Львиный зев

Привыкнуть к изменениям после ухода Голубы и Гордяны было нелегко. Хавриса теперь чувствовала полную ответственность за княжну и княжича, пусть с ними и оставались их нянюшки и слуги. Пётр, как признавался он сам, почувствовал облегчение после выдачи женщин замуж, пусть его и тревожили переживания Еруслана и Весты, потому он старался чаще навещать их. Княжич был рад частым приходам отца. Первое время казалось, что Еруслан спокоен, несмотря на уход матери, но вскоре он всё чаще и чаще стал спрашивать о ней. Заметив подступающую тоску мальчика, Хавриса предложила ему начеркать грамоту Голубе. Идея княгини княжичу очень понравилась, он с охотой взялся за начертания письма, которое затем отправили в дом Воина. Весте уход матери дался куда труднее. Она почти не выходила из своих покоев, стала молчалива и смурна, а служанки всё чаще жаловались на то, что девочка отказывается от еды. Няньки рассказывали, что Веста часто просыпается по ночам и просит позвать родную мать. Пётр старался приходить к дочери, даже стал чаще брать её на конные прогулки, но княжну это мало веселило, из-за чего она даже стала отвергать предложения отца прокатиться с ним. На занятия Хаврисы Веста ходила, но стала очень рассеянной и уже не предлагала свою помощь. С самой княгиней она почти не общалась, предпочитая больше молчать и тихо сидеть, выполняя задание. Потому никто не удивился, когда несколько седмиц спустя княжна слегла в постель. Хавриса, навещавшая её, безрадостно заключила: — «Тоска». Но несмотря на все метания Голубы, которая обещала часто приезжать, Гордяне это сделать было гораздо проще. Терем Первослава, переданный ему ещё Павлом, находился в черте града, а земли семьи Воина находились в полдня пути. Потому Хаврису вскоре ждало неприятное известие о том, что супруга Первослава желает служить при дворе. Получив грамоту с просьбой взять Гордяну на службу, княгиню всю перекосило. Быстрого ответа она давать не собиралась, потому решила посоветоваться со своим супругом. Пётр удивился столь быстрым попыткам Гордяны вернуться ко двору. Хавриса знала, что от Гордяны будет мало толку при дворе, да и тёплых чувств их не связывало, потому она решительно не хотела брать её на службу. Немного обдумав, Пётр предложил повременить с ответной грамотой, если же к нему лично обратится Первослав, то тогда уже можно будет начеркать ответ. Но Первослав с Петром о просьбе супруги так и не говорил. Спустя ещё седмицу Веста стала приходить в себя: жар спал, она стала больше есть и меньше спать – но была всё так же безгласна и бездеятельна. Она лишь иногда ходила к Цыпоньке поиграть, а в остальное время сидела в своих покоях то у окошка, глядя на улицу, то бесцельно что-то шкрябала на бересте. Няньки и служанки вились вокруг неё, но им не удавалось развеселить маленькую княжну. Они ежедневно ходили к княгине и причитала о своей княжне, что немало досаждало занятой Хаврисе. Убедившись, что Веста полностью выздоровела, Хавриса стала приказывать приводить её на занятия. Как только не пыталась расшевелить Хавриса Весту: и предлагала ей разные задания, и брала с собой выполнять княжеские дела, и выводила на воздух, и даже предлагала попросить Петра поучить её обращаться с мечом – безуспешно. Веста оставалась всё так же безучастна. Даже нечуткий Еруслан не мог больше не замечать изменившееся поведение сестры. Он стал предлагать пойти погулять или поиграть, но потом жаловался Хаврисе, что Веста постоянно молчит и даже больше не вздыхает, когда Еруслан просит её изобразить деву в беде. «Сестрица всегда была такой умницей, даже иногда сердила меня своим радением… Но мне не нравится, как она ведёт себя сейчас, пусть уж лучше сердит меня дальше», — однажды озабочено признался княжич. Только к середине лета стало заметно, что Веста стала отходить от ухода матери. Еруслан всё так же настойчиво продолжал утягивать сестру на прогулки. Неудивительно, что долгое время вместе помогло им сблизиться. Хавриса стала замечать, как Еруслан и Веста вместе гуляют и разговаривают. Живой и весёлый по натуре княжич смог своей жизнерадостностью заразить и сестру. Веста чаще стала улыбаться. Кажется, что до ухода Голубы и Гордяны они не были столь близки, а сейчас казалось, будто с каждым днём они становились всё более и более сплочёнными. И всё же княгиню тревожило, что княжна так и не открылась ей. Даже с князем, своим отцом, она вела себя более скованно и тихо, чем раньше. Петра изменившееся отношение дочери беспокоило невероятно сильно. Он упорно продолжал звать её на прогулки, а когда она отказывала — расстраивался. Затем он пытался вернуть её расположение подарками и угощениями, но это тоже мало чем помогло. Так пролетело тёплое летечко. В тереме снова все обеспокоились сбором урожая и подготовкой к зиме. И среди всей этой суеты княгине вновь неожиданно приходит письмо от Гордяны всё с той же неизменной просьбой взять её на службу. «Подгадала же времечко!» — шипела себе под нос Хавриса, читая грамоту и вспоминая, как Гордяна много лет подряд видела осеннюю суету. В тот же вечер рассказала Петру о письме и спросила, не говорил ли с ним Первослав. Получив отрицательный ответ, Хавриса стала мысли гонять, размышляя. Брать на службу Гордяну ей жуть как не хотелось, но и отказывать причин, кроме личной неприязни, не было. При дворе и так служило достаточно жён бояр и дружинников. В конце концов Хавриса рассудила, что вряд ли Гордяна долго продержится при дворе. Уже как три луны Гордяна супруга Первослава, а значит наверняка она уже понесла от него, стало быть к следующей весне разродится, и вся будет в заботах о ребёнке, а там Хавриса милостиво отлучит её от службы при дворе, разрешив заниматься дитём. Об этом своём решении она и рассказала Петру, а затем изложила в грамоте к Гордяне. Так Горяна и вернулась в терем. Как оказалось, Первослав не ведал о её грамотах к княгине, потому был очень удивлён, когда узнал, что Гордяну призвала на службу Хавриса. Благо он осознавал какая это великая честь для их семьи, потому не особо противился. Как женщина по рождению благородная, Гордяна присоединилась к свите княгини, сделавшись помощницей более старшей боярыни, уже умудрённой опытом. Пока в тереме не было дел, Гордяна следила за собственным хозяйством в дому мужа, но как только появлялась работа, за Гордяной посылали, и она жила при дворе. Волей-неволей, но она начала видеться с Вестой. Хаврисе хотелось бы предотвратить это, но принимая Гордяну на службу, она понимала, что их встречи неизбежны. Больше всего Хаврису злило то, как повеселела Веста после появления Гордяны при дворе. Ей самой не нравились эти ужасные и самотные чувства, но ничего поделать с собой она не могла. Хавриса всё ещё надеялась, что Веста откроется ей, и готова была добиваться этого сколько потребуется. Единственной отдушиной у Хаврисы стало маленькое открытие, которое она сделала почти сразу после прибытия Гордяны на службу при дворе. Старая боярыня учила её уму разуму, как правильно следить и управлять челядью, будто бы раньше подопечная этим не занималась. Пусть Гордяна и носила роскошные платья в пол, закрывающие всё тело, от цепкого взгляда княгини не укрылись большие синяки на запястьях женщины, которые та усердно прятала. Да и сложно было не заметить, как время от времени Гордяна поглаживала левое плечо, явно бережа его. Сложно Хаврисе было сдержать ехидные чувства, хотя в глубине души она по-женски и жалела Гордяну. Но только вот теперь это была не её забота.

***

Пробежали осень и зима. Веста и Еруслан росли всё такими же дружными. Пётр и Хавриса княжили, занимаясь воспитанием наследников. Весной следующего года у Первослава и Воина родились сыновья. Воин сына нарёк Златодан, а Первослав назвал своего сына так же на местный манер Даниславом. Спустя несколько лун пришли Воин с Первославом ко двору сыновей представлять. Златодан в отца пошёл: родился большим и крепким. Видно было, что Голубе такого богатыря выносить было тяжело, но справилась и стала в себя приходить. Даже в малом возрасте можно было заметить, как сын на отца лицом был похож. Мать-боярыня, матушка Воина, только и ахала, что в младенчестве сын был точно таким же. Только вот волосы у ребёнка были светлые, материнские. Данислав уродился тоже хорошеньким: с большими медовыми глазами и чёрными волосами. Невозможно было не отметить, как изменился Первослав. Пусть он и был всё также молчалив, улыбаться он стал в разы чаще и с радостью брал сына на руки. Гордяна вела себя тихо, почти не говорила, будто бы переняв манеры мужа. Встретившись с женщинами, Хавриса расспрашивала их, как им живётся. Голуба выглядела усталой, но счастливой. Она рассказывала о жизни в доме Воина, как к ней хорошо относятся и как любит муж. Воин и вправду постоянно был с ней рядом, не в силах насмотреться на недавно разрешившуюся от бремени супругу. Видеть Еруслана Голуба была ещё более рада. Она постоянно извинялась, что не могла навестить его раньше, как радовалась каждой его грамоте. Княжичу даже разрешили подержать маленького Златодана, приходившемуся ему единоутробным братом. Слушая Голубу, Хавриса радовалась, ведь у той теперь была целая счастливая семья, которую она заслуживает. Гордяна же была менее разговорчива. Женщина служила при дворе, потому Хавриса имела некоторые домыслы о том, как ей живётся в доме Первослава. За две луны до рождения Данислава Хавриса отпустила Гордяну со службы и уже не призывала, решив, что беременной женщине нечего зря суетиться и напрягаться. Зная Гордяну, Хавриса была уверена, что в родном дому при желании шороху она тоже могла навести. Правда что-то подсказывало ей, что этого она не делала. Гордяна выглядела уныло и устало. На сына она смотрела без тепла и восторга, который можно было заметить во взгляде Голубы. От вида Гордяны в её новой семье что-то внутри Хаврисы заныло, от чего стало горько и печально.

***

Время неумолимо бежало вперёд. Вот Еруслану и Весте уже исполнилось девять лет. Еруслан рос красивым и непоседливым мальчиком. Уже сейчас боярские, да и дворовые девочки засматривались на него, собираясь в стайки и шепчась, поглядывая на княжеского сына. И даже не в его высоком роде дело. Еруслану передалась мужественная красота отца, смешавшаяся с чистой красотой матери, из-за чего уже сейчас девочки смотрели на него, вздыхая. Все в тереме были уверены, что в будущем будет множество девушек, желающих стать его супругой. Он часто шкодил, за что частенько получал от старших, а затем и от отца. К облегчению Хаврисы, со временем к знаниям и наукам у него появился интерес, который он утолял, постоянно задавая вопросы и читая книги. На седьмой год подарили Еруслану Пётр с Хаврисой породистого гончего пса, с которым теперь Еруслан часто играл, дрессируя. К восьми годам он уже без проблем умел сидеть в седле и управлять лошадью, хотя выезжать на самостоятельные прогулки ему до сих пор не разрешали. Когда деревянный меч стал княжичу уже не по руке, даровали ему его первый настоящий клинок. Стал Еруслана тренировать не только Пётр, но и верные князю дружинники, в числе которых были Воин и Первослав. Веста росла невероятной красавицей. Она напоминала небольшой бутончик яблони по весне, который ещё не успел распуститься во всей своей красе. Через несколько лет она расцветёт и станет так прекрасна, что от женихов не будет отбоя. Красота Весты была необычная и даже немного чудна, принимая во внимания их семью. Многое во внешнем виде ей передалось от матери, а отцовские черты предавали шарма. Только вот глаза светло-серые, не связывающие её ни с одним из кровных родителей, выделялись на её миленьком лице, смотря будто бы прямо внутрь души. Все вокруг продолжали называть Весту Солнечной Княжной, ведь она всё так же любила улыбаться и смеяться. Они часто бедокурили с братом, попадая в неприятности, а затем заступаясь друг за друга, неся бремя наказания вместе. Еруслан стал брать Весту на свои тренировки, они вместе катались на его коне. Бурьян, гончий пёс, подаренный Хаврисой и Петром Еруслану, считался братом и сестрой общим. Веста была всё так же разумна и умна, она с каждым годом всё больше и больше помогала княгине с княжескими делами. Пётр всё так же души не чаял в своих детях. С Ерусланом они проводили много времени вместе, ведь сына нужно было не только на коне учить ездить да мечом махать, но и к управлению княжескими землями приобщать. Теперь почти в каждую поездку брал князь сына с собой, чтобы тот слушал, смотрел да учился у людей мудрых, как дела нужно решать. К Весте же у Петра было своё, более трепетное отношение. Берёг он её, ласково относился и гостинцы дарил. Словом, была Веста его тайной слабостью. Хавриса к наследникам относилась всё с той же наставнической строгостью и справедливостью, не забывая при этом о материнской нежности и заботе. Стал Еруслан называть Хаврису смело «Матушкой», а вот Веста так и не смогла измениться, пусть и привыкла, потому продолжала говорить «Княгиня Хавриса». Уже реже они занимались втроём, как никак стали княжича с княжной учить разным вещам, зато чаще стали встречаться за одним столом. На восьмой год жизни Весты стала Хавриса обучать её магическим премудростям. Когда поведала княгиня супругу, что собирается заняться магическим обучением княжны, долго вздыхал князь. Прошло столько времени, что Пётр уже забыл думать о том, что его дочь не простая девочка, но что поделать. Дал добро. Пришлось вспоминать Хаврисе чему и как учили её. Так давно это было, что даже не верилось, что теперь и на её долю выпало кого-то обучать. Поначалу стала Хавриса Весту думам и сосредоточенности учить. Могли они сидеть подолгу в одном положении, пока княжна выть не начнёт. Затем стали проводить свои учения на улице, где уже удавалось проводить более живые тренировки. Например, пошлёт Хавриса служанку делам каким заняться: постель сменить или весточку отнести – а сама у Весты вопрошает, где служанка находится и чем занимается. Не понимала Веста, для чего Хавриса на неё так наседает, потому пришлось княгине ей всё рассказать. По первой не поверила Веста. Побежала к отцу и стала у него выпытывать, что за дела и почему её магии учат, ведь простая она. С тяжёлым сердцем рассказал ей Пётр то же самое, что и Хавриса. И замкнулась девочка в себе. Не замечала она до сих пор, что отличается от других, считала, что и другие могут видеть там, куда не достаёт взгляд. И всё же делать нечего. Пришлось учиться магии под руководством княгини. Пусть и тяжело далось Весте принятие своего дара, она все учения выдерживала с гордо поднятой головой: и долгие сидения неподвижно, и плетение разных оберегов, и заглядывание в далёкие дали, и всё, всё, всё… Спустя год стала Веста гораздо чувствительнее к магии, потому теперь Хаврисе предстояло учить её разным заклинаниям. Но перед тем хотелось ей ещё одно важное знание передать своей ученице.

***

Встала в тот день Веста рано. Принесли ей свежей колодезной воды, она умылась и стала наряжаться к грядущему дню, когда в покои к ней неожиданно нагрянули. Княжна не успела ещё сменить ночную рубаху, как вдруг в покои входит княгиня. — Утро доброе… Ты сегодня так рано проснулась и это похвально, но не утруждай себя сегодня делами – этой ночью мы наведаемся в лес.