Alive

      Солнце показалось из-за горизонта всего несколько десятков минут назад, а уже неприятно припекало затылок, который Чонгук устало протер свободной ладонью. Вторая рука продолжала удерживать еще теплый пистолет, легко размахивая им в воздухе при каждом шаге. Отныне он был полностью бесполезной игрушкой, но избавиться от лишнего груза не позволяла совесть. Чонгуку казалось, что теперь старенький огнестрел стал гораздо большим, чем никчемное орудие убийства — таил в себе каждую забранную им живую душу, в том числе и его почившего друга.       Долго Чонгук бродил где попало, терялся в закромах собственного сознания, а на деле попросту наворачивал круги вокруг одного из корпусов. Казалось, словно хождение помогает ему рассуждать более здраво, а не безрезультатно тонуть в тревожных мыслях. Чонгук думал обо всем на свете: сетовал на жестокую судьбу, вспоминал разрушенную карьеру, родителей, омегу, которого любил в школе, пытался подобрать слова для предстоящего разговора с Чимином и жалел о тех словах, которые так и не успел сказать Тэхену. Иногда, когда эмоции пересекали все границы допустимого, Чонгук яростно жестикулировал руками в воздухе, словно дирижёр собственных рассуждений, старался направить их в нужное русло. В определенный момент начало казаться, что голова раздуется от обилия мыслей и в итоге лопнет, как воздушный шарик.       Он бы бродил так до самого заката, но даже потеря близкого друга не избавляла от обязанностей руководителя. Нужно было двигаться дальше, насколько сильно бы не хотелось упасть на землю и расплакаться, пожаловаться хоть кому-нибудь и получить каплю поддержки. Проклятый Сувон отобрал у него непростительно многое, поэтому оставить здесь еще кого-нибудь — недопустимо. Оставаться сильным, даже когда ребра стираются в крошку — единственное искусство, которое Чонгук познал в совершенстве.       — Где Намджун? — собственный голос показался чужим, опустошенным и охрипшим. Покидая пределы психиатрической лечебницы, руководитель обнаружил ожидающих его омег с громко хнычущим ребенком. Стоило обрадоваться тому, что младенец все-таки оказался в порядке, но сил на то не осталось.       — Пошел искать остальных выживших, — Сокджин устало откинулся головой на стенку позади себя, продолжая дрожащими руками укачивать Тэджина, который никак не хотел засыпать вновь. — Я хотел снова дать ему яблок, но в наших сумках их не было.       Чонгук коротко кивнул, вспоминая, что провизия осталась сложенная в сумках других альф и если найти яблоки для ребенка еще возможно, то подстрелить куропатку или встретить чистый источник — практически нереально. Набирать воду в городском водохранилище слишком опасно, ведь она может оказаться пораженной инфекцией. Нужно было снова сооружать фильтры и искать небольшие речки, но вспоминая карту, Чонгук понимал, что таких в ближайшие километры нет.       Решать проблему провизии нужно было незамедлительно, но Чонгук быстро отвлёкся на более важные вещи: своего омегу. Чимин сидел около стены, поджав коленки к груди и опустив между ними голову, так что ровная линия согнутого позвоночника просвечивалась сквозь экипировку. Он не дрожал и не плакал, казалось, что даже не дышал, камнем увековечившись в разрушительной скорби.       Чонгук сделал один нерешительный шаг вперед, а затем следущий, пока не опустился рядом с ним на корточки, но даже на легкое прикосновение ладони к плечу, реакции не последовало.       — Чимин, — альфа наклоняется, стараясь заглянуть ему в лицо, но из-за спадающих вниз волос рассмотреть ничего не удается. Легкая тревога отзывается неприятным пощипыванием в грудой клетке, поэтому мужчина аккуратно проводит рукой вдоль предплечья, поглаживает, от чего Чимин резко поднимает голову вверх.       — Что случилось? — немного закисшие глаза растерянно рассматривают мужчину, а яркий отпечаток узора брюк на щеке заставляет альфу довольно приподнять уголки губ.       — Ты заснул, — шершавая ладонь обводит линию чужого подбородка, поглаживает и в глубине души Чонгук надеется, что Чимин сейчас завалиться ему на плечо и снова засопит. Избежать неприятного разговора не получиться, Чонгук и не пробует, он лишь хочет продлить те жалкие часы внутреннего спокойствия, которые еще может подарить своему омеге. — Намджун должен скоро вернуться с остальными и тогда мы отправимся дальше.       Чимин рассеянно кивает, откидываясь головой на грудную клетку Чонгука, дышит, слушая ровное сердцебиение и на мгновение альфе кажется, что все сложиться не так плохо, как он себе представлял, но Чимин резко подрывается, вскакивает на ноги, словно его прошибло разрядом тока.       — Где Тэхен? — голубые глаза беспорядочно шарят по округе, ищут, но так и не обнаружив пропажу, наполняются кристальными бусинками слез, маленькими дорожками скатывающимися по щекам. — Я не плачу. Мне больше нельзя плакать, — Чимин трет ладошками глаза, сильно, так что вскоре те начинают краснеть, продолжает делать это несмотря на покалывание слизистой и останавливается лишь тогда, когда Чонгук обхватывает его запястья.       — Минни, — мужчина прижимает его к себе, закидывает чужие руки на плечи, чтобы омега не смог дотянуться к лицу. Если бы Чимин только знал, насколько сильно хрустит его сердце от каждой чужой слезинки, каждой истерики и промелькнувшей болезненной гримасе на красивом лице, то поразился бы собственной жестокости.       Чонгук задыхается, умирает прямо здесь и сейчас, чувствуя себя загнанной в клетку птицей, которая может лишь безрезультатно биться о прутья. Он запутался, заблудился в лабиринтах вечного разочарования и потери, так что уже и не понять, что именно приносит эту бесчеловечную боль. Может ему больно от слез Чимина? Может это из-за того, что его омега тоскует по другому альфе? Или может потому что он потерял друга? Или душа болит за людей оставшихся в банке? Может это страх перед ответственностью, лежащей у него на плечах непосильным грузом? А может это из-за того, что Чонгук отчаянно старается держать все под контролем, спасти каждую жизнь, но планы рушатся подобно карточному домику, а всё, что о действительно может, так это наблюдать со стороны за творящимся на земле адом?       Черт, у него ведь даже на скорбь времени нет, позволить себе мимолетную минутку слабости он не может, ведь нужно двигаться дальше и вновь кого-то спасать.       — Чонгук, — голос сзади вынуждает альфу медленно развернуться, замечая выходящего из ворот больницы Хосока и еще несколько мужчин позади него. В груди вспыхивает маленький огонек радости, моментально затушенный ужасными мыслями.       — Я так рад, что с тобой все в порядке, — Чонгук поднимается, проверяя состояние омеги, который вновь садиться на землю, пряча лицо в согнутых коленках. Хосок сдержанно его обнимает, похлопывая по плечу, а уже следом за ним показывается Намджун, устало протирающий лицо ладонью. — Неужели это все? — Чонгук осматривает их знатно опустевшую компанию, сглатывая застывших в горле ком. Намджун привел лишь троих человек. Только троих.       — Больше живых я не нашел, — светловолосый альфа качает головой в стороны, сочувствующее поджимая губы.       Только Чонгуку не нужно чужое сострадание. Он стискивает челюсти с такой силой, что слышно громкое скрипение зубов. Каждый нерв в его теле оголяется, электризуется, а поток сдерживаемых эмоций, норовит вырваться наружу. В голове алым зажигается сигнал собственной беспомощности, никчемности, а пальцы на руках непроизвольно сжимаются в кулак, чтобы со всего размаху ударить о каменный забор, а затем еще раз и еще, пока тихий хруст хрящей не разрежет сознание, а из ободранной ладони на пол не капнет первая кровь. Чонгук чувствует себя ничтожеством. Столько лет он считал себя достойным руководителем, лучшим из лучших, примером для подражания, но уверенность эта рухнула от малейшего дуновения ветра проблем. Какого черта его понесло в эту больницу? Он должен был миллион раз проверить здание прежде чем войти внутрь, но нет… это было не так важно, как желание поскорее достигнуть цели. Теперь он снова стоит возле «разбитого корыта», обвешанный трупами друзей, словно посмертными медалями, считает шрамы, которых не мало и на теле и в душе, полностью уверенный в том, что заслужил их все.       Чонгук сбито дышит, поджимая губы из-за жгучей боли в ладони, а после поднимает взгляд на стоящих вокруг людей, замечая плещущееся в куче глаз сострадание. Скулы вновь непроизвольно напрягаются, а агрессия начинает граничить с сумасшествием, но вместо очередного взрыва ярости, альфа набирает побольше воздуха в легкие, дабы спокойно и глубоко вздохнуть.       — Давайте поскорее убираться отсюда, — слова звучат как окончательный, долгожданный вердикт, который радости почему-то не приносит.       Чонгук разворачивается, еще несколько секунд слушая тишину за своей спиной, которая после сменяется ленивым копошением и перетасовкой уцелевших вещей. Чимин за все это время даже не дернулся, никак не отреагировав на происходящее, словно развернувшейся рядом с ним сцены вовсе не существовало. Чонгуку оставалось лишь тяжело вздохнуть, впервые почувствовав пустоту в грудной клетке, ведь не оставалось сил даже на то, чтобы подбирать слова и произносить их вслух.       — Пойдем, — мужчина наклонился в попытке поднять омегу на руки и наконец-то отправить дальше, но тот неожиданно вцепился ладошками ему в предплечье, поднимая абсолютно потерянный, наполненный ужасом взгляд.       — Куда? А как же Тэхен? Мы не можем бросить его здесь, — белые волосы растрепались, когда Чимин начал истерически трусить головой в стороны, оставляя на руках мужчины маленькие ранки от впившихся в кожу ногтей.       — Что произошло с Тэхеном? — сбоку раздался настороженный бас Юнги, от которого Чонгук быстро отмахнулся, словно от назойливой мухи. У них еще будет достаточно времени, дабы обьяснить ситуацию ничего не знающим друзьям, а сейчас для этого точно неподходящий момент.       — Тэхен не может пойти с нами, — альфа попытался максимально смягчить тон и долго формулировал это предложение в голове, старательно избегая слова «смерть». Слишком трудно было предугадать, как омега отреагирует на то или иное высказывание, поэтому каждый произнесенный звук требовал аккуратности.       — Но мы не можем оставить его валяться там, — Чимин ничего не слышит, трусит головой и постоянно оборачивается назад, словно через каменную изгородь можно рассмотреть лежащий на земле силуэт. — Зараженные осквернят его труп, изуродуют прекрасное лицо. Мы должны остаться, чтобы… чтобы похоронить его.       — Об этом не может быть и речи, — Чонгук обхватывает двумя ладонями чужое лицо, поглаживает щеки, надеясь, что это поможет Чимину прийти в себя и осознать весь абсурд сказанного. — Нам повезло, что зараженные отошли в противоположную часть лечебницы преследуя нас, но совсем скоро они вернутся сюда. У нас нет оружия, еды или хотя бы несколько фляжек с водой, чтобы мы могли позволить себе задержаться здесь еще на один день.       — Нет, Чонгук, послушай… — Чимин сильнее вцепляется руками в мужчину, когда голос срывается на наполненный мольбой скулёж, но альфа пресекает все дальнейшие попытки уговоров, нагло перебивая его:       — Это ты послушай меня. Я несу ответственность за вас всех, за тысячи людей в банке и я не готов рисковать кучей живых душ, ради одной мертвой.       Чимин резко кривиться, поджимает дрожащие в негодовании губы, чувствуя себя абсолютно беспомощным. Долго накапливаемые эмоции накаляются, разжигаются подобно спичке, готовые вспыхнуть в любую секунду. Апатия и горе моментально сменяются гневом, настолько диким и безудержным, словно чистый его концентрат проник в поры.       — В итоге ответственность превратила тебя в раба, — выплевывает, сбрасывая с себя чужие руки.       Чонгук мимолетом вздергивает брови, неожиданно, вновь сжимая пальцы в кулак. Слова проходятся острым лезвием по сердцу, словно одной фразой Чимин похоронил все его старания и обесценил муки. Эмоции моментально парализуют сознание, ниточками обвивают мозг, а пороховая бочка на которой сидел каждый из них, с грохотом взрывается.       — А мне кажется, что ты злишься как раз из-за того, что я отказываюсь быть твоим рабом, — утробное рычание раздается вместе с каждым словом, заставляя Чимина удивлённо поднять голову. — Что такое, золотко? Отвык, что тебя не целуют в задницу? Я терплю твои истерики каждый день, успокаиваю когда тебе плохо, защищаю, когда ты решаешь метнуть ножом в Юнги или прострелить горло Сокджину. Каждый, чертов, день я старался уделить внимание тебе, прокладывать самый безопасный маршрут, пополнять запасы провизии, заботиться о группе и разгребать хренову кучу другого дерьма, которое вы все любезно мне подкидывали, — Чонгук поднимается, вцепляясь пальцами в волосы, дабы немного успокоиться, но ничего не выходит. Мысли продолжают брать разгоряченное сознание штурмом, так что в следующую секунду мужчина срывается на крик. — Ты потерял Тэхена? Я тоже потерял его и еще целую кучу людей, которые были мне семьей. Шесть лет я прожил под одной крышей с теми, кто навеки останется лежать здесь, чьим омегам, оставшимся в банке, я должен буду выражать соболезнования. У меня на руках остался младенец двух моих самых близких друзей. Я видел как умирал каждый из них, но не смог похоронить ни одного, потому что должен был спасать вас, — Чонгук подходит к Чимину близко, видит, что тот вновь находиться на грани истерики, сдерживая слезы, но в груди ничего не трещит, ведь губительная ярость парализовала сознание, заглушив собой прочие чувства. — Но оказывается, что все это время я был рабом? Что ж, тогда мне стоит изменится. Больше я никому не позволю помыкать мной и тебе в том числе…       Чонгук резко разворачивается, готовый уйти, но сталкивается нос к носу с Намджуном, ставшим одним из невольных свидетелей скандала и теперь недовольно сложившим руки на груди.       — Если ты прямо сейчас не исправишь то, что наговорил, то в будущем сильно пожалеешь.       — Не тебе меня жизни учить, понял? — Чонгук делает шаг в сторону, наблюдая за тем, как брови все плотнее сводятся на переносице светловолосого альфы. — Я бы сказал, что думаю о тебе, но не привык нарушать обещания.       — Тогда почему ты прямо сейчас нарушаешь обещание данное мне? — сзади раздается тихий голос, звучащий, словно звон разбитого стекла, а Чонгук оборачивается, дабы узреть глотающего слезы Чимина. — Ты клялся, что чтобы не случилось, мы пройдем это вместе.       — Какой же я ублюдок, правда? — альфа качает головой в стороны, делая издевательски грустное выражение лица. — Наверное, тебе очень тяжело, ведь теперь ты даже не можешь сбежать от меня к Тэхену. Уверен, что он не казался тебе рабом.       Выплюнув это Чонгук разворачивается, двигаясь в противоположную сторону от больницы по маршруту, который сам накануне и проложил. Если все это время он смог прожить, параллельно стараясь уберечь толпу людей, то заботясь лишь о себе выжить получится и подавно.       Уверенность в этом еще долго будет мучить его сознание, пока спустя несколько километров злость окончательно не спадет. Тогда Чонгук опустится прямо на землю, зароется пальцами в волосы и будет ждать остальных, а сейчас…       — Что это было? — Юнги приподнимает одну бровь, рассматривая застившую гримасу замешательства на чужих лицах, а после передергивает плечами, словно это поможет рассеять повисшее в воздухе напряжение.       — Знаете, господин всегда говорил, что Чонгук — это огонь. Я никогда не понимал значения этих слов, воспринимал, как прозаическую ересь, но теперь… — неожиданно подает голос Сокджин. — Мы так долго наслаждались теплом, позабыв, насколько опасным он может быть. Нечего теперь плакать из-за ожогов… ***       — Где Намджун? — пробурчал Чонгук, в очередной раз обернувшись назад, ведь они прошли уже несколько километров, а мужчина так и не объявился. Их небольшая группа, если эту знатно опустевшую кучку еще можно было так назвать, погрузилась в непонятное состояние апатии и со стороны напоминала сборище бомжей-кочевников, полностью разочаровавшихся в жизни.       Каждой волосинкой на теле Чонгук ощущал повисшее напряжение, а затянувшееся между ними молчание лишь навеивало тоску.       Чимин не сказал ему ни слова. Он медленно плёлся среди людей, обнимая себя руками то ли от холода, то ли снова утешал себя самостоятельно. Голубые глаза чаще всего сверлили несуществующую точку спереди, смотрели в никуда, из-за чего омега нередко спотыкался о торчащие коряги. Впервые, прекраснейший из существующих, выглядел как побитый, брошенный хозяином щенок и прослеживалось это не только в потрепанном внешнем виде, но и наполненном битым стеклом взгляде.       Чонгук хотел подойти, но вместо этого продолжал безотрывно рассматривать дрожащие плечи. Гордость оказалась сильнее любви, поэтому альфа так и продолжал немой тенью наступать в оставленные им следы.       — Он пошел хоронить Тэхена, — рядом сглотнул Хосок, который все еще приходил в себя после известия о смерти Джокера и поджимал губы каждый раз стоило об этом заговорить. — Обещал, что нагонит нас до наступления темноты.       Чонгук незаметно приподнимает одну бровь, задумываясь о том, делает ли это Намджун из-за влияния Чимина или между ним и Тэхеном действительно таилась эта хрупкая, полуразрушенная братская любовь. Может он поистине пробил бы себе голову камнем, узнав, что все-таки изнасиловал его?       — Что это было, Чонгук? — Хосок аккуратно стреляет глазами в сторону друга, но не услышав ответа спустя десяток секунд, решает повторить вопрос снова, когда руководитель перебивает его тяжелым вздохом.       — Тоже считаешь, что я кретин? — мужчина поднимает на него усталый взгляд.       — Я этого не говорил…       — Но подумал, — кончик губы Чонгука иронично поднимается вверх, а из горла доноситься тихий смешок. — Я просто хочу провести день, в котором не будет ощущения, что я разваливаюсь на части.       Хосок молчит, слушая образовавшуюся между ними тишину, позволяет своему руководителю подумать, взвесить сказанные в будущем слова и ждет, пока тот решится заговорить первым и наконец-то вывернет душу наизнанку. Чонгук, обзавевшись пагубой привычкой кусать заусеницы, сжимает между зубами большой палец, отрывая кусочек омертвевшей кожи, действительно раздумывая над тем, стоит ли в очередной раз открывать рот.       — Знаешь, я всегда завидовал Тэхену, ведь он никогда не был обремененным навязанными кем-то обязанностями и нормами морали. Он казался мне чересчур свободным и рядом с ним я особенно ярко ощущал, насколько тугой ошейник обвивает мою шею, — Чонгук неожиданно усмехается, от чего тихий смешок ласкает слух его собеседника. — Даже сейчас он оказался более свободным, чем я. Тэхену повезло просто умереть, а вот мне предстоит задача гораздо сложнее — жить. Если сегодня на рассвете мне было суждено умереть, могу ли я считать, что он вновь обокрал меня? Теперь он похитил мою возможность быть свободным, заставив и дальше тащить на себе груз обязанностей. Я должен был умереть. Всем было бы лучше от этого.       — Всем — это кому? — Хосок приподнимает одну бровь, внимательно слушая, но одновременно стараясь понять направление мыслей друга.       — Многим, — Чонгук вздыхает, стреляя глазами в идущего спереди светловолосого омегу, имея ввиду лишь его одного. — Иногда мне кажется, что я не главный герой в своей же истории, а «третий лишний» в захватывающем любовном романе. Я ведь не дурак. Чимин и Тэхен подходят друг другу, как две идеальные половинки одного целого. Одинаковые увлечения, мысли, черты характера, запахи, черт возьми, у них даже глаза полностью одинаковые. Что если Чимину было бы лучше с ним? Может быть сейчас, а может через несколько лет, он осознает, что все-таки любит его… Что я буду делать, когда моя самая большая любовь, окажется даже не моей?       Хосок опускает голову, ведь как никто другой понимает Чонгука. Каждый день он сгорает от мыслей о том, что однажды Юнги может бросить его. Появится другой омега, подобный Феликсу, красивый и улыбчивый и тогда их «неправильная любовь» оставит после себя лишь угли и полностью разбитое сердце.       — Никто из нас не знает, что будет завтра, — Хосок трусит головой в стороны, стараясь сбросить мимолетный прилив грусти. — Самое ужасное в любви то, что она имеет свойство заканчиваться, но это не значит, что я готов пожертвовать настоящим ради того, чтобы избавиться от боли в будущем. Мгновения счастья сегодня, определённо стоят того, чтобы завтра разбиться вдребезги.       Чонгук поджимает губы, машинально несколько раз кивнув. Где-то глубоко в подсознании уже воспринимая эти слова за истину, но головой их еще нужно переварить. Как бы то ни было, но он не готов расстаться с Чимином уже сейчас, опасаясь, что тот может бросить его в будущем. Осталось только выйти победителем из войны в собственной голове.       В любом случае, Чонгук никогда не чувствовал себя ущемленным. В нем не было желания соревноваться за звание самого сильного альфы в катакомбах и он никогда не сравнивал себя с Тэхеном… до появления Чимина. Лишь тогда он начал замечать в себе полчище недостатков, которые не знал чем компенсировать. Не манило его искусство и стихи не разжигали огни в сердце. Он не умел играть на музыкальных инструментах, красиво разговаривать, а книги читал лишь от скуки, считая это бесполезным занятием. Чонгук всегда правильно расставлял приоритеты, понимая, что любование картинами не поможет ему прокормить общину.       А потом Чимин, ссоры, скандалы, ложная беременность и не менее ложная смерть, попытки изменить себя, наркотики, галлюцинации, нападение зараженных на катакомбы, смерть целой кучи товарищей, кончина Тэхена и вот теперь, он стоит на пороге нервного срыва, полуживой, полудурак и собирается стереть все то, что уже было пережито из-за внутренних страхов. Чего ему еще бояться? Тяжело? А когда-нибудь вообще было легко? Хенджин, Вита, Тэхен — все они отдали свои жизни, ради того, чтобы он сейчас мечтал о смерти?       Единственное, чего Чонгуку действительно стоит бояться, так это разочаровать их. Позволить их смертям стать напрасными. ***       Сокджин поднимает усталый взгляд, осматривая спину идущего впреди Чимина. После мнимого примирения на территории психиатрической лечебницы, между ними все складывалось лучшим образом, но сейчас он абсолютно не понимает, имеет ли право заговорить с ним. Джин всегда считал его самым красивым, самым сильным и удивительным омегой из всех, кого ему доводилось повстречать, а потому в груди жило испепеляющее чувство зависти, но теперь… Отчего-то ему очень тяжело наблюдать, как его кумир, тухнет на глазах.       — Чимин, — сквозь раздражающее першение в горле пробивается охрипший голос, когда Сокджин в несколько шагов нагоняет светловолосо омегу. Он еще не успел придумать, что должен сказать и какой ответ хочет услышать, но раздумья резко пресекаются застывшими на чужом лице слезами.       Чимин плачет, но ни издает ни звука, словно старается это скрыть. Бесконечное полчище прозрачных бусин кататься по опухшему, красному лицу, мочит собой воротник рубашки, исчезая где-то внизу. Покусанные до кровавых разводов губы, иногда приоткрываются, дабы тихо вдохнуть маленькую порцию кислорода, а грудная клетка ходит ходуном, предрекая скорую истерику. Тоненькие пальцы, плотно сжимают в кулачке рубашку, дабы скрыть дрожь пальцев, усиливающуюся с каждым мгновением. Чимин выглядел больным, разбитым, перепачканный в грязи и крови, словно брошенная всеми фарфоровая кукла, оставленная умирать.       — Что с тобой? — Сокджин резко подхватывает омегу под локоть, ведь кажется, что тот вот-вот рухнет наземь. Карие глаза беспорядочно шарят по блеклому лицу напротив, так и не найдя за что зацепиться.       — Чонгук бросил меня? — потрескавшиеся губы неожиданно приоткрываются, а из горла вырывается болезненное хрипение, больше похожее на скулёж. — Он больше не хочет любить меня?       Сокджин больше не двигается, но мимолетом промелькнувшее удивление выдает немного приподнятая бровь. Бредя распятой на пьедестале жизни душой, Чимин переживал не о почившем господине Тэхене, а об опрометчиво брошенных словах своего мужчины. Он выглядит практически мертвым, больным и абсолютно раскрошенным вдребезги, но причиной этому послужила не смерть, а… любовь.       — Нет, — резко трусит головой в стороны, до конца не полностью уверенный в том, что собирается сейчас сказать. — Чонгук никогда не бросит тебя, — покрытая черными полосами ладонь опускается на чужую, дрожащую в припадке руку, сжимая достаточно сильно, чтобы привлечь к себе внимание. — За всю свою жизнь я повидал много безразличия. Достаточно много, чтобы рассмотреть его отсутсвие у Чонгука в глазах. Каждый раз, когда он смотрел на тебя, я видел в них ту любовь, которую всегда мечтал заполучить. Он смотрел на тебя, как тонущий смотрит на протянутую руку спасателя, как смертельно больной смотрит на иконы, как потерявшийся в супермаркете ребенок смотрит на вышедшего из-за угла папу. Я не видел ничего, кроме сырых стен катакомб, но готов поклясться, что в его взгляде пряталась целая вселенная, вся человеческая сущность, проникающая с самое сердце молитва, там таилось то, что я не могу описать словами, но если бы любовь можно было описать словами, то это была бы не любовь.       Чимин замолкает. Ноздри его раздуваются, дабы захватить большую порцию кислорода, который он, в последствии, выпускает через приоткрытые губы, повторяя процедуру несколько раз подряд. Дрожащая рука сжимает покрытую полосами ладонь в ответ, переплетая пальцы, словно пытается насытиться теплом чужого тела или впитать смысл сказанных слов через кожу. В любом случае, Чимин начинает думать, а не истерически метаться от одной удручающей мысли, к другой.       Главнокомандующий, если его таковым еще можно назвать, хотя Сокджин уверен, что сейчас он более похож на руководителя, чем когда либо прежде, закрывает глаза на несколько секунд, а когда открывает вновь, то там уже нету прежних задатков панической атаки, а лишь твердая решительность и привычная голубизна холоднокровия. Чимин умеет справляться со своими душевными травмами самостоятельно, пряча их где-то под толстым слоем брони, среди пересечения нервов и мышц, но неожиданно приятным стало то, что справляться с ними самостоятельно больше не нужно.       — Я рад, что не убил тебя, — легкая улыбка трогает пухлые губы, обращаясь к темноволосому омеге, незамедлительно улыбнувшемуся в ответ.       — Я тоже рад, что ты не убил меня.       В конце концов, чтобы излечиться, иногда нужно всего лишь немного поддержки. ***       Сутки остатки группы двигаются практически без остановки, ведь попытка разбить в лесу небольшой лагерь и поспать — никаких результатов не дает. Никому из выживших не удается сомкнуть глаз, поэтому спустя несколько часов безрезультатных попыток, они решают продолжить путешествие, не останавливаясь даже тогда, когда от усталости подкашиваются ноги.       Чимин зачесывает ладонью блондинистые волосы назад, раздраженно отдергивая руку, когда пальцы застревают в спутанных прядях. Голубые глаза вновь осматривают местность перед собой, словно стараются отыскать нечто новое, хотя картинка из непроглядных лесных чащей не меняется уже более нескольких километров подряд. Под лопаткой нечто неприятно покалывает, но омега не обращает на это внимание, ведь сталкивался с этим чувством уже множество раз — Чонгук сверлит его спину взглядом. Если постараться сосчитать все разы, когда ему хотелось обернуться и посмотреть на него прямо в ответ, то не хватит пальцев обеих рук, но Тэхен научил быть гордым.       — Чонгук, — резкий крик спереди заставляет всех идущий приподнять головы, чтобы рассмотреть бегущего им навстречу альфу разведки. Они всегда отправляли вперед несколько человек, дабы те контролировали местность и докладывали о возможных опасностях.       Запыхавшийся мужчина останавливается около своего руководителя, делая несколько неконтролируемо больших вдохов. Чонгук заметно напрягается, морально готовясь к очередным трудностям, но альфа неожиданно улыбается, указывая рукой в сторону, откуда прибежал несколько секунд назад.       — Примерно в шестистах метрах отсюда мы обнаружили дом. Абсолютно целый дом, стоящий на берегу озера с пресной водой, — мужчина сглатывает скопившуюся во рту слюну, протерев губы тыльной стороной ладони.       Чонгук медленно выпускает сжавшийся в легких воздух, чувствуя невероятный прилив сил от того, что наконец-то получил хорошую весть. Нет ничего важнее пресной воды, ведь сутки в дороге сказались на людях нестерпимой жаждой, утолить которую было нечем. Крыша над головой и вода — всё, что им сейчас было нужно для счастья.       — Дом около озера? — Чимин неожиданно подает голос, приподнимая обе фигурные брови вверх. Чонгук поворачивается к нему, наконец-то позволяя себе насытиться прекрасными чертами чужого лица, а не перекатывающимися мышцами спины. — Небольшой, отделанный под дерево дом с крышей из металлочерепицы и панорамными окнами спереди?       — Да, — теперь настала очередь разведчика удивленно приподнимать брови. — Но откуда ты знаешь?       — Потому что я его построил, — Чимин улыбается, неожиданно срываясь на быстрый шаг в сторону того места, которое думал никогда больше не увидит. Это был особенный для него дом. То место, где он прятался от всего мира, а весь мир прятался от него.       — Твой дом? — неожиданно на запястье опускается чужая теплая ладонь, заставляя омегу замедлить шаг, но не остановиться полностью. — Ты говорил, что у тебя пентхаус в центре Сеула и почему твой дом находиться за стеной? — Чонгук щурит огненный взгляд темных глаз, придирчиво оглядывая взбудораженного омегу.       — Я один из богатейших людей во всем городе, если не самый богатый. Неужели ты думаешь, что я владел всего одной недвижимостью? — Чимин играет бровями, но выражение лица альфы остаётся все таким же серьезным, свидетельствующим о том, что ответ его не устроил, поэтому омеге остается лишь тяжело вздохнуть. — Несколько лет назад мой терапевт посоветовал мне отдалиться от городской суеты. Он считал, что находясь в мегаполисе я постоянно думаю о работе и не ошибался. Тогда я думал лишь о благоустройстве и защите города, а потому издал множество опрометчивых законов, — Чимин поджимает губы, вспоминая о том, что так и не рассказал Чонгуку об одном из них, хотя времени на это становиться все меньше с каждым шагом. Он совсем забыл уведомить его о том, что в Сеул нельзя войти. Взмахом собственной руки он приказывал расстреливать каждого, кто приближался к стене. Но сказать об этом сейчас еще страшнее. Если Чонгук узнает, что смерть каждого члена его общины была напрасной, что он потерял самое ценное в погоне за тем, чего никогда не сможет достичь, что у людей оставшихся в банке изначально не было шансов на спасение, то наверняка всадит себе нож в глотку, не выдержав давления собственной совести. Хотя, в действительности, на это всё Чимину плевать. Единственное, чего он по-настоящему боится, что после вскрытия правды, Чонгук в нем разочаруется. — Он посоветовал купить мне дачу в чертогах города, там, где людей практически не будет. Но я ведь главнокомандующий и меня не устраивает «практически». Тогда я и построил себе дом за стеной, где меня не могла побеспокоить ни одна живая душа. В последствии этот дом стал местом, куда я сбегал, когда холодные стены пентхауса сжимали меня настолько, что хотелось сброситься с балкона.       Чонгук поджимает губы, несколько раз кивнув собственным мыслям. Все подозрения превращаются пепел, пока не испаряются полностью. В конце концов, каждому из нас нужно место, где можно спрятаться. Еще с самого детства мы стараемся построить себе домики из одеял и подушек или залезть куда-то высоко на дерево, где никто нас не найдет. Где можно отдохнуть от себя. От своих постоянных страхов, мыслей, воспоминаний. Где можно отдохнуть от своей больной головы. Повзрослев, мы начинаем жить в огромных жилищах, где места много, а спрятаться негде…       Деревья чередуются одно за другим, под ногами шелестит опавшая листа и трава и вот уже через несколько мгновений, взору открывается небольшой, но современно обустроенный домик. Солнечный свет мягко скользит по аккуратно застеленной светлой древесиной террасе, играя бликами в покрытых небольшим слоем пыли огромных окнах, расположившихся от кончика крыши до пола. Сквозь разложенные сверху солнечные панели, просвечивается металлочерепица, приятного, шоколадного оттенка. Стены снаружи покрыты чем-то непонятным, напоминающим белую глину, но это скорее отделка, сухая и шершавая на ощупь. Периметр перед домиком полностью зарос травой, но даже сквозь нее отчетливо видно большие деревянные вазоны, усаженные цветами и непонятным бурьянном. А уже дальше виднеется бережно выложенная камнем тропинка, ведущая в сторонку озера, а может быть реки, уходящей своим течением в Ханган.       В таком месте явно поселилось спокойствие, расположившееся на небольших, мягких пуфиках. В таком месте хотелось закрыть глаза и наконец-то выспаться. В таком месте хотелось набрать побольше воздуха в легкие, что Чонгук и сделал, наблюдая за забегающим в дом Чимином. *** Небольшая птичка тихо опускается на пыльный подоконник, довольно встряхивая синеватыми перышками, но только Хосок хочет коснутся ее пальцами, как та взымается вверх, пересаживаясь на растущее под окном дерево, словно зовет его на улицу, где во всю слышны голоса купающихся в речке людей. Альфа вздыхает, разворачиваясь лицом к комнате, так что наполненная знойным летом картинка перед глазами, сменяется созерцанием серого, душного помещения. Хмурый, витающий в своих мыслях Юнги, идеально вписывался в окружающую обстановку, а вот Хосок с его жгучими шоколадными прядями и покрытой родинками смуглой кожей, наоборот, казался ярким пятном на фоне серости.       Короткий вздох, обязательный, а не желанный, после которого кареглазый мужчина тоже уплывает в пучины подсознания, пытаясь подобрать слова для будущего диалога. Не трудно догадаться, что Юнги гложет очередная потеря близкого человека и хотя в последнее время слишком теплых отношений у них с Тэхеном не было, но он попрежнему оставался тем, кто спас Юнги от смерти в психиатрической больнице и впоследствии множество раз не давал окончательно лишится рассудка.       Хосок действительно хотел помочь человеку, которого успел искренне полюбить, но понимал, что Юнги, с его нестабильной психикой, нуждается скорее в помощи профессионала, из-за чего уже множество раз пожалел, что не выбрал в университете психиатрическое направление. Теперь же он мог лишь поддержать его как близкий человек, для чего и собирался с мыслями.       — Ты хочешь поговорить? — Хосок заходит издалека, облокачиваясь на подоконник, но когда спустя несколько долгих минут не получает ответа, решает продолжить: — Я понимаю как тебе тяжело сейчас и надеюсь, что тебе станет легче, если ты поделишься этим со мной.       — Не нужно разговаривать со мной как с пациентом на приеме у психолога, — Юнги сводит брови на переносице, бросая в сторону мужчины быстрый, неоднозначный взгляд.       — Прости, — Хосок устало протирает ладонью лицо, опускаясь рядом с мужчиной на диване. — Просто, я чувствую себя бесполезным, когда ты не делишься своими проблемами. Мне кажется, что ты не считаешь меня достаточно близким человеком, которому можно будет рассказать подобное.       Юнги вздыхает, медленно обхватывая чужое лицо двумя ладонями. Жар чужого тела проходит электрическим разрядом по клеткам, заставляя мужчину довольно передернуть плечами, прислонившись свои лбом к чужому.       — Я не хочу, чтобы ты думал о подобном. Воистину, ты единственный близкий человек, который у меня когда-либо был, — слова сопровождаются трепетным взглядом в пучину карих глаз, после чего, неожиданно, Юнги стискивает его в объятия, зарываясь носом в плечо. — Вся эта череда неожиданных смертей наталкивает меня на мысли о том, как сильно я боюсь потерять тебя. При каждом столкновении с зараженными, каждая клеточка моего тела нацелена на то, чтобы спасти тебя, но мне так страшно, что однажды меня может не оказаться рядом. Произошедшее с Феликсом и Тэхеном — лишь случайность, которая потом стала фатальной и я боюсь, что когда-нибудь подобная случайность может отобрать тебя у меня. Мой нежный ландыш, твоя жизнь единственная, за которую я готов бороться до последнего вздоха, — Юнги тараторит быстрее, с каждым словом стискивая альфу в объятиях все сильнее. Казалось, словно лишь начав говорить, слова складывались в предложения сами собой, превратившись в бурный поток, так долго терзавший душу.       — Никто из нас не застрахован, — Хосок обнимает его в ответ, вдыхает чарующий морозный аромат, наслаждаясь секундами счастья, за которые им пришлось бороться целый год. — Но еще с того момента, когда Тэхен приставил нож к твоему горлу, а ты был готов ради меня умереть, я знал, что рядом с тобой всегда в безопастности. А ведь это было всего спустя несколько наших встреч.       Юнги неожиданно усмехается, пуская по комнате низкий, бархатный смешок. Тело его медленно отстраняется, но холодные ладони продолжают сжимать чужие, такие теплые и родные.       — Ничего ты не знаешь, мой солнечный альфа, — по лицу расплывается заговорщическая улыбка, а зеленые глаза таинственно стреляют вверх. — Это лишь для тебя прошло несколько встреч, но я знал тебя уже несколько лет. Знал, что летом ты выходишь собирать травы ближе к вечеру, потому что знойное солнце успокаивается, а зимним утром любишь делать зарядку под большим дубом. Знал, что собираешь малину дважды, потому что съедаешь всю в лукошке, пока найдешь остальные травы. Я помню, когда ты нашел раненую птицу и бросив корзинку умчался обратно в общину. Помню, когда выпускал эту птицу на свободу уже здоровой. Первый раз я увидел тебя случайно, второй раз посчитал совпадением, а на третий, я терпеливо сидел на ветке дерева, ожидая твоего прихода.       — Ты следил за мной несколько лет? — Хосок удивленно таращит глаза, складывая в голове полную картинку происходящего.       — Неужели ты действительно думал, что в лесную чащу не заходят зараженные? Я убил их сотни, а может тысячи, чтобы они не добрались до тебя и лишь одного упустил из виду.       — Это безумие, — Хосок подскакивает на ноги, запуская пальцы в шоколадные пряди на голове. Не слишком приятно осознавать, что несколько лет за тобой пристально наблюдали, особенно вспоминая то, какими глупостями он иногда занимался в лесу, думая, что никто об этом не узнает.       — Когда мы впервые заговорили, я уже любил тебя, — Юнги поднимается следом, вновь обхватывая чужие ладони, подносит к лицу, оставляя несколько беглых поцелуев.       — Почему тогда ты не спустился ко мне раньше? — Хосок трусит головой, стараясь медленно соединить все услышанное, но вопросов с каждой секундой становиться только больше.       — Вообще-то, я не планировал спускаться к тебе и в тот раз, но зараженный подошел слишком близко, а твой карманный ножичек выглядел скорее как игрушка, а не оружие убийства.       — Но почему? Ты ведь говоришь, что любил меня.       — Много причин, — Юнги хмурится, опускаясь обратно на диван. Он явно не хочет озвучивать даже некоторые из них, но понимает, что не может оставить Хосока без ответов. — Мы не подходили друг другу. Сначала я наблюдал за тобой потому что ты казался полной моей противоположностью, тем, кем я всегда хотел быть, а в последствии это стало причиной того, что я не хотел очернять тебя. Но еще больше я не хотел, чтобы о тебе узнал Тэхен. Все было хорошо пока он думал, что мое увлечение — лазить по веткам, но ему бы обязательно рассказали о том, что в лесу я вижусь с членом общины Призрака, что собственно говоря и произошло. Тэхен — не просто гаденыш, а чертовски умный гаденыш, который во всем ищет себе выгоду и всегда находит. Ну то есть… он был таким.       — Я думал, ты расстроенный из-за его кончины, — Хосок вздыхает, опускаясь рядом. Обижаться за навязчивое внимание уже слишком поздно, остаётся лишь смириться с этим новым факту своей биографии.       — Единственное, что меня заботит в его смерти, так это то, что рецепт моих препаратов он унес с собой в могилу, — Юнги фыркает, несколько раз качнув головой, показывая, что не хочет развивать тему таблеток дальше.       — Но ведь вы провели вместе столько лет. Он помог тебе выбраться из больницы, делал тебе лекарства и даже отдал последний пузырек, оставшийся после побега из катакомб, — Хосок искренне удивляется, ведь подобное безразличие для него чуждо. Каждая человеческая жизнь — бесценное сокровище, поэтому, не смотря на все страдания доставленные ему Тэхеном, он все равно несколько раз помолился об упокое его души.       — Иногда ты забываешь кто рядом с тобой, — Юнги произносит это беззлобно, обреченный собственной болезнью. — Я не грустил даже когда убил собственного отца, хотя будучи здоровым тот был вполне хорошим родителем и старался дать мне все, что мог. Я не скучаю за папой, который до последнего таскал меня по терапевтам, обнимал и плакал, осознавая, что его сын чудовище. Почему же я должен грустить сейчас?       — Но ведь за Феликсом ты грустил, — слова вырываются наружу резко, все еще пропитанные ревностью и таящейся в сердце обидой.       — Мы уже обсуждали это, — Юнги вздыхает, абсолютно не желая вновь возвращаться к этой теме, а Хосок отворачивается, испортив настроение самому себе.       В комнате повисает неловкая, напряженная тишина, прерываемая лишь голосами, доносящимися с улицы. Хосок злиться, никак не в силах понять таких ярких чувств альфы к Феликсу, а Юнги в этот момент морально готовиться, чтобы начать очередной тяжелый разговор. Есть кое-что, гложущее его уже несколько дней, то, чем ему нужно обязательно поделится с Хосоком, но озвучить это вслух отчего-то слишком сложно.       Глубокий вдох, полная концентрация мыслей, но когда Юнги открывает рот, весь заготовленный заранее текст улетучивается из головы: — Я хочу забрать Тэджина себе.       Реакция следует моментально, ведь брови Хосока влетают до середины лба, а карих глазах смешивается непонимание, злость и удивление.       — Послушай, — Юнги перебивает, когда альфа напротив пытается открыть рот, дабы выразить свое негодование. — Этот мальчик сирота, а у нас с тобой никогда не будет своих детей. Он — мой шанс стать лучшей версией себя. Я хочу заботиться о нем, впервые хочу стать отцом, хотя раньше никогда такого не чувствовал. Этот маленький альфа — память о тех, кого мы потеряли. Ты ведь сам помогал ему появится на свет.       Хосок отворачивается, хмурит фигурные брови, несколько минут раздумывая над сказанным: — Ты же понимаешь, что это в любом случае невозможно? Ты сам сказал, что он сирота, поэтому в Сеуле его заберут в приют.       — Не заберут, если ты убедишь всех сказать, что он твой родной сын.       — Ты осознаешь, что говоришь? — Хосок трусит головой в стороны, словно стараясь сбросить с себя последние услышанные слова.       — Чонгук никогда не отдаст этого ребёнка мне, но он может послушать тебя. Подумай, всего за несколько недель своего существования он потерял обеих родителей, страдал от страха и голода. Неужели этого недостаточно? Жизнь в приюте точно не будет сказкой, а мы сможем подарить ему настоящий дом, — Юнги обхватывает его руки, стараясь заглянуть в глаза, прочитать бурлящие там эмоции, мысленно радуясь, что Хосок не отдергивает ладони.       — Нам бы сначала самим обрести этот дом, — альфа качает головой в стороны, с каждой секундой все больше осознавая, какую огромную ответственность должен взвалить на свои плечи. С одной стороны ему действительно жалко Тэджина, обреченного на страдания только потому что тот появился на свет, но с другой… что они могут дать этому ребенку, если у них ничего нет?       — Прошу, хотя бы подумай над этим, — молит Юнги, когда Хосок поднимается на ноги, желая поскорее сбежать из комнаты и от слишком неприятного разговора.       — Подумаю, — бросает напоследок, хлопая за собой дверью, а темноволосый альфа сильно закусывает губу, вновь погружаясь в водоворот собственных мыслей. ***       Чонгук прикрывает глаза на несколько секунд, дабы собраться с мыслями, в последний раз обдумать все то, что ему так хочется сказать и наконец-то спуститься вниз, где в мягком свете луны восседает его ангел, безотрывно разглядывая что-то в панорамных окнах. Если бы все было так просто, он извинился бы разу, списал все на нестабильное эмоциональное состояние, но первый шаг в сторону омеги отдается тупой болью в сердце и пронзительным скрипом половиц.       Чимин не оборачивается, а Чонгук неожиданно останавливается, завороженный видом выпирающих костяшек на чужой спине. Бледная, холодная после купания кожа покрылась мурашками, а сквозь прилипшую к ней полупрозрачную рубашку, отчетливо виднелся каждый изгиб хрупкого тела. Альфа давно не видел его таким: обнаженным и абсолютно беззащитным.       Чимин изменился. Он помнит их первую встречу так, будто это случилось вчера. Помнит каждую клеточку его тела, каждый участок, привкус кожи и запах исходящий от волос. Он хранит его образ в своей памяти, воссоздаёт ночами, гонится за ним во снах, а сейчас видит то, что все это время гнался за… призраком.       Чимин изменился. Он был помечен жизнью, нею и изуродован. Словно в книге, той самой книге его существования, которую мужчина так хотел прочитать, закончились страницы и судьба начал писать продолжение на его хрупком теле.       Чимин был покрыт шрамами. Ребра, руки, ноги, бедра, спина, живот — всё, было покрыто воспоминаниями его жизненного пути. В память о том, как он пытался пробраться в общину Призрака, одетый в непонятное украшение из бусин, осталось множество мелких увечий вдоль позвоночника. Когда Чонгук выпал на него из вентиляционной шахты, то подарил ему небольшой шрамик в районе затылка. Ладошки были изувечены, когда он пытался перепрыгнуть высоту в восемнадцать этажей, а коленки, когда полз по вентиляции, стараясь высвободить их из подвала.       Чонгук расстраивал каждый из них, ласкал взглядом, отпечатывал себе на сердце и впервые увидел то, что столько раз пытался донести Тэхен. Чимин был идеален в своей боли, в своей не идеальности. Будучи жестоким, изувеченным, потрёпанным и полностью разбитым — он оставался самым величайшим творением на земле. От созерцания его дух захватывало. Замирало сердце.       И еще год тому назад, Чонгуку нужен был совершенный омега, способный вносить ему здоровое потомство, то теперь ему нужен был… он. Это был не тот Чимин, которого он встретил. Другой… Его тишина, среди шумного мира…       — Ты пришел, чтобы бросить меня? — тихий, отчаянный голос разрезает тишину комнаты, эхом пробегаясь вдоль стен. Чимин не оборачивается, чтобы никто случайно не увидел с какой силой он прикусил нижнюю губу, стараясь не заплакать.       — Я пришел, чтобы любить тебя, пока мое сердце не перестанет биться.       Чимин опускает голову, видя, как на пол падают одинокие слезинки. Стыдно. Ему стыдно за то, что он не может выразить свои чувства настолько отчетливо, как это удается остальным. Иногда ему кажется, что он доставляет другим одни лишь проблемы и страдания своей нелепой попыткой любить, жалкой надеждой быть счастливым.       Только как он может дарить людям то, чего никогда не испытывал на себе? В попытке почувствовать хоть каплю любви он подсел на наркотики и оказался изнасилованным. Отец, одноклассники, бывшие — никто, никогда не любил его. Каким оно вообще должно быть это чувство? Умеет ли он сам любить по настоящему или это лишь ничтожная попытка не оставаться одиноким?       — Почему ты терпишь всё это? — очередной вопрос срывается вместе со скатившейся слезой. Чонгук храбрый, ответственный, сильный, правильный и еще куча прилагательных, которое нельзя приписать Чимину. Он мог выбрать себе омегу гораздо лучше, но почему-то сейчас стоит за его спиной, пытаясь извиниться. — Неужели я так сильно тебе нужен?       — Жизненно необходим, — уверенный ответ ярко контрастирует с тем неуверенным шагом, который пытается сделать мужчина в сторону сидящего омеги. Еще несколько мгновений и Чонгук рухнет на колени, доберётся к нему ползком и спрячет его за своей спиной от всего мира, ни позволив более ни одному шраму коснуться нежной кожи.       — Но почему? — жалобный скулёж больше напоминающий пищание. — Я даже не могу гарантировать, что действительно люблю тебя, ведь не понимаю каким должно быть это чувство. Я приписываю его всему подряд. Мне нечего дать тебе, кроме боли… Я нужен тебе когда не определившийся, жестокий, бесплодный, страдающий из-за другого мужчины?       — Ты нужен мне, даже когда абсолютно невыносимый, — срывается, пересекая расстояние между ними в несколько широких шагов и наконец-то заключает Чимина в объятия, прижимая не к телу, а к сердцу. — Прости меня, я наговорил столько глупостей…       — Нет, — неожиданно омега обхватывает руками его лицо, позволяя заглянуть в кристально-чистые глаза. — Это я должен просить прощения. В порыве чувств я ляпнул не попадя и перечеркнул все то, что ты сделал для каждого из нас… сделал для меня… — Чимин замолкает, напрягая мышцы рук, чтобы скрыть внезапно появившуюся дрожь. В глубине души он считает, что Чонгук не должен прощать его, но в голове живет твердая уверенность в том, что простит.       Большой, шершавой ладонью, альфа прикасается к нежной и хрупкой, покоящейся на его щеке, прикрывая глаза и бережно потираясь о нее лицом. Большего в жизни ему и не надо, лишь это спокойствие, накрывающее каждый раз, когда он находиться рядом с Чимином, но большее он хочет дать ему.       — Мне нельзя плакать, — омега отстраняется всего на миллиметр, торопливо обтирая лицо, словно совершил самое ужасное преступление на свете. Нижняя губа продолжает подрагивать, ведь сознание парализуют множество мыслей, быстро чередующихся между собой в непонятном танце.       Чимин хочет сказать еще так многое, но страх, что это может оказаться абсолютно неуместным, парализует горло. Он определённо хочет поговорить о Тэхене, излить всё то, что в порыве горя и страха утраты не смог сказать самому мужчине. Он подобрал уже множество слов и фраз, которые должен был озвучить, перебирал одна за другой, менял и подбирал получше, а после замирал, ведь больше никогда не сможет произнести. Несколько раз на день его окутывало чувство, что он должен был сделать и сказать больше, чем смог на самом деле. Теперь эти слова навеки останутся где-то между ребрами в грудной клетке. Никогда не озвученные… Никем не услышанные…       Имеет ли он вообще право говорить об этом? За время их длительного путешествия они потеряли множество людей и никто из них не удосужился такого подарка, как скорбь. Может ли он позволить себе скорбеть сейчас? Справедливо ли будет говорить хорошие слова об убийце и ничего не упомянуть об убитых им? Честно ли будет рассказать о боли утраты Чонгуку, который в этом путешествии потерял гораздо большее?       — Это все когда-нибудь закончится? — единственное, что позволяет произнести себе омега, оставив все остальные слова увядать внутри. Не имеет права. Чонгук не должен слышать о его страданиях за другим альфой. Если однажды чувства переполнят его настолько, что держать их внутри станет невыносимо, то он поделиться ними с деревьями, шелестящей травой или луной, но точно не с Чонгуком.       Альфа обнимает его двумя руками, позволяя опуститься головой себе на грудь и снова потупить взгляд на происходящее с другой стороны панорамных окон. Иногда ему самому начинает казаться, что они движутся в никуда и эта спираль ужаса никогда не обретет логическое завершение.       — Закончиться, — зарывается пальцами в белоснежные волосы, бережно перебирая холодные, влажные пряди. — За очень глубокой рекой, где плавают большие сомы, — голос становиться тихим, тембр мягким, а лежащий в его руках омега расслабляется, прислушиваясь к каждому слову. — По дороге через лабиринт острых камней… в темном лесу, где живут злые звери… есть поляна. На ней самые красивые цветы. Мы переплывем через эту реку, пройдем дорогой лабиринт острых камней и не испугаемся клыков в темноте… Чимин давит отчего-то появившийся в горле комок, спрашивая тихо, с надеждой: — И увидим самые красивые цветы? — Да, родной, увидим…       Улыбается, сдерживая внутри бешеные потоки нежности, которые вот-вот прорвут грудную клетку и обрушиться на мужчину. Чимину нравилось слушать его. Ему понравилась рассказанная легенда о луне и эти слова ему тоже безумно понравились. Он не знал, что нужно сейчас сказать или сделать, как выразить все те чувства, штурмом взявшие сердце, поэтому сделал то, чего больше всего возжелал: приподнялся на одной руке и аккуратно коснулся суховатых губ альфы своими.       Они не обладали каким-нибудь особенным или сладковатым вкусом, шершавые и теплые, но это было ничтожно по сравнению с тем, кому они принадлежали. Чимин его хотел. Заключалось это желание не в похоти, а в жажде заполучить его целиком, спрятать в нагрудном кармашке и всегда носить с собой. Это было нечто большее, чем стремление находиться рядом — Чимин хотел разорвать ему кожу, выломать ребра и залезть внутрь. Изучить все его вены и сосуды, увидеть бьющееся в унисон сердце и легкие, отчаянно качающие кислород. Он хотел остаться где-то в нем, неотъемлемой частью, жизненно важным органом, существовать внутри него и умереть вместе с ним. Это желание появилось настолько внезапно и стало настолько безудержным, что омега вцепился пальцами ему в плечи, смял ногтями кожу так, что под ними появились темно-багровые следы. Страх того, что он может исчезнуть, уйти, умереть, чистым концентратом пробрался сквозь поры, заполнил собой каждую клеточку тела, заставив Чимина схватиться еще сильнее, обвить ногами чужую талию и вжаться в Чонгука всем телом.       Этот страх одолевал не его одного. Если бы альфа мог позволить себе подобную вольность, то определённо бы начал дрожать. Руки машинально коснулись тонкой талии, а пальцы непроизвольно сжали легкую ткань рубашки. Чимин казался еще более хрупким, чем раньше, уязвимым и полностью беспомощным перед ним, а от того мужчину захлестнуло чувство, что он может причинить ему вред.       Всё те же судьбоносные часы на руке Чонгука, неожиданно стали стучать слишком громко и в мгновение, альфе стало страшно не продолжить, а остановится. Время — самый опасный враг. Возможно, уже сейчас, оно снова отсчитывает минуты к чему-то ужасному, спешит раскрошить их сердца в дребезги, вырывать из души остатки ростков надежды. Что если он прикасается к нему в последний раз? Эта мысль парализующая, выжигающая кислород в лёгких, убийственная. Что если на эту любовь, которую он так долго ему обещает, уже не осталось времени?       Чонгук, обезумевший по команде, вцепляется в него сильнее, ладонями сжимая кожу вдоль выпирающего позвоночника. Чимин ничем не пахнет, но определённо носит аромат его самой большой мечты. Всё в нем — безумие, концентрированная доза адреналина под кожу. То, как его дрожащие в свете луны пальчики, пытаются справится с непослушными пуговицами на рубашке мужчины. То, как взмокают белоснежные пряди, завитками прилипая к покрытому испариной лбу. То, как жемчугом сияют его глаза, напитавшись лунным светом. То, как ритмично взымается грудная клетка, свидетельствуя о кипящей внутри жизни. Чонгук захлебывается от осознания, что он все-таки живой и окончательно тонет от мысли, что полностью принадлежит ему.       Покрытые шрамами, выпирающие лопатки, аккуратно опускаются на холодный деревянный пол, а хрупкое тело, оказывается придавлено сверху горячим телом альфы. Чонгук нетерпеливо прикасается губами к оставленным временем нательным отметинам, зацеловывая шрамы на подбородке. Опускается носом с собственноручно оставленной на шее метке, облизывает, жадно впитывая перемешивайся с ароматом магнолии, запах лаванды, рычит в наслаждении, спускаясь ниточкой слюны к изувеченным ключицам. Без внимания мужчины не остаются выпирающие ребра, каждое из которые он усыпает поцелуями, лишь единожды, позволяя себе вольность обхватить губами розовый сосок, заставив омегу моментально прогнутся в позвоночнике. Проходится губами по бедрам, коленкам, подарив последний поцелуй поджавшимся пальчикам на ноге. Где-то между ребрами мурлычет новое, неизведанное ранее чувство, оставляя после себя приятный осадок на органах. Слух ласкает немного сбившееся, чужое дыхание, заставляющее мужчину завороженно прислушиваться, наслаждаясь бурлящей жизнью, в теле любимой души.       — Уверен? — спрашивает, как и в первый раз. Слишком важно ему было услышать четкий ответ, знать, что омега осознает риски. Чонгук не хотел причинить ему боль, но понимал, что в порыве лихорадочной страсти, обезумевший от прикосновений любви всей своей жизни, не может доверять даже сам себе.       — Да, — тихо выдавливает из себя Чимин, сглатывая скопившаяся во рту слюну, чем смягчает образовавшуюся в горле сухость. Несмотря на цепочку плачевных событий в его жизни, непосредственно связанных с сексом, омега по сей день не боялся физической близости, только в такие моменты чувствовав себя по-настоящему любимым.       Чимин прогибался в спине от каждого прикосновения, облизывал постоянно пересыхающие губы, тихо постанывал, без остановки шаря руками по горячему телу сверху — отдавался, как в последний раз, зная, что он действительно может быть последним. Всего через несколько дней их наполненные жаждой жизни тела, могут навеки упокоится перед величественной стеной Сеула. Смотрящие с надеждой глаза станут стеклянными, утратив отражающуюся в них душу, а ныне бурлящая в жилах кровь, яркими узорами окрасит землю, впитается в грунт, из которого в будущем обязательно прорастут красивые цветы лаванды и магнолии.       Чонгук о печальном будущем не догадывался. В его сердце бушевала надежда, корнями вцепившаяся в органы — она росла с каждым мгновением, каждым мимолетным вздохом и трепетом ресниц. Он хотел любить его до потери рассудка и верил, что впереди их ждет еще тысяча подобных ночей.       Чонгук, с его цветущей и пахнущей, благородной душой, казалось, был создан для того, чтобы жить. Чимин же был послан для того, чтобы научить его умирать. Какой парадокс, ведь самое прекрасное, жаждущее счастливой жизни сердце, покоилось в холодных, покрыть шрамами ладонях. Словно сама жизнь, признавалась смерти в любви. Чимин уничтожал его множество раз, уничтожает и сейчас, но поверьте, он бы сделал с ним что-то другое, но он не умеет.       Шершавые пальцы скользнули по внутренней стороне чужого бедра, бережно погладив пределы паха. Омега вцепился пальцами в широкие плечи, ощущая, как внизу живота начинает побаливать от желания, а сознание уходит все дальше с каждым прикосновением горячих губ к шее. Рубашка была беспардонно поднята вверх, расстегнутая на несколько пуговиц — она скопилась в районе ключиц, благополучно забытая и немного влажная от появившийся на теле испарины.       Чимин быстро скользнул руками по вздымающейся грудной клетке, добираясь до пояса на брюках мужчины, который ловко расстегнул даже дрожащими пальцами, сразу же за этим несколько раз проведя ладонью по чужому члену, заставив мужчину томно выдохнуть. Все в Чонгуке было привлекательным. Начиная от шикарного тела и заканчивая витающей вокруг него аурой силы и благородства, так что Чимин переодически открывал глаза, позволяя себе отвлечься от процесса и полюбоваться находящимся сверху альфой. Даже в такой момент лицо его было серьезным, сосредоточенным, а от бережных касаний на руках перекатывались мышцы. Чимин четко чувствовал, как в него вошел уже третий палец, но наслаждение получал от создаваемой Чонгуком атмосферы доверия, безопастности и любви. Он не знает, что такое настоящий, наполненный счастьем дом, но отчего-то уверен, что ощущается он именно так.       Чонгук же находился в какой-то прострации наслаждения, контуженный чужими прикосновениями. Все еще его не покинуло чувство, что Чимин перед ним не настоящий, а лишь плод больного, увязшего в любви воображения. Страшно было даже моргать, ведь казалось, что в следующую секунду он окажется в затхлой, пропахшей травкой комнате катакомб. Чонгуку легко удалось смириться с мыслью, что он живой, но с тем, что он может принадлежать ему — нет. Все это казалось жестокой шуткой: может быть Чимин сейчас оттолкнет его, засмеется, а возможно из ниоткуда появится Тэхен и омега прыгнет в его объятия. Тогда они вместе посмеются над его жалкими чувствами. Чонгук всегда любил себя и весь мир вокруг, но оказалось, что если из всего мира его не будет любить один только Чимин, то и мир не так уж сильно и нужен.       Что-то между ними было… То, что Чонгук называл крышесносной любовью, а Чимин не называл вообще никак. Это было безумие. Смотря правде в глаза, если бы конец света не наступил и они встретились в обычном мире, где-то на улицах Сеула, то вероятнее всего, не обратили бы друг на друга никакого внимания, так и оставшись навеки незнакомцами. Только судьбе такой расклад не понравился. Ради этой любви она всю планету истребила, ад на землю опустила, убрала всех, кто мог этой любви помешать.       Чимин обхватывает Чонгука за плечи, припадая грудью к чужой груди, когда мужчина пытается сделать первый, аккуратный толчок. Разряды молний прошибли периметр тела, заставляя омегу зажмурится от наслаждения, распробовать каждую секунду мгновения на языке. Воздух вокруг сгустился, смешав в себе обилие ароматов, казалось, стал немного сладким на вкус. Чимин верил, что это их первое занятие любовью. Он забыл все, что было между ними до этого мгновения, оставил в прошлом все обиды и заботы, наслаждаясь секундами, когда он мог почувствовать себя любимым.       Луна освещала своим светом сияние двух душ на полу, подглядывала проказница. Карие глаза блеснули в темноте дымкой, а горячие губы коснулись выпирающей ключицы, затем подбородка, добравшись до пухлых, искусанных губ. Шлепки влажных тел были тихими, ритмичными, иногда они полностью заглушались сбитым дыханием или звуками поцелуев. Рука к руке, губы к губам, тело к телу, душа к душе — они притягивались друг к другу, полные противоположности, лед и пламя, закон и безнаказанность, нравственность и греховность… дитя жизни и любимчик смерти.       Беснуясь в экстазе любви, Чимин заканчивает первым, забрызгивая своим наслаждением чужой живот. Чонгук сильнее вцепляется в чужие бедра, борясь с желанием провести пальцами по своей груди и попробовать омегу на вкус, но все-таки проигрывает, заканчивая, как только ощущает на губах солоноватых привкус.       Чонгук мгновенно заваливается на бок, ощущая резкий контраст горячего тела и такого холодного пола, оставляя быстрый поцелуй на чужом, взмокаем виске. Наблюдает туманным взглядом, как Чимин поворачивается к нему лицом, сверкает сапфировыми глазами в свете луны, как дрожат его пышные ресницы, а приоткрытые губы хватают небольшие порции кислорода.       — Не больно? — неуместный вопрос, но для Чонгука было слишком важно услышать ответ, потому что позволил он себе расслабиться лишь тогда, когда омега отрицательно покачал головой.       Облегченная улыбка коснулась его губ, а рука непроизвольно потянулась к чужой, которую Чимин резко убрал, игриво захихикав. Чонгук сощурил взор шоколадных глаз, потянувшись снова, но омега оказался быстрее, увернувшись и на этот раз. Глупая, детская игра отчего-то оказалась самой интересной вещью в мире, беззаботной и отвлекающей. Чимин перекатился по полу, резко вскакивая на ноги, когда Чонгук попытался схватить его за лодыжку. Торопливый топот, сопровождаемый тихим смехом унеся в сторону кухни, вынудив мужчину впопыхах натягивать штаны и бежать следом.       Блондин замер с противоположной стороны стола, открывая себе пути к отступлению и одновременно все их перекрывая. Чонгук обеими руками оперся на деревянную столешницу, завороженный видом довольного лица напротив, впитывал в себя замерившую на нем эмоцию счастья. Чимин никогда не улыбался ему ярко настолько, что в полной темноте начинало светить солнце. Это казалось настолько недоступным и сокровенным, что в мгновение, мужчина сделал миллион важных выводов.       Несколько раз похлопав себя по карманам и убедившись, что нужная вещь на месте, Чонгук резко перепрыгивает стол, хватая хихикающего омегу двумя руками и усаживая на столешницу. — Больше ты от меня не сбежишь, Чон Чимин, — быстрый поцелуй в лоб, после которого блондин обхватывает двумя руками его шею, целует в ответ, все еще не углубляясь в суть сказанного предложения. — Ты забыл мою фамилию? — отстраняется, разглядывая в искрящие, черные бездны напротив. Он бы и сам с удовольствием забыл эту ужасную фамилию, доставшуюся в подарок от тирана отца, но сейчас думать об этом нет смысла и желания.       — Не забыл, но хочу подарить тебе новую, — Чонгук делает шаг назад, неожиданно доставая из кармана маленькое, золотое колечко с небольшим камешком в центре. Оно выглядело стареньким, ведь золото потускнело во многих местах, но было видно, что за кольцом ухаживали и берегли. — Ты выйдешь за меня замуж? — тихо произносит мужчина, протягивая ему блестящую вещицу, а Чимин не может проронить ни слова, так и оставшись сидеть с разинутым ртом.       Тишина повисает гробовая. Стихают смех и шутки, только лишь бешено бьющееся сердце в груди омеги указывает на то, что в комнате кто-то есть. Это было неожиданно, словно гром среди ясного неба, так, что Чимину даже не осталось времени подготовиться, подумать и мысленно привыкнуть к подобному исходу событий. Он никогда не думал о женитьбе, словно парализованный болью мозг блокировал подобные мечты, боясь уничтожить себя окончательно. Это было чем-то заоблачным, несбыточным настолько, будто вообще не являлось реальностью, а лишь выдумкой из фильмов. Чимин абсолютно не знал, что должен ответить, но Чонгук ждал…       — Откуда у тебя это кольцо? — единственное, что удается пискнуть омеге, чтобы оттянуть слишком важный момент.       — Это помолвочное кольцо моего папы, — Чонгук беззаботно пожимает плечами, обращая внимание на украшение в руках. — Он подарил его мне на шестнадцатилетние, желая, чтобы я хранил его как семейную реликвию. Я и сам не знаю, как мне удалось беречь его так долго. По привычке перекладывал из штанов в штаны, везде носил с собой, словно талисман удачи, память о родителях.       — Почему ты сам не надеваешь его? — Чимин изгибает бровь, проникнувшись историей и любовью, сокрытой в неприметном аксессуаре.       — Мне оно мало, — Чонгук улыбается, обхватывая свободной рукой ладошку омеги, медленно надевая колечко на безымянный пальчик, — а вот тебе в самый раз.       Чимин завороженно рассматривает так идеально смотрящееся на его ладони кольцо, подмечая разбросанные по его периметру более мелкие камешки, так красиво сверкающие в лунном свете. Это было словно наваждение. Насколько сильно он осознавал, что происходящее неправильно, настолько же и хотел оставить это украшение на пальце. Предложение руки и сердца всегда казалось ему пиком любви между двумя людьми и от осознания того, что он подобрался к этой вершине настолько близко, начали дрожать коленки.       — Ты сейчас не в себе, — омега резко мотнул головой, избавляясь от минутной слабости, мгновенно попытался избавиться от кольца, но Чонгук быстро перехватил его руку. Никак Чимин не мог смириться с мыслью, что альфа хочет отдать ему последнюю память о родителях, предлагает поклясться друг другу в вечной любви, обрекает себя на жизнь рядом с таким непутёвым омегой. — Тебя просто накрыло эмоциями, поэтому ты не осознаешь, что делаешь. Нам просто нужно поспать, Чонгук. Уверен, завтра ты пожалеешь о подобной выходке.       — Я спал сотни раз с нашей первой встречи и просыпаясь по утрам любил тебя только сильнее, — альфа хмурится, оскорбленный тем, насколько Чимин сильно обесценивает его чувства. — Сейчас я нахожусь в трезвом уме и полностью осознаю каждое свое слово. Мне надоело переживать о том, что ждет нас завтра. Надоело мечтать о несбыточном и надеяться, что когда-нибудь все измениться. Я хочу жить здесь и сейчас, любить тебя здесь и сейчас. Если завтра на рассвете я погибну, то умирая хочу знать, что ты был моим мужем, пускай не по документам, которых у меня даже нету, но перед Богом. Сегодня и навсегда…       Чимин ошарашено замирает, стараясь сглотнуть вставший в горле комок эмоций. Чонгук выглядит как мечта, идеал любого омеги: красивый, статный, уверенный в себе, благородный и смелый и единственное, в чем он ошибся, так это том, что полюбил такого ничтожного омегу. Полюбил труса, который до сих пор не может признаться, что идут они на верную смерть и свобода в Сеуле на самом деле непостижима.       — Прошу, не говори так, — эмоции скапливаются в теле, теплыми дрожками скатываясь по щекам. Даже здесь он оказался ничтожным. Не смог сдержать такое простое обещание, как не плакать. — Ты даже не представляешь, какую большую ошибку совершаешь. Я предатель, Гуки. Я предал вас всех, а ты достоин гораздо большего, чем такого человека как я.       — Можно я сам буду решать, чего я достоин? — альфа узит взор черных глаз, даже не собираясь интересоваться тем, как Чимин мог его предать. Ничто в целом мире не повлияет на его решение, а если правда не может ничего изменить, то и смысла в этой правде нету. — Чтобы ты там от меня не скрывал, прошу заметить, что я имею огромный опыт невозможных выходов из безвыходных ситуаций. Если тебе нужно время подумать, то пускай, но будь уверен, что я своего решения не изменю никогда.       Чимин закрывает глаза, глотая предательские слезы. Слова Чонгука слишком заманчивые, чтобы отказаться. Видит Бог, он сделал всё, чтобы переубедить мужчину, но этого оказалось недостаточно…       — Я согласен, — шепот на грани слышимости, но альфе этого оказывается достаточно, чтобы сорваться с места, стиснув его в объятиях.       — Я обещаю, что ты никогда не пожалеешь об этом, — бегло проговаривает Чонгук, покрывая поцелуями чужую шею, обезумевший от счастья.       — А вот то, что ты не пожалеешь, я не обещаю… ***       Чимин просыпается как только первые солнечные лучи касаются стекол пыльных окон. Теплая рука лежащего рядом Чонгука, мирно покоится на его животе, а в комнате застоялся нежный, сонный аромат магнолии. Омега неторопливо тянется в конечностях, мельком замечая блеснувшее на пальце колечко, сбрасывает с себя остатки спокойного сна, впервые за долгое время чувствуя себя по-настоящему отдохнувшим. Тело наполняется приятной истомой, а в голове наконец-то полная тишина. Было в этом утре нечто особенное, оставляющее на языке сладкое послевкусие и першение в горле.       Найденные в шкафу тапочки шаркнули по деревянной кладке пола, когда Чимин неторопливо покинул комнату, ведомый неожиданным желанием приготовить завтрак. Нельзя сказать, что готовка была его лучшим навыком и продуктов в доме практически не было, кроме нескольких видов круп, пары пачек лапши и конечно же консервов, среди которых можно было отыскать как мясные, так и рыбные. Набор казался вопле приемлемым, только для завтрака это все не подходило.       Выбирать было не из чего, поэтому смело выкинул все упаковки, где уже поселились неполные мошки, омега закинул содержимое банки с тушенкой на сковороду, надеясь, что без масла оно не подгорит. В кастрюле с набранной из реки водой, уже варилась лапша, которую омега неторопливо помешивал ложкой, когда дверь неожиданно распахнулась, заставив Чимина вздрогнуть.       — Черт, ты меня напугал, — пикнул парень, возвращая внимание жарящемуся на сковороде мясу.       — Прости, я думал, что все еще спят, — Намджун облокотился одной рукой на столешницу, рассматривая будущие кулинарные шедевры, но не заинтересовавшись, опустился на ближайший стул.       Когда плита была окончательно выключена, а на кухне застоялся вызывающий слюнки аромат, Чимин наконец-то обернулся к собеседнику, обратив внимание на яркие кровавые пятна вдоль чужого тела.       — Ты, я вижу, уже позавтракал, — легкая улыбка коснулась кончиков его губ, после чего омега опустился на стул напротив мужчины.       — Чем ближе мы подходим к стене, тем тяжелее находить зараженных, поэтому мне пришлось вернутся в город, — Намджун сникает, параллельно раздумывая над тем, стоит ли ему говорить следующее предложение, но поразмыслив несколько секунд продолжает: — Заодно наведался на могилу Тэхена.       Эта фраза звучит как контрольный в голову, заставляя атмосферу приятного утра мгновенно исчезнуть. Чимин поджимает губы, сдерживая подобравшийся к горлу ком отчаянья, сглатывает его, чувствуя как оно медленно расползается по сердцу. Если бы он только мог позволить себе заплакать, то его болезненный вой услышали бы в каждом уголке страны, но он держится. Он обещал.       — Где она находиться? — Чимин не понимает зачем спрашивает, ведь даже не уверен, что хочет знать ответ. Тэхена нужно начинать отпускать, но вместо этого он хватается за упоминание о могиле, как за последнюю связывающую с ним нить.       — В очень красивом месте, — Намджун протирает ладонью лицо, больно сжимая челюсти. Прошло еще слишком мало времени. Он еще может позволить себе страдать. Он не горюет за тем, кто убил его родителей и не оплакивает того, что превратил его в чудовище. Определенно, он не будет скучать за тем, кто четыре года держал его под замком и несколько раз пытался убить. Но, черт, наверное, целой жизни ему не хватит, чтобы оплакать маленького, любящего рисовать мальчишку. Никогда он не перестанет горевать о Тэ-Тэ, которому пообещал купить фломастеры в Сеуле. И ни за что не перестанет скучать по брату, которого оказалось так трудно терять. — Он лежит прямо около реки, под огромной ивой. Ее длинные ветви создают вокруг прохладную тень, колышутся ветром, заставляя листья напевать простенькую мелодию. Я надеюсь, что ему хорошо там. По крайней мере, там очень красиво, а Тэхен любит все красивое, — альфа больше не сдерживается, плачет в открытую. Столько ненависти жило в его сердце всего год назад, но сейчас она словно испарилась, превратившись в бесконечное море печали. — Мне так жаль, Чимин. Я должен был не позволить родителям закрыть его в больнице. Я злился из-за того, что он обвинил меня в изнасиловании, злился, что из-за болезни, родители стали уделять ему больше внимания и в тайне множество раз молился о его смерти.       — Но ведь ты не насиловал его, — Чимин обхватывает лежащую на столе ладонь мужчины двумя руками, сжимает, еле сдерживая подкатывающие к горлу слезы. Намджун перед ним раскалывается на части, выглядит уязвимым настолько, что в сердце появляются трещины.       — Я не знаю, — альфа панически качает головой в стороны, вцепившись свободной ладонью в волосы и тянет так, словно хочет вырвать те с корнем. — Я знаю лишь то, что до того, как он начал говорить об этом, мой брат был полностью здоровым. Он рос обычным, спокойным мальчиком который… который любил меня больше всех. Мысли об этом убивают меня. Словно в голове крутиться адская спираль, сужаясь вокруг мозгов. Что если все это правда и я сломал ему жизнь?       — Это не правда, — Чимин отрицательно качает головой, хотя сам окончательно ни в чем не уверен. Если судить из его собственных суждений, сделанных в лесу неделю назад, то все факты указывают на Намджуна, но мозг старательно отвергает эту информацию, преподнося как очевидную лож. — Но даже если это так… Даже если вдруг окажется, что это правда, то теперь у тебя есть целая жизнь, чтобы молить о прощении. — Чимин опускает голову, сильно закусывая губу. В его лексиконе практически отсутствуют любые слова поддержки, но сердце подсказывает, что он должен сказать хоть что-нибудь. — Я тоже потерял его и мы оба имеем право страдать. Только нужно постепенно смириться с тем фактом, что все это осталось в прошлом и больше мы ничего не можем изменить. Мы никогда не узнаем сделал ли ты это или нет и не сможем помочь Тэхену, поэтому все, что нам остается — смотреть в будущее и оберегать тех людей, которые сейчас рядом с нами. Нельзя впадать в отчаяние, ведь нам есть ради кого бороться. Ты должен жить дальше и оберегать Сокджина, которого Тэхен так сильно любил. Он тоже всего лишь ребенок, который не справиться без тебя, — Чимин поднимает наполненный верой взгляд, понимая, что ему тоже есть ради чего жить. Наверное, впервые за всю историю своего жалкого существования, он должен бороться не за себя, а за спящего в его спальне альфу. Чонгук создан для жизни, рожден, чтобы встречать рассветы, выпивать с друзьями в баре, превышать скорость вождения, играть в футбол на улице, стать отцом, выгуливать собаку в парке, есть на завтрак яичницу, стоять в очереди в супермаркете, громко смеялся на улице и каждое утро пить крепкий кофе… а может сладкий. Он создан для всего счастья на свете, но не для этого… Не для смерти.       — Ты прав, — Намджун наконец-то сжимает его руку в ответ, впервые за это испортившееся утро улыбнувшись. — Сокджин заслуживает лучшего. Ему так понравился этот дом и я вижу, как сильно он не хочет возвращаться в катакомбы, которые были нам тюрьмой. Я должен построить ему такой же. Чтобы он высаживал цветы на клумбах, плескался в озере, бегал по лесу за фазанами и наконец-то стал счастливым.       — Забирайте этот, — Чимин беззаботно пожимает плечами, поднимая на мужчину кристальный взгляд. — До Сеула осталось всего пару дней пути и мы сможем справиться без вас.       — Но это ведь твой дом, — Намджун удивленно приподнимает брови, ведь так спокойно омега расстается не со свитером, а с огромным, двухэтажным жилищем.       — Я построил его для того, чтобы сбегать от реальности, но я больше не хочу бежать. В этом доме сконцентрировались все мои страдания и если он наконец-то сможет сделать кого-то счастливым, то пускай достанется вам. Не переживай, я позабочусь о том, чтобы военные отряды никогда не пошли в эту сторону и возможно даже буду приезжать в гости, — Чимин спокойно улыбается, чувствуя в груди неожиданное облегчение. Словно он избавился не от дома, а от всех ночей, наполненных истериками, которые провел в его комнатах. Улетучились все старые заботы, а прошлое наконец-то оставило его, освободив в сердце место для любви.       — Чимин, — Намджун резко подскакивает с места, заключая омегу в плотные объятия. — Ты не представляешь, как много это значит для меня. Ты был первым человеком, который не относился ко мне, как к монстру, стал моим первым другом, а теперь… Спасибо тебе за все. Прошу, пообещай, что будешь приезжать, поклянись, что мы еще встретимся.       — Я обещаю, — Чимин вцепляется в альфу обеими руками, понимая, что в тот день, в катакомбах, в его комнату ворвался не сбежавший зараженный, а самый преданный друг.