Alive

      — Я всё еще не могу поверить, что ты даришь нам этот дом, — Сокджин восторженно пищит, вновь возвращаясь взглядом к крыше, где Чонгук объяснял Намджуну принцип работы солнечных панелей. В доме абсолютно не было газа, поэтому стояла электрическая плита и даже насосы для подачи воды работали за счет солнечной энергии. Чимин в свое время не поскупился, купив множество качественных и простых в обслуживании панелей, поэтому был уверен, что проблем в будущем возникнуть не должно, но Чонгук заверил, что нужно быть готовым к любому исходу. Омега спорить не стал, лишь легонько улыбнувшись от мысли, что перечить мужу было бы неправильно.       Взгляд небесных глаз обратился к сияющему на пальце колечку. Регулярно Чимин ловил себя на том, что подолгу рассматривает украшение, улетая куда-то в глубину подсознания. Каждый раз, стоило вспомнить, что он теперь жених, губ касалась приятная улыбка, а из горла норовил вырваться писк восторга. Он еще не успел свыкнуться с этой мыслью, но нельзя сказать, что ему вообще хотелось свыкаться. Ощущать приятный трепет в груди от каждого взгляда на собственную руку — казалось самой большой радостью среди миллиона несчастий.       — Красивое, — Сокджин отвлекается от крыши, прослеживая за взглядом стоящего рядом омеги. — Я не замечал его раньше.       — Потому что раньше его у меня не было, — Чимин довольно прокручивает кольцо на пальце, спеша поделиться радостным известием, но неожиданно пресекает самого себя. В мгновение, его обуяла дикая ревность к счастью, которое наконец-то удалось схватить за хвост и делиться им не хотелось абсолютно. Казалось, если известие достигнет чужих ушей, то перестанет быть чем-то сокровенным, предназначенным лишь ему и альфе.       — Что обсуждаете? — словно услышав мысли омеги, Чонгук спускается на землю, обтирая покрытые пылью руки об штаны. — Мы здесь уже закончили, но я хочу еще показать Намджуну как правильно чистить насосы, если в них забивается речная тина. Скажите всем, чтобы начинали собираться, выдвинемся минут через сорок.       — Не засиживайся возле реки, там в эту пору много гадюк, — Чимин улыбается, мимолетом поглаживая плечо мужчины, после чего сразу убегает в дом. Знает, что подобное проявление внимания всегда доставляло Чонгуку удовольствие, поэтому не отказывает себе в возможности лишний раз к нему прикоснуться.       Сборы их знатно опустевшей компании проходят неторопливо, без прошлого шума и топота. Чимин успевает отварить несколько яблок, которые после бережно заматывает в марлю, чтобы в дороге было чем кормить ребенка. В небольшой портфель летит всего одна теплая кофта и брюки, ведь не смотря на то, что дни пропитались жарким летним зноем, вечерами по-прежнему прохладно, а иногда невыносимо холодно. Туда же кладет несколько банок тушенки, а вот бутылки с питьевой водой засовывает в боковые карманы.       Остается самое ответственное — придумать, как удобно уместить Тэджина. Покопавшись несколько минут в шкафах, в надежде найти что-то подходящее, Чимин достает несколько простыней, которые, быстро щелкнув карманным ножичком, разрезает на лоскуты.       — Помоги завязать, — омега замечает тихо зашедшего в комнату Чонгука, передавая тому обрывки тканей.       — Как ты себя чувствуешь? — спокойным, размеренным тоном интересуется альфа, завязывая аккуратный бантик на чужом затылке, медленно опускаясь к спине.       — Могло быть и лучше, — Чимин вздыхает, разминая ладошкой затекшие плечи, когда поверх его руки опускается чужая и проводит большим пальцем по кольцу. — Мне сейчас кажется, что вся моя жизнь разодрана на куски, как на мелкие лоскуты бумаги и кто-то к тому же включил вентилятор, так что жалкие ее обрывки разлетаются в стороны, — вздыхает, разворачиваюсь лицом к мужчине, сразу же приникая к чужой груди. Ощущать теплые руки, медленно ходящие вдоль позвоночника, оказалось той мелочью, в которой Чимин так отчаянно нуждался.       Он так и не смог поверить, что Тэхен умер. Казалось, что это очередной слишком гениальный для его сознания план и вот, уже через мгновение, он выскочит из-за угла, заполняя комнату ароматом лаванды и бархатным смехом. Только говорить об этом было нельзя. Чонгук достоин лучшего, чем слушать о его скорби за другим альфой.       — Но когда я с тобой, — Чимин неожиданно продолжает, обхватывая мужчину двумя руками. — Кажется, что вентилятор на время выключили и что все наконец-то может сложится. С тобой я прихожу в порядок и я так благодарен тебе за это…       — Тогда пообещай всегда быть со мной, — Чонгук зарывается носом в светлые волосы, вдыхая любимый аромат. Если бы в мире было слово, способное описать все бурлящие внутри чувства, то он бы обязательно им воспользовался, но всё, что он испытывает к этому омеге, описать невозможно.       — Я обещаю быть с тобой до тех пор, пока ты сам этого хочешь, — Чимин поднимает глаза вверх, неожиданно сталкиваясь с сияющей на чужом лице улыбкой.       — Кажется, только что ты обрек себя на вечность, — быстрый поток беспорядочный поцелуев обрушивается на чужое лицо, заставив омегу зажмуриться, а после звонко рассмеяться.       — Прекрати, мы должны собираться, — с трудом, но Чимину удается вырваться из цепких объятий, возвращаясь к сбору вещей.       Только мимолетная мысль о том, что никто так кропотливо не готовился к собственной смерти, заставляет настроение вновь испортиться. ***       Прощание со старым другом вышло неоднозначным. Вокруг разливался звонки смех и шутки по поводу того, что можно ходить друг к другу в гости, только Чимин всеобщей радости не разделял. Его угнетало плотно поселившиеся в груди предчувствие конца, лишь подпитываемое прощанием с Намджуном. Их история медленно обретала свое завершение, заставляя омегу мысленно возвращаться к началу. Ведь всего вчера, Чонгук нашел его в перевернутом грузовике, силой затащив в катакомбы. Лишь несколько часов назад, он случайно пробрался в Тень, где был пойман Джокером. Всего пару мгновений отделяло его от того, как непонятное чудовище ворвалось к нему в комнату, предложив сбежать вместе. Это ведь было так недавно, но они уже вынуждены расставаться. Никаких катакомб больше нет, Тени и даже Джокера… Осталась только память и дикое желание встретиться вновь…       — Я буду скучать, — слова набатом прошлись по вискам, а эфемерные объятия мурашками коснулись кожи. Они распрощались уже несколько часов назад, но Чимина так и не покинуло чувство, что он нечто потерял. Всё те же лесные чащи, идущий впереди Чонгук и шумно передвигающаяся группа — так сразу и не скажешь, что что-то изменилось, но изменилось многое. Рядом больше вальяжно не расхаживал Тэхен, сверкая золотыми кольцами в солнечном свете. Феликс больше не пыхтел, смешно придерживая живот двумя руками, а Сокджин не всматривался в чащи, выискивая там изредка мелькающего Намджуна. Всё было как всегда, но необычно пусто, словно кто-то удалил несколько строчек любимой книги и ты чувствуешь, что что-то не так, но не можешь отыскать что.       Пусто… пусто было вокруг…пусто было в душе…       Только Чонгук по-прежнему каждый десяток минут оборачивался, проверяя его состояние и мимолётом улыбался так, что мир становился не таким уж и невыносимым.       Когда до Сеула оставалось жалких несколько часов в пути, а сумерки медленно окутали землю ночной моросью, Чимин запаниковал, откусывая заусеницу уже на третьем пальце. Всё чаще он стал оглядываться по сторонам, словно пытался отыскать причину, которая сможет заставить группу остановится, но никак не находил. Казалось, что против него настроена целая вселенная и, как назло, никто из членов группы не устал, Тэджин не плакал, а заражённые не встречались уже несколько километров. Он готов был наброситься на любой повод для остановки, лишь бы оттянуть момент их скоропостижной гибели, но мыслить от нервов становилось все труднее, а через время и вовсе начало тошнить.       Не придумав ничего лучше, чем воспользоваться последним шансом, Чимин снизил скорость собственного шага, пока не оказался в самом конце группы и засунул себе два пальца глубоко в горло. Съеденный накануне завтрак подобрался непозволительно близко к пищеварительному тракту, так что омега начал задыхаться, уже через несколько минут вывернув желудок наизнанку.       Чонгук, как и ожидалось, среагировал на неоднозначные звуки моментально, пересекая расстояние между ними в несколько огромных шагов. И без того пустой желудок омеги, отозвался неприятной болью, но извергать наружу больше ничего не планировал, так что Чимину не оставалось ничего больше, как подключить актерское мастерство.       — Мне очень плохо, — вцепившись руками в широкие плечи мужчины, блондин всем весом повис на чужом теле, болезненно заскулив.       — Тошнит? — Чонгук опустился на колени рядом, взволнованно сведя брови на переносице. Холодная ладонь коснулась взопревшего лба и уже в следующую секунду альфа поднялся вновь, дав всей группе команду остановится.       — Что происходит? — из толпы появляется Хосок, освещая фонариком сидящего на земле омегу.       — Чимину плохо, мы должны остаться ночевать здесь, — Чонгук уже начинает доставать из чехла палатку, но остальные члены группы так и остаются стоять на месте, переполненные желанием поскорее закончить это путешествие.       — Но ведь нам осталось всего несколько часов в пути, — Хосок всплескивает руками. — Это, скорее всего, обычное отравление и Чимин может потерпеть, а вот люди в банке терпеть больше не могут и неизвестно сколько еще сможет терпеть Тэджин.       — Не нужно пытаться взыграть на моей совести. Я отлично осознаю наше положение и уж тем более понимаю на какие риски иду, — Чонгук шипит, разворачиваясь лицом к другу. — Ты не уверен во мне?       — Ты и сам знаешь ответ, — темноволосый альфа постепенно успокаивается, легонько качая головой в стороны. — Я всегда доверял тебе, Чонгук. Мы все доверяем тебе и люди оставшиеся в банке доверяют тебе. Я просто хочу быть уверенным, что ты осознаешь, насколько большое влияние имеют твои приказы. От них зависят не только наши жизни, но и тысячи других.       Чимин прикусывает губу, колыхаясь всем нутром от беспокойства. Жар мгновенно окутывает тело, а пот огромными каплями очерчивает лоб. Он снова заставляет Чонгука ломаться ради него. Изменять моральным нормам и принципам, предавать людей, которые слепо ему верят. Тонкая ниточка реальности обрывается, каждый атом электризуется и в мгновение начинает казаться, что у него нет выхода. Тысячи выборов вели к моменту, когда выбора не остается. Хочется упасть на колени, плакать, молится только… рассказать всем правду всё еще не хочется. Погибать возле финиша особенно страшно. После стольких трепетных моментов, оказаться врагом — невыносимо.       — Я не могу предать тех, кого люблю. А Чимина я люблю особенно сильно… — на периферии слуха слышится голос Чонгука, продолжающего бесконечный спор, но именно это фраза бьет по сознанию настолько ошеломляюще, что перед глазами вспыхивает черный экран, а последним ощущением оказывается болезненный удар затылком об землю. ***             Полумрак мягко очерчивал контуры просторной комнаты, вдоль и поперек уставленной произведениями искусства. Длинные пальцы плавно двигались вдоль холста, выводя тонкие линий разноцветными красками, а переливающиеся кольца временами бились друг о друга, издавая тихий звон. Копна кучерявых волос была завязанная сзади в аккуратный хвостик, но несколько непослушных прядей падали на глаза совсем не мешая обзору. Вдоль подкаченных мышц спины, среди выпирающих лопаток, струилась шелковая, белоснежная рубашка, снизу усыпанная алыми рубинами, словно кровавыми разводами. Откуда-то, словно прорываясь сквозь саму реальность, доносилась мягкая мелодия музыки, окутывая пространство со всех сторон.       — Тэхен, — пухлые губы разомкнулись, разрушая своим голосом царящую вокруг атмосферу чего-то неосязаемо тонкого и чарующего. Собственные слова показались чужими, долетающими откуда-то извне, а сразу после к горлу подступил предательский комок. Чимин знал, что это лишь мираж, игра пораженного горем воображения, но слезы все равно хлынули по лицу безудержным потоком. Наконец-то он имел право плакать. Рядом с Тэхеном ему можно всё…       — Мой светлячок, — приятная мелодия чужого голоса озарила сознание, возвращая в реальность, если это еще можно было так назвать. — Почему же ты плачешь? Тебя кто-то обидел? — мужчина протягивает вперед перепачканную краской ладонь, пестрящую красными, зелёными и голубыми мазками.       — Я сам себя обидел, — стремительно Чимин вкладывает свою руку в чужую, марается краской, неожиданно оказавшись прижатым к холодному телу. Музыка становится громче, проникает в само сознание, звучит не в голове, а в сердце. Тэхен поднимается, плавно струясь ладонью по тонкой талии, кружится по комнате, где моментально пропали все картины. Плавный разворот, шаг ногой в лево и блондинистые волосы разлетаются в стороны, мимолетом закрывая обзор.       — Мы так давно не танцевали, — Тэхен улыбается, мягко двигаясь по периметру комнаты. Краски сливаются перед глазами превращаясь в одно неразборчивое пятно, сияющее яркими цветами. Слезы непроизвольно слетают со щек, оставляя после себя лишь высохшие дорожки и стянутую кожу, а Чимин на мгновение теряется в пространстве, забывая, где он вообще находится. — Помнишь, как трудно давался тебе классический вальс? — голос мужчины доносится сверху, совсем рядом, так что лбом можно ощутить призрачное, теплое дыхание. — Ты не понимал как правильно переставлять ноги, а военная выдержка делала движения слишком резкими и надрывистыми. — омега не видит его лица, но голос явно выдает нотки веселья, так что можно представить с какой теплотой и ностальгией Тэхен произносит каждое слово. — С каждым днем, что я видел тебя, ты всё больше становился похожим на омегу и все меньше на военного. Теперь ты и вовсе жених…       Резкая тьма обрушивается на комнату, поглощая собой все находящееся вокруг. Теплые руки пропадают, так что кожу обдает неприятным холодом, а тишина становится настолько оглушающей, что можно услышать звук собственной крови, бегущей по венам. Чимин делает крошечный шаг назад, разворачивается, понимая, что не видит даже собственных рук в поглощенном мраком месте. Страх стремительно подбирается к горлу, парализует сознание, заставляя омегу беспомощно открывать рот не в силах выдавить ни звука. Неконтролируемый ужас окутывает тело и Чимин бежит, закрывает глаза и несется вперед со всех ног, не ориентируясь в пространстве спотыкается, но вновь подскакивает, продолжая двигаться в темноте. Голоса резко раздаются в создании. Голоса, которые он не слышал уже много лет, но каждый тембр помнит наизусть. Пьяный крик отца, насмешки одноклассников и живот неожиданно сводит от голода, тихий шепот толпы малознакомых альф прямо в ухо и эфемерное прикосновение к внутренней стороне бедра, тошнота подкатывает к горлу, голова кружится, на губах привкус таблетки метамфетамина и перед глазами распускаются яркие цветы, а после боль, пронзительная, уничтожающая, словно всё тело пропускают через мясорубку и собрав последние силы Чимин кричит… Громко, пронзительно, словно раненный щенок молит о помощи и неожиданно кольцо на пальце озаряется ярким светом, уничтожая темноту вокруг.       Это лишь маленький островок света, отделяющий его от мрака, но вся боль улетучивается по щелчку пальцев и внутри становится настолько тепло, что Чимин заходится слезами от наконец-то пришедшего чувства спокойствия. Всего в метре, на границе тьмы Хосок перебирает травы и так ярко улыбается ему. Немного слева толпа омег вслух читает книгу и среди них Феликс внимательно вслушивается в строчки. Откуда-то доносится запах ароматных булочек, выпекаемых на кухне в катакомбах, а прямо рядом проходит Намджун предварительно положив перед ним букет полевых цветов и звук тихой мелодии скрипки врывается в голову и снова появляется Тэхен, длинными пальцами управляя смычком. Сзади чувствуется прикосновение теплых ладоней, медленно двигающихся вдоль талии и Чимин заваливается назад, растворяясь в аромате магнолии. Прикосновение холодной ладони к грудной клетке и вот его обнимают уже четыре руки, закрывая от мрака со всех сторон. Кучерявые волосы Тэхена щекочут нос, а горячие дыхание Чонгука приятно проходится по затылку.       — Я ведь обещал, что рядом со мной никогда не будет темно, — тихий голос сзади проникает сквозь кромку мозга, расслабляя сознание, заставив наконец-то ровно дышать.       — Я клянусь, что никогда не позволю тьме подобраться настолько близко вновь, — мягкий тембр спереди окутывает тело, позволяя душе наконец-то расслабится.       Чимин закрывает глаза всего на мгновение, дабы насладится парящим вокруг теплом, но оно резко пропадает. Покой сменяется непонятной тряской, тело обдает порывами ветра, только руки, прежде теплые, теперь холодные, остаются лежать на талии. Открыть глаза оказывается гораздо тяжелее, а затылок неожиданно отдает острой болью. Когда разнеженным тьмой зрачкам удается сфокусироваться на объектах, Чимин замечает под собой землю, удивленно подчеркивая, что та двигается.       Накаченные мышцы спины перекатываются под футболкой, такие знакомые, а когда запах магнолии дико бьет по обонянию, омега понимает, что его несут на руках.       Резкий толчок двумя ногами, так что от неожиданности Чонгук спотыкается, роняя его на землю. Голова кружится, тошнота встает комком поперек горла, но самым ужасным оказывается вихрь пагубных мыслей, ураганом пробивший кромку мозга.       Альфа опускается перед Чимином на корточки, что-то спрашивает, но разобрать ничего невозможно, ведь слова растворяются в шуме внутренней тревоги. Сколько они уже прошли? Насколько близко стена? Воздух моментально заканчивается в легких, больше не поступает, так что блондин беспомощно открывает рот, стараясь захватить крупицы кислорода.       — Паническая атака, — лицо Чонгука оказывается бесцеремонно близко, такое знакомое и родное. Альфа немного грязный, но всё такой же румяный и серьезный. Плотно сведенные на переносице темные брови, небольшая царапина на щеке, приоткрытые для равномерного дыхания губы и внимательные черные глаза, преисполненные надеждой, полные жизни. Чонгук не мог умереть молодым. Ему эта бледность ни к лицу. Траурный костюм будет только уродовать шикарное тело, а алые кровавые разводы совсем не сочетаться с насыщенным цветом кожи.       — А вот мне подойдет, — бормочет омега и дождавшись пока мужчина наклонится ближе, дабы расслышать слова, резко бьет его в нос.       Чонгук, по инерции, отшатывается назад, прикрывая ушибленное место ладонью, но Чимин не останавливается, ударив еще раз, а потом еще. Один из альф хватает его за руку в попытке остановить, но главнокомандующий проворнее, носком грубого ботинка попадает точно в коленную чашечку, заставив мужчину свалится. Хосока ударить нельзя, ведь на драку с Юнги времени нет, а вот на то, чтобы уложить на лопатки еще парочку альф, уходит всего несколько минут. Время снова становится главным противником, злодеем, которого еще никому не удавалось победить, но Чимин попробует. Глаза непроизвольно цепляются за Чонгука, желая запомнить каждую деталь родного лица, а уже в следующую секунду омега срывается на бег, намереваясь добраться к стене первым.       Каждый шаг отдает тупой болью в теле, картинки перед глазами блекнут, а после вспыхивают вновь. Мысли набатом бьют в черепную коробку, страх парализует дыхательные пути, но Чимин не останавливается, зная, что играет наперегонки со смертью. Только успеть добежать первым. Неважно, услышат ли они свист пуль или столкнуться уже с бездыханным телом, главное, что всё поймут. Если ценной этого ошеломляющего спокойствия, которое дарят эти люди, окажется его гибель, то он готов заплатить дважды.       Деревья становятся болезненно знакомыми, только сердце щемит от печали, а не радости. Еще год назад он так хотел сюда вернутся, а теперь душу бы Дьяволу продал, лишь бы никогда вновь не видеть этих мест. Всё здесь ему чужое, ненужное, пропитанное болезненным осознаем скорой кончины. Только крик Чонгука сзади такой родной, что хочется развернутся и нестись обратно, молить о прощении, вновь оказаться в кольце теплых рук, только все это перечеркнуто клеймом предателя.       Чимин был рожден для смерти. Замарать свои ладони чужой кровью кажется пустяком, по сравнению с тем, что он вымазался в ней полностью. Сотни тысяч еще здоровых граждан были уничтожены его руками. Ни в чем невиновные дети встречали свою смерть видя его лицо. Тысячи людей, которые приняли его как родного, будут похоронены под стенами банка. Он не может испачкаться еще и в крови любимого человека. Это был бы завершающий аккорд его жалкой жизни, но Чимин не позволит ему зазвучать.       Последний холм оказывается пересечен на одном дыхании и наконец-то взору открывается вид на стену. Величественная и непоколебимая — она тянется к небу, растворяясь в темноте ночи. Чимин видел ее сотни раз, наслаждался видом сверху, но где-то в глубине души всегда знал, что однажды покорить ее не удасться. Холодная смесь кирпича и бетона давила на сознание, но не заставляла остановится. Главнокомандующий точно знал, что его заметят совсем скоро, предугадывал, когда сделает последний шаг.       — Чимин, — неожиданный вскрик сзади и насколько бы сильно омега старался не оборачиваться, стискивал челюсти до скрипа и жмурил глаза, жажда увидеть Чонгука еще раз, оказалась непобедимой.       Он видел как силуэт мужчины остановился на холме, недоуменно смотря вниз. Невозможно было рассмотреть застывшую на чужом лице эмоцию, но не трудно было представить. Каждой клеточкой тела он осязал наполненный грозами взгляд, выступившие желваки на скулах и даже тоненькую струйку крови стекающую из носа.       Сбитое дыхание синхронизируется с дико бьющимся в груди сердцем. Это была ошибка. Оборачиваться не стоило. Теперь ноги отказываются идти в другом направлении.       Выстрел. Неожиданный, громкий, ошеломляющий. Пуля проходит немного выше лопатки, заставляя омегу упасть на живот. Боль резко пронизывает плечи, горло и даже подбородок, заставляя накалится каждую клеточку в теле, но это неважно. Тот, кто спускает курок, сам должен быть готов умереть от пули. Пропитанный горечью скулёж вырывается из глотки и только плотно зажмуренные глаза позволяют ему не заплакать. Он сотни раз видел лица умирающих. Люди падали на колени, молили его о пощаде, захлебывались слезами. Жалкий страх расставаться с не менее жалкой жизнью поначалу порождал в омеге злобу, а в последствии безразличие. Каждый раз наблюдая подобную картину, его охватывало чувство презрения. Успокаивать себя тем, что он дарит людям достойную смерть — было легко, злится от того, что они не хотят ее принимать — еще проще, умирать самому — неожиданно недостойно.       Расцарапанные колени упираются в землю, а руки отталкиваются из последних сил. Чимин старается бежать как прежде, хотя каждый атом в теле ноет, скулит от боли, норовя разложится. Больше назад он не оборачивается. В сердце тлеет крохотный огонек надежды на то, что Чонгук ушел. Руководитель должен защищать общину при любых обстоятельствах, а лучшего руководителя, чем темноволосый альфа не сыскать. Чонгук обязан развернутся.       Несколько выстрелов проходят мимо, засвистев где-то рядом с ухом. Мимолетное чувство эйфории из-за чужого промаха позволяет расцвести обреченной полуулыбке на губах. Только память неожиданно подбрасывает старые воспоминания.       — Кого мы должны нейтрализовать в первую очередь? — генерал важной походкой расхаживает по кабинету, незаинтересованно осматривая толпу новобранцев, пока пропитанный мудростью взор не цепляется за притаившегося в углу омегу, неуверенно поднимающего руку вверх. — Говори, Чимин.       Блондин медленно поднимается, чувствуя себя некомфортно под наблюдением десятка пар глаз, удостоивших его своим вниманием. — Это вопрос с подвохом? — вспоминая множество прочитанных накануне книг, Чимин сглатывает комок в горле. — Это зависит от того, сколько у нас противников и состава отряда, разумеется.       — Хорошее замечание, — преподаватель узит взгляд, опираясь свободной рукой на парту и замолкает на несколько секунд, явно продумывая более сложную ситуацию. — Ты один, а противников двое.       — В первую очередь нейтрализуется более крупная особь. Неоспоримо, она несет в себе больше опасности, но в то же время в нее легче всего попасть. Максимальная выгода с минимальными усилиями.       Воспоминания блекнут на фоне вспыхнувшей внутри тревоги. Стену патрулируют лучшие из лучших отрядов, ведь защита города — первостепенная обязанность, и единственная причина, почему в него могли не попасть, так это потому что в него не целились…       Сколько раз он клялся себе не оборачиваться, столько же и солгал. Паника подобралась настолько стремительно, что у него не хватило сил даже закричать, когда он увидел лежащего позади мужчину. Где-то в грудной клетке оборвалась тоненькая струна надежды. Чимин не плакал, не падал на колени и даже не бежал к нему, так и продолжив стоять на месте, парализованный той болью, что страшнее пули.       Толку было падать на землю, молится и надеяться на спасение. Он смотрел на него лишь несколько мгновений, растянувшихся до целой вечности, ожидая то ли того, что мужчина подымется, то ли что следующая пуля прилетит ему в затылок. Только Чонгук не вставал, а патруль стены словно сам мимолетом замер, окруженный тягостным чувством того, что происходит нечто фатальное, поглощающее свет вокруг. Чимин даже не имел права на них разозлиться, ведь там, наверху, не было ни единого убийцы. Только люди слепо следующие его приказу. Те, кто по команде вымазывали кровью его руки.       Непонятные шорохи и крики смешались в сплошную кучу, а Чимин так и продолжал стоять в нескольких метрах от альфы. Ночной ветер колыхал волосы, забивался в легкие, но дыханию не способствовал, словно дразнил. В мгновение внутри стало тихо и пусто — как в доме, когда все ушли, а ты лежишь один, больной, и так ясно слышишь отчетливое металлическое постукивание мыслей. Ничего в нем не было в абсолютном покое, но стало абсолютно безразличным. Переживания, стремления, планы, надежды, мольбы — всё улетучилось, оставив после себя лишь выжженное поле, смотря на которое не хватало сил даже на то, чтобы заплакать.       Одна жизнь… одно тело… один шанс…       — Я не хотел, чтобы всё закончилось так, — шепот на грани истерики и лишь одна скупая слезинка скатывается по щеке, смачивает пересохшие губы, оставаясь солоноватым послевкусием во рту. Чимину хочется выкрикнуть извинения, комком скопившиеся в горле, но смысла в них будет не больше, чем в сотне пролитых слез. Навеки Чонгук останется обвешан ими, словно посмертными медалями.       — Минни, — шипение, сопровождающееся неприятным бульканьем крови, струйками вырывающейся из чужого рта. — Как же, черт возьми, больно, — темные глаза всматриваются в звездное небо над головой, а губы растягиваются в кривой улыбке от мимолетной мысли, что пока он любуется звёздами, звезды любуются им в ответ. Слишком величественными и спокойными они выглядят, наблюдая за всем, что разворачивается на земле. — Сейчас, я всего несколько секунд полежу, а потом вновь поднимусь. Просто очень больно, поймите меня, — альфа разговаривает сам с собой, но вероятно обращается к общине, которую все еще намерен защищать. Теперь он считает, что не имеет права на смерть. Слишком длинный путь пройден, слишком много жизней потерянно, чтобы его труп гнил на поляне прямо перед самым финишем. Он еще дышит, хоть и с трудном, а значит еще можно побороться.       Первый рывок отдает распирающей болью в каждой клеточке тела. Ему попали в правое легкое, раздробили тазовую кость и локтевой сустав правой руки, из-за чего пользование сразу двумя конечностями стало ограниченно, а в горле постоянно собирались кровавые сгустки.       Чимин продолжал стоять на месте, наблюдая разворачивающуюся на глазах картину с неподдельным ужасом. У него была лишь маленькая секунда на то, чтобы порадоваться, а после он практически услышал, как военные на стене вновь щелкнули винтовками, норовя окончательно поразить самую крупную цель.       Что он должен был сделать? Возможно, еще несколько часов назад ему стоило быть более рассудительным. А может быть он должен был действовать еще тогда, на крыше банка. Наверняка, ему нужно было повести себя иначе в тот день в катакомбах. Хотя, скорее всего, нужно было вообще отказаться от транспортировки контрабанды и сейчас находится с другой стороны стены. Тысячи ошибок и неверно принятых решений привели его к моменту, когда решения принимать стало поздно. А может такой финал был предначертан? Недостойный конец, недостойной жизни — стоило бы засмеяться, но сил на это не остается. Только Чонгука тащить за собой не хотелось, но искренне глупо было надеяться, что он не пойдет следом сам.       — У меня еще есть шанс извиниться? — опускается на колени рядом с альфой, закусив губы до проступившей алой бусинки крови.       — Не это я бы хотел сейчас услышать, — теплая ладонь мужчины скользит вдоль согнувшегося в скорби позвоночника, бережно поглаживает, словно успокаивает, но каждой клеточкой своего тела Чимин ощущает, что не имеет на это никакого права.       Свист пули раздается слишком близко, оказавшись прибитым к земле. Омега машинально пригибается, а Чонгук обхватывает его сильнее здоровой рукой, уперевшись лбом в чужой взопревший висок. Увековеченные любовью, на холодной земле, два сердца ловили единый ритм, два дыхания слились в унисон, надеясь, что в унисон и прекратятся. Жестокий ангел и милосердный демон слились в свистите пуль, невообразимой агонии любви, экстазе ненависти и жажды жизни. Столько дорог ними было пройдено, лишних слов сказано, полчище нежных прикосновений, робких улыбок, колких высказываний, неприятных разговоров, томных вздохов, глубоких взглядов и любви. Слишком много времени было потрачено на ненависть, но кто бы мог подумать, что времени на любовь не осталось вовсе. Чонгук пережил бы все это еще раз. Снова бы обомлел увидев под шлемом голубоглазого омегу, снова пошел бы на уступку, предложив ему тренировать разведчиков, вновь прочитал бы ему каждую книгу, сидел с ним в саду и снова впервые поцеловал, почувствовав невообразимое биение сердца. Чимин пережил бы это еще сотни раз, согласился бы вновь вытерпеть всю ту боль и ненависть, лишь бы вновь сидеть на столешнице, когда альфа протягивает ему кольцо, обещая вечную любовь.       — Я выучил столько стихов о любви, чтобы рассказать тебе, но, кажется, всё забыл, — Чонгук тихо смеется, превозмогая болезненные импульсы в грудной клетке. — Мне так хотелось разговаривать с тобой красивыми словами, ведь тебе нравилось, когда так делал Тэхен. Возможно, я выгляжу банальным и скучным, но я просто люблю тебя, Чимин. По-настоящему и очень сильно люблю и мне жаль, что я не смог подобрать для этого более прозаичные слова.       Легкий смешок доноситься из приоткрытых, пухлых губ, когда омега обтирает рукавом скатывающиеся по щекам слезы. В действительности, среди полчища услышанным им слов, эти показались ему самыми красивыми, ведь, в конце концов, каждый человек нуждается в том, чтобы его «просто» любили. Губы приоткрываются в надежде сказать нечто уродливо прозаичное, но очередной громкий выстрел набатом проходиться по сознанию, а тело Чонгука медленно выскальзывает из объятий. Теплая кровь брызгает на лицо и Чимин, парализованный ужасом, кричит. Крик, похожий на вой подстреленного животного, умирающего в гордом одиночестве, крик наполненный болью и отчаянием, крик, заставивших даже военных на стене опустить оружие.       — Не стреляйте, — мольба грохотом прошлась по поляне, заставив нечто светлое мимолетом сверкнуть вдалеке, а очередную пулю просвистеть рядом, что вынудило накалившуюся ниточку эмоций окончательно разорваться. Ненависть парализовала каждую клеточку в теле, заставив омегу подскочить на ноги и вложить в последний крик остатки жизненных сил: — Мое имя Пак Чимин и я отрежу руки каждому, кто посмеет спустить курок.       Слова грохотом пронеслись по поляне, где моментально стало светло, как днем. Чимин замер, завороженно наблюдая, как полчище светляков покидают свои укрытия, освещают его лицо, стремясь убраться подальше от нарушителей покоя. Подобно миллионам звезд они поднимались вверх, кружились в удивительном водовороте жизни, пока парализованный увиденным омега медленно терял сознание от потери крови. Веки стали невыносимо тяжелыми, но прежде чем обессилено рухнуть на землю, наконец-то испустив последний вдох, Чимин услышал, как жалобно заскрипел механизм ворот. ***       Тишина. Ни малейшего дуновения ветра, ни шелеста листьев, ни солнечных бликов — ничего не было. Пустая и бесчувственная, она проникала в самую душу, стирала отголоски воспоминаний, которые теперь казались лишь отрывкам чужой жизни, абсолютно не вызывающими никаких эмоций. В этой прострации вообще не было места чувствам и ощущениям. Хватало пространства лишь на то, чтобы существовать безвольной, пустой оболочкой, призраком. Невозможно было осознать кто ты такой и как здесь оказался, ощущение времени стерлось, а вся суть существования померкла.       — Ненавижу, когда выясняется, что у меня есть что-то вроде сердца, — теперь незнакомый голос раздается совсем близко, неприятно ударив по сознанию, а резкий толчок в грудь почему-то отдает тупой болью не в ребрах, а руке. Вместе с болезненным вздохом тело обдает полчищем ощущений, а миллионы красочных воспоминаний пронзают голову. Сердечный ритм моментально ускоряется, словно маленький, беспомощный орган норовит прорвать грудную клетку и вырваться наружу.       — Тише, боец, всё уже закончилось, — незнакомый голос вынуждает альфу резко распахнуть глаза и моментально сощуриться от яркого света. Сетчатку неприятно жжет, но несколько раз моргнув мужчине удается рассмотреть происходящее вокруг. Серые стены комнаты болезненно давят на сознание, но внимание привлекает стоящий рядом незнакомец в халате настолько белом и накрахмаленном, что хочется сощуриться вновь.       Губы размыкаются в попытке выдавить нечто целостное, но из-за сухости в горле наружу вырывается лишь болезненное хрипение. Альфа моментально морщиться, стараясь подавить неприятные ощущения, а заметив, как мужчина в халате протягивает ему стакан, благодарно кивает. Дрожащие пальцы обхватывают стеклянную посудину, слабые настолько, что моментально приходиться подключить вторую руку.       Предположительный врач нажимает непонятную кнопку на приборной панели и кушетка приподнимается, позволяя принять более менее сидячее положение.       — Меня зовут Ли Сонхва и на данном этапе я буду вашим лечащим врачом, — словно вторя мыслям представляется мужчина, наклоняясь к вставленному в руку альфы катетеру, который и был причиной болей в руке. — Вам несказанно повезло, господин Чон, обычно с такими травмами с того света не выбираются. Вы несомненно любимчик жизни.       Чонгук неоднозначно выгибает бровь, желая сказать нечто колкое, ведь чистый и одетый с иголочки врач, вряд ли хотел бы оказаться таким «любимчиком», как он сам.       — Где я? — вместо обмена любезностями альфа задает первый из пришедших в голову вопросов и хотя каждое слово отдает колким першением в глотке, подмечает, что никаких других болезненных ощущений в теле не испытывает.       — Мы на пограничной военной базе в Сеуле, — врач отвечает на автомате, снимая какие-то показатели с приборов, а Чонгук в мгновение опешивает, осознавая, что цель наконец-то достигнута. Он не может вспомнить как оказался здесь, где сейчас остальные члены группы и главное, что случилось с брошенными в банке людьми, так что легкая паника окутывает тело неприятной дрожью. — Не стоит нервничать, вам больше ничего не угрожает.       — В центральном банке Кванджу остались люди. Вы должны срочно доложить это своему командиру и выдвинуться на их спасение. Времени осталось катастрофически мало, — Чонгук начинает тараторить, стараясь как можно четче изложить доктору всю серьёзность сказанных им слов, а когда тот даже не ведет бровью, начинает злиться, резко дернув рукой, так что капельница падает на пол, грохотом разносясь по комнате. — Вы вообще меня слушаете? Там тысячи людей и они не может ждать, пока я здесь отлежусь.       — Не стоит так нервничать, — Сонхва спокойно возвращает капельницу в прежнее положение. — Вы ведёте себя как истинный руководитель. Все ваши люди давно уже находятся в карантинном лагере и скоро пройдут распределение.       Чонгук вытаращил глаза, задержав дыхание всего на несколько секунд, а после, наконец-то облегченно вздохнул. Груз огромной отвественности опустился с его плеч на землю, позволив спокойно задышать и свободно расправить плечи.       — Я доложу о том, что вы окончательно пришли в сознание, — врач неожиданно попрощался, быстро засеменив к выходу, не оставив Чонгуку возможности озвучить остальные, не менее важные вопросы.       Альфа спокойно вздохнул, откинувшись на кушетку и устремился взглядом в расположенное неподалеку окно. Теперь он мог позволить себе думать обо всем на свете, но его мысли, словно птицы, постоянно возвращались к Чимину. Он думал о том, как настолько маленький омега смог перевернуть его жизнь с ног на голову, выбороть свое место под солнцем в столь жестоком мире и, конечно же, не мог не задаться вопросом, как ему удалось пересечь стену. Чонгук мог бы подобрать тысячи красивых слов, чтобы высказать свое восхищение, но разумно решил промолчать, оставив чувства согревать сердце.       — Ты очнулся, — дверь с грохотом распахнулась и в комнату влетел Хосок, резво шагая хромой ногой к кровати. Он выглядел гораздо лучше, чем в последних воспоминаниях руководителя — чистые шоколадные волосы переливались на солнце, а мелкие царапинки полностью покинули сияющую кожу, словно их никогда там и не было. Только явная хромота намекала на то, что перед ним всё тот же альфа, прошедший пешком через пол страны.       — Как ты себя чувствуешь? — первым поинтересовался Чонгук, стоило мужчине опуститься на кровать. — Отлично, у меня не было особо серьезных повреждений, — мотнул головой Хосок, хотя руководитель успел пометить, как в тоне друга промелькнули печальные нотки. — Только врачи говорят, что хромота останется на всю жизнь. Всё-таки Чимин не самый лучший хирург. — Где он, кстати? — наконец-то Чонгук задает самый главный вопрос, радуясь, что Хосок первым упомянул омегу.       — Он приедет вечером. Его скоро восстановят в должности главнокомандующего, так что теперь у него полно забот. Более того, сейчас он очень старается помочь общине. — Хосок быстро ныряет рукой в карман, доставая оттуда небольшую карточку, которую и протягивает руководителю. — Практически всем уже выдали паспорта.       Чонгук хмурит брови, рассматривая ровные печатаные буквы с именем друга и старается переварить полученную информацию, которая никак не может выстроится в логическую цепочку.       — Сколько я здесь лежу? — вопрос, возбужденный мыслью о том, что паспорта не делаются за несколько дней.       — Два месяца, — незамедлительный ответ Хосока бурей врывается в сознание, застревая где-то на кромке мозга.       — Так долго… — Чонгук тупит взгляд на собственные пальцы, пытаясь смириться с тем, что что последние месяцы боролся за жизнь. Мир двигался и развивался, а он продолжал лежать в этой комнате, пытаюсь снова научиться дышать самостоятельно.       Ему не нравилось осознавать, что он оказался ненужным. Несколько месяцев община смогла существовать без его вмешательства и Чонгука внезапно накрыло чувство, что он больше не будет нужен им никогда. Теперь у каждого из этих людей будет своя жизнь, семья, работа и он больше никогда не станет частью их существования. Больше Чонгук не руководитель… Но кто же тогда?       — Твои травмы были несовместимы с жизнью. Настоящее чудо, что ты снова разговариваешь со мной, — Хосок покачивает головой, обхватывая своей горячей ладонью, холодную руку друга.       — Чудо? — Чонгук хмурит брови, неожиданно вспоминая тот дивный сон, что преследовал его все те месяцы в коме. Вспоминает мрак, где не было абсолютно ничего, толчок в грудь и слова, которые теперь понимает кому принадлежали. — Можно и так сказать.       На несколько минут комнату поглощает тишина. Возможно, Хосок думает над двусмысленностью последнего сказанного другом предложения, а может быть, мнётся, желая ошарашить того еще один громким заявлением.       — Знаешь, Тэджин тоже в порядке, — наклоняет голову немного в бок, рассматривая образовавшиеся на простыне узоры складок. — Он сейчас такой крупный, румяный малыш.       — Его заберут в приют? — Чонгук вздыхает, вспоминая о тяжелой судьбе родителей новорожденного мальчика, наконец-то позволяя себе погрузится в скорбь о потерянных друзьях.       — Об этом я и хотел поговорить, — Хосок закусывает губу, наконец-то поднимая на мужчину нечитаемый взгляд. — Я хотел рассказать тебе раньше, но события развивались слишком стремительно… — короткий вздох, прежде чем выдать на одном дыхании: — Я сказал всем, что Тэджин мой биологический сын.       Чонгук на мгновение хмурит брови, обдумывая полученную информацию, но пазл в голове отказывается складываться в общую картинку. Нельзя сказать, что он горел желанием оставить младенца себе, хотя и думал над этим несколько раз, но от чего-то был уверен, что Чимин на подобное никогда не согласиться.       — Зачем он тебе? — Феликс и Хенджин были моими друзьями, — Хосок беззаботно пожимает плечами, но внутренне напряжение выдает плотно сжатая между пальцами простынь. — Я не хочу, чтобы их ребенок рос с мыслью, что родители бросили его.       Чонгук на секунду хмурит взгляд, ведь нечто на закромах сознания подсказывает, что это лишь одна из причин и далеко не ключевая. Мысли вихрем плещутся в голове, сменяя друг друга, пока одна из них не оказывается самой ясной.       — Юнги так захотел, — фраза, звучащая как полное утверждение, вопросам не подлежащее. — Врачи, обнаружив проблемы с психикой, забрали бы у него ребенка, более того, никто из общины не согласился бы лгать ради Мясника. Другое дело — ты…       — Что в этом такого? — Хосок неожиданно подскакивает на ноги, повышая голос на несколько тонов. — Какая разница какой у меня мотив, если результат одинаковый? У Тэджина будет настоящая, полноценная семья, а не коморка в детском доме.       — Двух альф, один из которых психически неуравновешенный, ты называешь полноценной семьей? — Чонгук складывает руки на груди, приподнимая одну бровь.       Возможно, это прозвучало грубо по отношению к другу, но Хосок должен понимать, что берет на попечение не котенка, а полноценного человека. Жизнь здесь не будет такой же радужной, как в общине и когда от столкнется с суровой реальность, где помощи ждать не от кого, можно пожалеть о сделанном выборе.       — Чимин обещал помочь мне. Всем семьям с детьми государство выделит бесплатное жилье и ежемесячные выплаты. Более того, он сказал, что поспособствует моему получению врачебной лицензии и поможет с работой в военном центре. — Хосок всплескивает руками, медленно опускаясь обратно на кровать. Он и сам понимает, какую огромную ответственность кладет себе на плечи, но готов к этому ради памяти друзей и мечты любимого. — Юнги назначали лечение. Он отдал таблетки созданные Тэхеном и после проверок препарат запустят в оборот. Все ученые и медики в лагере только и говорят о гениальной формуле терапии многих психических заболеваний. Ее, конечно, видоизменят и доработают, но само по себе это открытие удивительно. Юнги не будет закрыт в больнице. Ему назначат препараты и курсы терапии, но он будет жить полноценной жизнью и сможет воспитывать ребенка.       — Трудно поверить, что все складывается так хорошо, — Чонгук качает головой, не в силах осознать, что их длинная и трудная история может обрести нечто наподобие счастливого конца. — В любом случае, это твое решение и ты всегда можешь расчитывать на мою помощь.       — Извините, но пациенту нужно отдыхать, — в палату заглядывает омега в накрахмаленном халате, вынуждая Хосока моментально подняться.       — Ты не представляешь сколько еще хороших событий произошло за эти месяцы, — темноволосый альфа улыбается, бросая на друга мимолетный прощальный взгляд и быстро семенит к выходу.       Оставшись наедине с собой Чонгуку кажется, что он еще долго не сможет заснуть из-за вихря разнообразных мыслей, но стоит на секунду закрыть глаза, как усталость берет вверх и сон вступает в свои полноправные владения. ***       Проснувшись в следущий раз Чонгук замечает сидящую на его кровати расплывчатую фигуру, склонившуюся, словно в скорби. Несколько раз моргнув, альфе удается распознать Чимина и замереть в дерзком желании рассмотреть омегу. Он, почему-то, был совсем не похож на парня из его последних воспоминаний. Вымытые блондинистые волосы был аккуратно подстрижены и уложены назад, открывая взгляду лоб. Идеально ровные брови, плотно сдвинутые на румяном лице, изредка дергались, словно мысленно омега задавал себе вопросы и сам давал на них ответы. На мгновение, Чонгук окунулся в далекое прошлое, заметив, что на нем надета та самая черная форма, которая была при их первой встрече. Она ярко контрастировала с цветом волос и выглядела слишком массивной на хрупкой фигуре, так что хотелось схватить омегу под локоть и облегчить ношу. Нежные руки крепко сжимали простыни, аккуратные, уточенные, те самые руки, которыми он набросил ему петлю на шею, затянул и не отпускает. Чонгук видел его словно впервые и должен поклясться, что внутри вновь случился маленький бардак.       — Как ты себя чувствуешь? — неожиданно голос омеги рассекает пространство, заставив мужчину осознать, что его поймали с поличным.       — Вполне неплохо, — Чонгук приподнимается на койке, но Чимин внезапно подскакивает на ноги, продолжая рассматривать носки собственных ботинок так, словно это самая интересная вещь в мире.       — Поправляйся скорее, — омега нелепо кланяется, складывая ладони вместе, после чего разворачивается, явно намереваясь уйти. Чонгук от неожиданности каменеет, чувствуя, как сердце холодным камнем рухнуло вниз и в жалкой попытке старается дотянуться к чужой руке, но вместо этого, полностью бесполезное тело падает на пол, обрушив вместе с собой капельницу.       — Что ты делаешь? — Чимин моментально оказывается рядом, пытаясь помочь мужчине подняться, но тот, словно ничего вокруг не замечая, намертво вцепляется пальцами в чужое предплечье.       — Почему ты уходишь?       Вопрос оказывается полностью проигнорирован. Чимин помогает мужчине подняться, прежде поправляя съехавшие простыни, поднимает лежащую капельницу и поправляет катетер на чужой руке, лишь после аккуратно опускаясь на кровать, остановив взгляд на вцепившейся в его форму ладони. Все это время, Чонгук в трансе наблюдает за каждым его движением, жадно считывает эмоции на лице и безрезультатно пытается уловить взгляд.       — Тебе нужно больше отдыхать, — Чимин нелепо разглаживает рукой и без того идеально ровную простынь, а мужчина зацикливается на этом движении, внезапно подмечая, что на утончённых пальцах отсутсвует кольцо. Неожиданная догадка вихрем врывается в голову, словно инфекция поражает сознание, заставляя каждую клеточку в теле накалится, а сердце покрыться трещинами.       — Тебя здесь кто-то ждал, да? — голос на грани слышимости, на кончике лезвия от пропасти отчаянья, вынуждает Чимина впервые поднять глаза, заставляя мужчину вновь тонуть в ледяной пучине, задыхаться по собственному желанию. — Тебе стыдно признаться мне, что здесь у тебя другой альфа… муж?       — Что ты такое говоришь? — Чимин возмущенно подскакивает на ноги, так что Чонгук дергается, боясь, что тот снова сбежит. — Нет, чёрт… ты не должен так думать. У меня никого здесь нету… просто… чёрт, — омега мечется по комнате, запуская руку в волосы, чем портит идеальную прическу, вынуждая несколько прядей упасть на лицо. — Почему ты такой? — падает на колени рядом с кроватью, доставая из нагрудного кармана то самое колечко, которое бережно кладет на простыни. — Как ты можешь так относится ко мне, после того, что я сделал? Разве я имею право носить это кольцо, если ты борешься за жизнь по моей вине? Ты прав, мне стыдно находиться рядом с тобой, дышать одним воздухом, а эта палата душит меня, каждое мгновение напоминая о том, что я лишь предатель. Все эти месяцы я проклинал каждую секунду своей жизни, каждый свой вздох, потому что это я должен был лежать здесь, должен был умирать, но почему-то тебе пришлось расплачиваться за мои ошибки, — омега вздыхает, когда глаза наполняются бусинками слез. Хрупкие ладошки обхватывают шершавую руку мужчины к которой Чимин мгновенно льнет лицом, чувствуя щекой чужое тепло. — Ты должен ненавидеть меня или ты не осознаешь, что я сделал? Я знал, что в Сеул нельзя войти, но все это время вел вас на верную смерть, боясь рассказал правду. Каждая потерянная ради нашей цели жизнь, могла оказаться напрасной и еще тысячи невинных жизней могли навеки остаться в стенах банка. — Чимин поднимает взгляд, рассматривая неожиданно спокойное лицо мужчины. — Скажи наконец-то, что ненавидишь меня, кричи и разорви помолвку. Я больше не могу жить с этим, мучаться ожиданием собственной участи.       Чонгук вздыхает, запуская свободную ладонь в шелковистые белые волосы, нежно поглаживая. Чимин обнажает перед ним боль, терзавшую его многие месяцы, а он, словно глухой и умалишенный, думает лишь о том, что он всё-таки единственный альфа в его жизни и догадка оказалась ложной.       — Что я должен сказать, если не ненавижу тебя? — легкая улыбка трогает сухие губы, когда Чимин поднимает на него сияющий от слез взгляд, наполненный непониманием. — Стоит заметить, что нечто подобное я даже ожидал. Не нужно считать меня идиотом. Я отлично понимал, что если сеульские военные не пришли нам на помощь, когда мы посылали сигнал, то в Сеуле мы явно никому не нужны. Конечно, я не думал, что нас попытаются расстрелять на входе, но морально был готов к любому варианту развития событий.       — Ты не злишься на меня? — Чимин сильнее льнет щекой к чужой ладони, обдумывает полученную информацию, но абсолютно не осознает. Ему кажется, что альфа вот-вот закричит, оттолкнет его и прогонит, ведь именно к этому он морально готовился долгие два месяца.       — Я злюсь, Чимин, — мужчина неожиданно обхватывает ладонью чужой подбородок, поднимает лицо, больше не давая возможности опустить взгляд. — Я злюсь, что ты подверг свою жизнь опасности. Злюсь, что тебе хватило храбрости бросится под пули, но не хватило, чтобы рассказать мне правду. Злюсь, что ты считаешь себя умнее меня. Я хочу напомнить, что руководил своей общиной гораздо дольше, чем ты был главнокомандующим и хотя в моем подчинении было меньше людей, но я смог поднять их с колен, обосновать функциональный город в катакомбах, спасти всех своих людей при нападении зараженных и провести всех вас через пол страны. За последние пять лет я принял тысячи верных решений и в этой ситуации нашелся бы выход, если бы ты поделился со мной раньше. — Чонгук наклоняется ближе, прикоснувшись кончиком своего носа к чужому. Со стороны могло показаться, что он угрожает, но омега не боялся, ведь взгляд напротив был все-таким же мягким, оберегающим, полным любви. — Я обещал, что чтобы не ждало нас дальше, мы пройдем это вместе и я хочу, чтобы более ни одно решение в твоей жизни не было принято без моего участия.       — Я тебя понял, — Чимин закусывает нижнюю губу, а у альфы от столь невинного действия начинает кружится голова. Резко поддавшись вперед мужчина накрывает их своими, сминает в поцелуе наполненном жаждой жизни, безудержным желанием быть рядом и надеждой на то, что будущее окажется светлым. Чонгук сотни раз целовал его, как в последний раз, но теперь целует словно впервые, томясь надеждой, что впереди их ждут еще сотни нежных поцелуев, теплых ночей, ярких рассветов, знойных зим и проведенных вместе дней. Кажется, будто одна надежда на подобное — неправильно. Нечто выходящее за рамки его понимания мира, но если наглость мечтать о таком, то Чонгук самый подлый из наглецов, если — грех, то богохульник, если преступление — злодей. Осуждение более неуместно, непринятие тоже, ведь каждый из них, в конце концов, просто пытался быть счастливым. *** Несколько недель спустя       — Думаешь, я уже готов? — Чонгук разглаживает пальцами одеяло, бросая на омегу неоднозначный взгляд из-под ресниц.       Долгое пребывание в одном положении дало свои плоды и после пробуждения альфе потребовался долгий и мучительный курс физиотерапии, который пока что был не закончен, но выходил на финишную прямую. Чонгук, по натуре целеустремленный человек, прикладывал для излечения максимум усилий, не стыдился просить о помощи и поддержке, хотя и чувствовал себя крайне неловко, окутанный цепью собственной беспомощности. Молодой, сильный организм охотно шел на поправку и по истечению нескольких недель, альфе удалось передвигаться самостоятельно: мелкими шажками и придерживаясь рукой за стену.       — Более чем, — крикнул Чимин из ванной, где уже несколько минут расставлял банные принадлежности. — Ты уже достаточно окреп, чтобы показаться на публике. Члены общины порядком надоели мне своими постоянными расспросами.       — Что если они решат, что я жалкий? — Чонгук отворачивает голову, терзаемый мыслями о предстоящей встрече. — Что если обвинят в том, что не смог спасти всех из экспедиции?       — Ты сам то себя слышишь? — из комнаты наконец-то показывается белая макушка, быстро семеня по направлению к кровати. — Это же твоя община, люди, шедшие с тобой бок о бок долгие годы. Каждый день они спрашивают о твоем самочувствии, интересуются успехами терапии и ждут встречи. Тебе нечего стыдится, Чонгук. Ты сделал всё, что мог и они понимают это. Все мы знаем, что если бы у тебя был шанс спасти всех, то ты бы им обязательно воспользовался.       — Это не так, Чимин, — Чонгук отворачивается, прикусывая губу настолько сильно, чтобы режущая боль смогла отрезвить сознание. — Я допустил достаточно ошибок и минимум пару из них не прощу себе никогда. Мы не должны были заходить в здание психбольницы. Я не понимаю, чем руководствовался, когда решил войти в незнакомое строение. Это стоило Тэхену жизни. А что насчет того, как я забыл Феликса в мусорном баке? Как можно забыть про беременного омегу? Переосмысливая все свои решения теперь, я чувствую себя полным идиотом. Только расплачиваться за эти ошибки пришлось не мне. — кусает сильнее, чувствуя, как предательски дрожат пальцы, которые Чимин старается сжать крепче. — Они были младше меня, черт возьми. Молодые, красивые — они заслуживали прожить длинную, наполненную радостью и разочарованием жизнь, распробовать ее вкус на полную, но вместо этого обречены гнить под землей.       — Мы все имеем право на скорбь, — Чимин поглаживает чужую ладонь, хотя сам с каждой секундой дышит все труднее, вспоминая, сколько юных альф и омег навеки останутся лишь воспоминаем.       Подобная сентиментальность раньше была ему чужда. Не мог чувствовать сострадание человек, сам издавший указ о запрете входа в столицу. Скольких таких же отчаянных лежит прямо у ворот стены, обреченных, его собственными руками. Как непредсказуема оказалась жизнь, ведь не так много времени прошло с тех пор, как Чимин сам оказался на месте тех, кого приказывал убить. Жертва собственных решений. Опыт, приобретенный за последний год, многое изменил в его мировоззрении. Отныне он перестал смотреть на вещи, как холоднокровный главнокомандующий, идеально натренированный военный. Теперь он видит мир человеческими глазами. — Вот я и понял, насколько тяжело тебе всегда было. Ты руководил не военными, не пушечным мясом, а своими друзьями. Многие годы меня учили управлять хладнокровно, двигаться к цели, даже если ее достижение стоит тысячи жизней. Легко вести на смерть тех, кого ты даже в лицо не видел. Но я никогда не задумывался над тем, как выиграть войну, если ты любишь каждого солдата. Людям свойственно боятся боли, но как двигаться к цели, если больно будет независимо от победы или проигрыша? Что делать, если от твоего решения зависят судьбы тех, кто тебе дорог?       — Я рад, что ты учишься на моем примере, — Чонгук поджимает губы, наконец-то подними на омегу темный взгляд. — Я не хотел обременять тебя своими мыслями. Сожаление о неправильных решениях — это и есть моя расплата. Я хочу вечность винить себя, чтобы никогда не забыть о том, насколько ценна наша жизнь. Хочу вечность помнить о том, что дышу благодаря тому, что кто-то перестал дышать. — Я готов выйти. Иногда, полезно выговорится.              — Ты не готов, — Чимин моментально улыбается, подскакивая с кровати. — Сначала нужно принять полноценный душ. Сколько можно обтираться влажными полотенцами?       Чонгук улыбается в ответ, закидывая руку омеге на плечи, когда тот помогает ему подняться. Каждый шаг выходит нелепым, неровным и косолапым, но альфа прикладывает максимум усилий, чтобы не облокачиваться на Чимина всем весом. В ванной уже стоит стул со спинкой, а по перетру расставлены несколько баночек с гелями. На умывальнике аккуратно покоится бритва, пенка и ножницы, а рядом лежат зубная паста и щетка. Одной рукой блондин приоткрывает дверцу душевой кабинки, помогая мужчина перебраться через порог, медленно опуская того на стул.       — Ты будешь мне помогать? — Чонгук вздергивает бровь, когда Чимин быстрым движением отстёгивает верхнее обмундирование, скидывая на пол.       — Я знаю, что тебе тяжело долго держать руки на весу, — блондин заскакивает внутрь, ловко развязывая узлы на больничном халате мужчины. — Нет ничего постыдного в том, что я немного тебе помогу.       Чонгук весь сжимается, машинально сжимая ноги, но абсолютно невозмутимый Чимин не обращает на это внимания, открывая воду, которую несколько раз пробует рукой и направляет на мужчину лишь убедившись, что та тёплая. Комната мгновенно наполняется паром, стекла душевой кабинки потеют, а на голом животе омеги появляется легкая испарина. Тонкие пальчики обхватывают мочалку, выдавливая сладкий гель, так что Чонгук на секунду теряется в запахе, давно позабыв о том, что мыться можно чем-то еще, кроме перетертых растений добытых Хосоком. Чимин, тем временем, уже начинает намыливать мужчину, деликатно начиная с груди, постепенно переходя на спину, руки и ноги, а после и вовсе отдает мочалку, дабы помыли там, где сам он стесняется. Вскоре, головы Чонгука касается нечто с ароматом ванили, а Чимин запускает пальцы ему в волосы, проходясь круговыми движениями по всему периметру.       — Твои штаны намокли, — констатирует брюнет, когда банная процедура оказывается завершенной, а омега переставляет стул к зеркалу. — Ты стесняешься раздеваться при мне?       — Я не стесняюсь, — Чимин быстро обтирает мужчину полотенцем, а после убегает в комнату, дабы схватить стопку принесенной заранее одежды. — Просто, мы ведь с тобой не дома. В любой непонятной ситуации сюда могут прибежать военные, дабы требовать моей помощи и я бы не хотел, чтобы меня застали голышом.       — А если бы меня застали голышом, то это нормально? — Чонгук приподнимает бровь, податливо позволяя натянуть футболку себе на голову.       — Не сравнивай, — тихий смешок. — Ты пациент альфа, а я главнокомандующий омега. Наше положение теперь сильно разнится.       Чонгук хмыкает, обнаружив в чужих словах долю истины, продолжая наблюдать за движениями Чимина, который протирает запотевшее зеркало полотенцем. Карие глаза смещаются с тоненькой фигуры на собственное отражение и на секунду дыхание альфы замедляется, ведь с противоположной стороны на него смотрит абсолютно незнакомый человек. Он и раньше подозревал, что волосы сильно отрасли, но со стороны они выглядели как гигантская, шоколадная копна, ярко контрастирующая с практически черной, густой щетиной. Раньше у него на шее находилась повязка и врачи предупреждали, что одна из пуль сильно повредила горло, но только сейчас он воочию узрел, насколько огромный и уродливый шрам украшал весь периметр его глотки. Ранее смуглая кожа побледнела из-за постоянного нахождения в помещении, а вместо щек лицо украшали острые скулы, благодаря которым Чонгук выглядел обаятельно, но сам на себя похож не был. Только глаза — такие же темные и бездонные, словно омуты, остались единственной знакомой чертой на теперь незнакомом лице.       — Я ужасно выгляжу, — Чонгук отворачивается, спеша наполнить взор чем-то более прекрасным, так что смотрит прямо на стоящего рядом омегу.       — Это не правда, — Чимин останавливается сзади, обхватывая мужчину двумя руками. — Бывали дни, когда я видел тебя и в худшем амплуа, — улыбка касается пухлых губ, когда омега опускается подбородком на чужое плечо, прислоняясь к колючей щеке своей.       Карие глаза блуждают по их совместному отражению, подмечая насколько контрастно и колоритно они смотрятся. Чимин, с его яркими голубыми глазами, фарфоровой кожей и светлыми волосами, выглядит белоснежно-чистым, рядом с темноволосым и смуглым Чонгуком. Инь и ян. Белое и черное. Свет и тьма. Жизнь и смерть.       — Мы с тобой так не похожи, — альфа улыбается, невесомо поглаживая чужую ладонь. Еще пару месяцев назад он бы посчитал это признаком несовместимости, задумался о том, насколько Чимин подобен Тэхену, утонув в раздумьях, что им никогда не суждено быть вместе, но сейчас голова оказывается практически пустой и лишь единственная мысль мягким одеялом укрывает сознание: противоположности притягиваются.       — Поэтому наша пара смотрится очень красиво, — Чимин задорно ему подмигивает, параллельно встряхивая флакончик с пенкой для бритья.       Чонгук улыбается, абсолютно неожиданно ощутив вселенское чувство эйфории, давно позабытое, словно призрачное. На мгновение ему даже показалось, что это все прекрасный сон и вот-вот он распахнет глаза, увидев лишь собственную комнату в катакомбах и валяющийся рядом пакетик с травкой. Паника прошлась по спине россыпью мурашек, а во рту моментально пересохло. Он просто разучился верить в то, что все может быть настолько хорошо и казалось, словно беда вот-вот распахнет двери.       — Все нормально? — мягко интересуется Чимин, заметив, что мужчина несколько минут безотрывно смотрит в одну точку.       — Если это не эффект от волшебной травки Тэхена, то все настолько хорошо, что даже не верится, — Чонгук несколько раз моргает, направляя на омегу полностью осознанный взгляд. — Мне даже кажется, что я счастлив. Ты рядом со мной и община спасена. Больше нам никогда не прийдется бороться за жизнь. Больше никто не висит на грани смерти. Мне никого не нужно спасать, не нужно думать, какие трудности преподнесёт завтрашний день, не нужно заботиться о том, что мы будем есть и пить. Ты представляешь? — Чонгук произносит этот вопрос настолько удивлённо, словно сам не верит, что такое вообще возможно, как ребенок, узнавший откуда на самом деле берутся дети.       — Представляю, — Чимин улыбается, немного расслабившись и наконец-то обмазывает лицо мужчины пенкой. — У тебя просто начался период привыкания. Ты пока что не видел ничего кроме стен палаты, но там дальше, за ее проделами, настолько большой и кишащий жизнью город, что у тебя не останется времени думать о подобном. — омега опускается чуть ниже, смачивая бритву под краном. — Это не сон, Чонгук, а реальность, которую ты заслужил. Я не хочу говорить, что все закончилось, потому что для нас двоих всё только начинается.       — Мы так много разговариваем с тобой в последнее время, — альфа улыбается, за что получает легкий удар в плечо, ведь бритва уже приступила к своим основным обязанностям.       — Да, ты такой умный дядька, — Чимин тихонько хихикает, сосредоточено следя за движениями собственной руки, когда из чужого рта вырывается громкое цоканье, а басистый голос недовольно произносит:       — Брей молча. ***       Чимин аккуратно придерживает Чонгука под руку, давая мужчине время собраться с мыслями. Он стоит около главного входа уже несколько минут, готовясь впервые покинуть больницу за долгое время. Чонгук по прежнему мечется. Его не покидает чувство вины за то, что спасти всех не удалось и страх взглянуть в глаза тем омегам, чьих сыновей и мужей пришлось похоронить.       — Все будет хорошо, — Чимин успокаивающее улыбается, берясь рукой за дверную ручку.       — А даже если нет, то я готов встретиться с последствиями своих решений, — Чонгук кивает и жмуриться от резкого света, когда двери перед ним распахиваются. Взгляд моментально фокусируется на толпе людей, ожидающих его около входа. Они уже знали, что сегодня их руководитель прийдет. Под безмолвную, оглушающую тишину, Чонгук делает первый шаг вперед, медленно покидая здание больницы. Сердечный ритм увеличивается в геометрической прогрессии, когда альфа замечает тысячи знакомых лиц с застывшими на них непонятными эмоциями.       Неожиданно, военные, стоявшие в первом ряду, молча опускаются на одно колено, склоняя головы вниз. Постепенно за ними повторяют вторые ряды, а потом третьи и уже спустя несколько секунд толпа из тысяч человек оказывается прикована к земле. Их движения были синхронны, словно волна, накрывающая всё пространство.       — Что происходит? — Чонгук делает неуверенный шаг назад. — Ты заставил их?       — Нет, — Чимин хмуриться, разворачиваюсь лицом к стоящим по бокам солдатам корпуса. — Что они делают?       — Отдают дань уважения герою, главнокомандующий Пак, — быстро отвечает один из альф. — Каждый, кто находится сейчас здесь, пришел ради того, чтобы выразить свое уважение и благодарность. За воротами корпуса тоже собрались люди, те, кто узнал об этом из новостей. Прикажите разогнать толпу?       — Нет — мгновенно отвечает Чимин, поворачиваясь лицом к Чонгуку. — Я ничего не знал об этом.       — Они благодарят меня? — альфа удивлённо вздергивает брови.       Чимин улыбается, помогая Чонгуку медленно спуститься с порога. Военные и гражданские, альфы и омеги, старики и дети — тысячи людей преклонили перед ним колени, склонили головы, выражая благодарность. — Спасибо… — прошептал кто-то. — Спасибо… — эхом пронеслось в толпе. — Спасибо! — уже громче, увереннее.             Чонгук сжал кулаки, стараясь удержаться на ногах. Он искал в их глазах ненависть, обвинение — но не находил. Только искреннюю благодарность, тепло, свет. Они не винили его. Они не держали зла. Они знали: он сделал всё, что мог. И они были живы благодаря ему.       — Ты спас около трех тысяч человек и, в действительности, мы обошлись минимальными потерями, — на плечи Чонгука легла рука Хосока, который радостно улыбнулся происходящему.       Чонгук сглотнул, пытаясь справиться с нахлынувшими эмоциями. Его глаза скользили по толпе, осматривали каждое знакомое лицо, которое могло улыбаться благодаря его усилиям и жертвам его группы. Это было нечто большее, чем новое начало. Это была новая жизнь ***       Шло время… Дни сменялись неделями, а недели превращались в месяцы. Годы текли, словно медленный, но неумолимый поток, размывая очертания прошлого и прокладывая новые русла. В их движении не было спешки, но была сила — мягкая, неизбежная, та, что незаметно меняет всё вокруг. Время не останавливалось. Оно укрощало бурю, гасило острые углы, стирало границы между вчера и сегодня. Оно было ветром в высокой траве — невидимым, но ощутимым. Одни лица исчезали, уступая место другим, знакомые улицы наполнялись новыми голосами, воспоминания блекли, оставляя лишь лёгкий, едва уловимый след.       — Ты все сложил? — раздался голос Чимина со второго этажа.       — Почти, — крикнул Чонгук в ответ и вышел из дома, загружая в багажник машины заранее приготовленную еду.       Вскоре, следом за ним выбежал Чимин, закидывая на плечо сумку. Его волосы уже успела тронуть почтительная седина, выделяясь серостью на фоне ранее белоснежных волос. Когда он улыбнулся своему мужу, то в уголках его глаз пролегли мелкие морщинки, свидетельство неумолимого течения времени.       Закончив последние приготовления, около их дома остановилась машина, откуда сразу же выскочил Хосок, приветствуя друзей объятиями. Возраст совсем не приуменьшил его врожденную жизнерадостность и обаяние.       — Вы долго, — заметил Чонгук, захлопывая багажник своей машины.       — Юнги ворчал все утро из-за того, что пришлось подниматься в такую рань. Раньше я думал, что он вечно угрюмый, потому что молодой. Знаете, гормоны бушуют и всё такое, а оказалось, что у него это врожденное, — отмахнулся Хосок.       — Я все слышу, — сзади него раздался голос Юнги, который выбрался из машины следом.       — Тэджин, — радостно воскликнул Чимин, когда к ним вышел взрослый альфа. — С каждым днем ты становишься только красивее.       — Вас мне не переплюнуть, дядюшка, — парень быстро подошел к блондину, целуя его в щеку. — Где Тэхен? — глаза Тэджина сверкнули озорным сиянием.       — Он уже сидит в машине с Феликсом, — ответил Чимин и постучался в боковое стекло джипа, призывая парня выйти наружу. — Выходи, молодой человек, и поздоровайся со всеми.       — Папа, — с недовольным стоном из машины вывалился молодой альфа, сжимая в руках блокнот с рисунками и карандаш. Следом за ним Чимин вытащил из машины миниатюрного, восьмилетнего омегу, подхватывая его на руки. — Тэджин, — моментально просиял Тэхен, находя глазами друга. — Слышал, родители подарили тебе байк. Поздравляю.       — Действительно? — брови Чонгука моментально взлетели вверх.       — Я был против, — Хосок моментально сложил руки на груди, явно недовольный недавним подарком сыну.       — Это я уговорил его, — Юнги забросил руку мужу на плечи, успокаивающее целуя его в висок. — Он уже неделю на меня обижается из-за этого.       — Я бы тоже не разрешил, — Чимин моментально поддержал Хосока и бросил косой взгляд на Чонгука, явно давая понять, что в их семье подобное даже обсуждаться не будет. — Давайте уже лучше отправимся в дорогу. Намджун и Сокджин, наверное, уже заждались.       Все согласно закивали и быстро расселись по машинам, выдвигаясь в путь. Тёплый ветер несся навстречу, проникая в салон машины через открытые окна, путаясь в волосах, наполняя воздух ароматами лета — нагретого солнцем асфальта, цветущих полей, свежей листвы. Дорога тянулась лентой, плавно изгибаясь среди холмов, а за окном проносились размытые пятна деревьев, золотых от солнечного света. Музыка играла негромко, но достаточно, чтобы каждый мог напевать слова любимой песни. Голоса сливались с мелодией — лёгкие, беззаботные, пропитанные смехом. Феликс на заднем сиденье раскачивался в такт, смеялся, размахивая руками, пытаясь подпевать, и Чимин, повернув голову, с улыбкой поправил сползающую с плеч футболку. За рулём Чонгук ведёт машину уверенно, одной рукой держась за руль, а другой постукивая пальцами по панели в такт музыке. Чимин, чуть повернувшись, что-то рассказывает, а его голос наполнен теплом, той особенной интонацией, от которой в груди становится спокойно и легко. Они переглядываются, делятся короткими взглядами — в них всё: радость, любовь, сотни несказанных слов, которые и не нужны, потому что всё понятно и без них. Время будто замедляется. Этот миг — идеален. Без тревог, без спешки, без тяжести завтрашнего дня. Только дорога, ветер, музыка и те, кто рядом. И в этом простом мгновении — вся суть счастья.       События его молодости теперь казались Чимину старым, давно позабытым кошмаром и лишь изредка его сердце разрывалось от ностальгии о том, как он выпекал булочки с пожилыми омегами в общине Призрака или рассматривал удивительные произведения искусства, созданные Тэхеном в Тени. Мимолетная грусть наполняла его каждый раз, стоило вспомнить старого друга. Время безжалостно стирало из памяти Чимина его черты, так что ему приходилось отчаянно хвататься за обрывки воспоминаний, старательно пытаясь собрать полную картину его лица. Чимин помнил Тэхена дольше, чем знал. Иногда эта мысль его угнетала.       Голубые глаза стрельнули в зеркало заднего вида, концентрируясь на молодом альфе, старательно вырисовывающем что-то в блокноте. Названный в честь его старого друга альфа, не был биологическим сыном Чимина, а являлся результатом искусственного оплодотворения и был выношен суррогатным омегой, как, впрочем, и второй их ребенок. Иногда, наблюдая за тягой к творчеству своего старшего сына, Чимину нравилось тешить себя мыслью о том, что он является перерождением Тэхена.       — Подъезжаем к границе, — уведомил Чонгук когда спереди показалась стена, непоколебимая уже многие годы. — Каждый раз нервничаю.       — Не переживай, милый — Чимин положил свою руку, поверх руки мужа. — Я обо всем договорился. Это верные люди. Они будут держать язык за зубами.       Спустя несколько минут две машины остановились около стены и один из военных, перекинулся несколькими фразами с Чимином, своим главнокомандующим. Огромные, железные ворота распахнулись, а колеса завизжали по брусчатке, когда машины покинули пределы безопасной зоны. Чимин снова отвернулся лицом к окну, встречаясь глазами с хорошо знакомой поляной. На мгновение, сердце пропустило удар, когда перед глазами вспыхнула картинка молодого, окровавленного тела Чонгука, выскальзывающего из его рук. Воздуха в машине моментально стало катастрофически мало, а пальцы ощутили холод мертвенно бледной кожи его мужа.       — Все нормально? — голос Чонгука поблизости раздался, словно из-под воды, далекий и отстранённый.       Чимин моментально перевел на него взгляд, фокусируясь на знакомом лице, но зрение туманилось, словно его черты утратили четкую форму. Сзади слышались голоса детей, почему-то грубые, непонятные, раздающиеся, будто из другой реальности.       — Ты умер, — дрожащими губами произнес Чимин, обхватывая руками свое лицо, а в следующую секунду мир потерял свои очертания.       Сначала — ничто. Ни звуков, ни мыслей, ни ощущения тела. Только глухая, тягучая пустота, в которой время растворяется, перестаёт существовать. Неизвестно, как долго это длится — секунды или вечность, — но потом что-то меняется. Слабый толчок сознания, как камень, упавший в стоячую воду. Волны расходятся медленно: сначала лёгкая тяжесть в груди, затем слабое покалывание в пальцах. Звуки пробиваются через вязкую пелену — глухие, неразборчивые, как будто кто-то говорит издалека, из другого мира. Голоса. Тихие, обеспокоенные. Кто-то зовёт. Кто-то дышит рядом. Тело ощущается чужим — слишком тяжёлым, неподвижным, будто скованным оковами.       Попытка пошевелиться отзывается глухой болью в мышцах, словно их не использовали века. Веки дрожат, сопротивляются, но в конце концов поддаются. Яркий свет врезается в глаза, режет, обжигает. Белый потолок. Слепяще-белый, пустой. Резкий запах антисептика, смешанный с чем-то стерильным, безжизненным. Воздух сухой, тяжёлый. Шумы становятся чётче — писк медицинских аппаратов, приглушённые шаги, чей-то выдох, полный облегчения.       Но в этой ясности нет радости. Потому что вместе с пробуждением приходит осознание. Тёплый солнечный свет, мягкий смех, чьи-то руки, обнимающие с любовью, родные голоса, от которых внутри всё наполнялось светом, — всего этого больше нет. Этого никогда и не было. Только сон. Прекрасный, счастливый, такой реальный, что хочется закрыть глаза и попытаться вернуться обратно. Он снова в самом начале. Снова молодой. Снова в пограничном лагере около стены, которую ему удалось пересечь.       Но сна больше нет. Есть только этот холодный, чужой мир, который вдруг ощущается неправильным, пустым. Сердце сжимается, словно что-то дорогое и бесценное вырвали прямо из груди, оставив только зияющую пустоту. И становится страшно не от того, что этот мир настоящий, а от того, что тот, другой, был всего лишь иллюзией. Чимин моментально переводит взгляд на стоящего рядом доктора, который сразу начинает метаться между приборами, и напрягает голосовые связки, стараясь выдавить из себя нечто наподобие внятной речи. Только горло сухое и раненное, так что вместо слов оттуда вырывается непонятный скулёж. Боль пронзает каждую клеточку тела. Боль не физическая, а в десятки раз хуже, словно сердце норовит разорваться прямо у него в грудной клетке.       — Господин Пак, что с вами? — слева раздается холодный голос доктора, который замечает изменение сердечного ритма на панели приборов.       Чимин напрягает все свое существо, вкладывает и боль, чтобы выдавить короткое и хриплое: — Где Чонгук?       Голос звучит глухо, будто принадлежит кому-то другому. Комната кажется нереальной, приглушённой, словно мир ещё не до конца собрался из разрозненных обрывков сознания. Но вопрос — настоящий. И тишина, которая следует за ним, тоже. Врач смотрит странно. Сначала просто молчит, будто подбирает слова, будто боится, что сказанное разрушит что-то хрупкое. В воздухе застывает напряжение — густое, давящее, как перед грозой.       — Мне жаль, — пауза, слишком долгая, слишком страшная. — Вы единственный, кого нам удалось спасти.       Тишина       Она не наступает мгновенно — сначала слова врача будто застревают в воздухе, теряют смысл, превращаются в непонятный шум. Сердце пропускает удар, а затем больно сжимается, словно пытаясь защититься от того, что только что было сказано.       «Чонгук умер»       Слова падают в сознание, как тяжёлый камень в бездонную воду. Гулко, с холодной неизбежностью. Чимин пытается дышать, но воздух вдруг кажется вязким, густым, словно его недостаточно. В груди растёт тяжесть, расползается, заполняет всё внутри. В ушах шумит, но не от внешних звуков — это кровь гудит в висках, мешая думать. Глаза мечутся, цепляются за врача, за стены, за что угодно, только бы найти опору в этом внезапно рухнувшем мире. Но опоры нет. Всё зыбкое, ломкое, будто его самого вынули из реальности и оставили парить в пустоте.       Слова не выходят. Горло сжимает, губы дрожат, и вдруг кажется, что тело стало чужим, неподвижным, бесполезным. Руки лежат на простыне, но пальцы непроизвольно сжимаются, пытаясь ухватить хоть что-то. Но нечего хватать. Ничего нет. Где-то далеко раздаются слова врача, успокаивающие, объясняющие, но они не имеют смысла. Их невозможно услышать сквозь это гулкое, всепоглощающее, ледяное осознание:       Он снова оказался там, где начал.       Глаза смотрят в одну точку, но ничего не видят, дыхание сбивается, превращается в короткие, неровные вдохи. А потом веки дрожат. Губы едва заметно приоткрываются, но ни звука не вырывается наружу. Пальцы медленно сжимаются в простыню, белея от напряжения. Грудь сдавливает, словно кто-то сжал её невидимой рукой, не давая ни кричать, ни даже вздохнуть нормально. Первая слеза скатывается медленно. Горячая, обжигающая, оставляющая за собой тонкий влажный след. Затем вторая. Третья. Они катятся без остановки, пропитываясь болью, от которой внутри всё сжимается до болезненной тесноты. Плечи вздрагивают, но звуков нет. Только едва слышное, ломкое дыхание, почти беззвучные, рваные вдохи. Всё тело будто застывает, но при этом внутри рвётся на части.       Взгляд расплывается, но это уже не имеет значения. Всё перед ним и так потеряло смысл. ***       Дни проходят, но Чимин этого не замечает. Всё размытое, бесцветное, будто мир потерял очертания. Свет за окном меняется — то холодный утренний, то тусклый дневной, то густой, тёмно-синий ночной, — но для него это не имеет значения. Время расплывается, проваливается в пустоту, один день перетекает в другой, оставляя за собой лишь пустые часы.       Он не спит.       Закрывает глаза — и видит. Лицо, улыбку, движения, до боли знакомые. Почти слышит голос. Почти чувствует рядом тёплое дыхание. Но это иллюзия. Каждый раз, как только он дотягивается до сна, к горлу подступает страх. Потому что там, в темноте, слишком много призраков, слишком много теней, которые он не может удержать.       Чимин лежит с открытыми глазами, глядя в потолок. Дыхание ровное, но внутри пустота давит, сжимает грудь. Комната кажется слишком тихой, слишком стерильной. Ночью стены давят сильнее, и тишина звучит громче любых криков.       Однажды дверь открывается.       Врач входит бесшумно, в глазах — то самое выражение сочувствия, от которого внутри поднимается глухое раздражение. В его руках — что-то маленькое, незначительное.       — Вам нужно отдохнуть, — голос мягкий, слишком понимающий. — Это поможет.       На тумбочку рядом опускается оранжевый пузырек с белыми таблетками, где ровным, каллиграфическим почерком написано: снотворное. Чимин смотрит на пузырек, но не двигается. Он не знает, чего боится больше — снова провалиться в темноту или проснуться в мире, где Чонгука больше нет.       Врач уходит, а Чимин садиться на кровати, доставая из пузырька препарат. Таблетка лежит на его ладони — маленькая, белая, почти невесомая. Он смотрит на неё, но ничего не чувствует. Ни сомнений, ни тревоги. Только холодную, бесконечную усталость.       Врач сказал, что она поможет заснуть. Просто закрыть глаза и наконец провалиться в тьму, где нет глухой тишины, нет пустоты, нет боли. Но что, если одной недостаточно? Рука медленно тянется к упаковке. Щелчок крышки, приглушённый в тишине палаты. Одна таблетка скользит в ладонь, затем другая, третья. Он не считает — это не имеет значения. Они мелкие, безвкусные, легко глотаются одна за другой. Вода из стакана кажется ледяной, но Чимин её не чувствует. Просто отпивает, просто запивает. Просто делает то, что кажется единственным правильным.       Он не думает.       Пальцы автоматически отпускают стакан, и он мягко стукается о тумбочку. Внутри всё такое же пустое, тяжёлое, как и в те дни, что растянулись в бесконечную серую череду. Всё, что он делал — это дышал, моргал, существовал. Но разве можно назвать это жизнью?       Сердце бьётся ровно, но с каждым мгновением ритм становится тише. Голова чуть кружится, веки тяжелее. Мир вокруг будто начинает таять, терять очертания, превращаясь в мягкую, неразборчивую дымку. Он ложится. Медленно, осторожно, будто боится спугнуть это редкое чувство облегчения.       Закрывает глаза.       Тьма окутывает мягко, осторожно. Мысли путаются, становятся тягучими, вязкими, как смола. Где-то на границе сознания вспыхивает образ — тёплая улыбка, любимый голос, знакомые глаза, полные света. Они так близко, так реально, что кажется, стоит только сделать шаг…       И он делает. Позволяет себе утонуть в этой тьме.       Наконец-то.       Если вся его жизнь была проверкой на то, сколько боли он способен выдержать, то это стало финальной точкой. Больше Чимин не может…

У некоторых историй не бывает счастливого конца