных, оплетенных спорами, которые тянутся своими щупальцами к зданиям, образуя собой огромный, единый организм. Все пространство улицы застелено ярко-оранжевыми грибами, среди которых валяются твари, некоторые из которых наполовину сгнившие, а споры их ползут вверх по высоткам, переплетая их между собой, что похоже на непроходимые джунгли, лабиринт смерти. — Господь нам не поможет…