подкроватные феи, плетущие венки из солнечных ромашек

Часть 5

Мы будем собирать звёзды в карманы, Наблюдая, как гаснет мир.

Хонджун уходит на рассвете, когда на кухне о керамическую кружку с грибами гремит ложка, размешивающая сахарозаменитель. С других комнат разносится лишь размеренное сопение, слышное через разномастные двери, и стук сломанных часов. — Как всегда не спишь, — Хонджун заходит на кухню, собирая волосы в небольшой хвост на затылке. На плече болтается полупустой рюкзак, в кармане которого друг о друга бьются несколько монет по пятьсот вон. — Как всегда уходишь, никого не предупредив, — хмыкает Сынмин и отпивает горячий кофе. — Но это хорошо; это даже отлично. Проваливай поскорее, пока Крис вновь не решил приютить тебя. Сам же не выдержишь. — Я тебе не какая-нибудь шавка с подворотни, чтобы подбирать, — Хонджун подходит вплотную, тычет пальцем в солнечное сплетение и зло скалится. Вкупе с увеличенными зрачками смотрится достаточно пугающе. — Выбирай выражения, Ким, я и органам тебя сдать могу. — Кажется, ты забыл, где находишься, — в проходе появляется сонный силуэт, обвешанный одеялом в ромашку. В доме слишком громко скрипят половицы, слишком громко гудит электричество на потолке и слишком громко слышатся голоса в абсолютной тишине. Хонджун щёлкает челюстью — точно лезвия механической точилки для карандашей — хрустит суставами и медленно выходит из дома, крутя на пальце связку с десятком каких-то ключей. Бан Чан залезает на табуретку, подтягивая ноги к грудной клетке, из которой разносится стук обострившегося сердца. Руки немного дрожат, когда держат чашку с лавандовым чаем, поэтому Сынмин садится рядом и пристально наблюдает, чтобы цветной фарфор не разлетелся на осколки, столкнувшись с ковром. — Нужно идти сегодня, оттягивать уже некуда, сам знаешь — завтра апрель. — Разбуди всех, я пока соберу вещи, — Чан ставит пустую кружку в раковину и заботливо ворошит спутанные волосы Сынмина. — И напомни Джисону про таблетки, иначе он всё разрушит. Опять. Итоговые сборы получаются довольно шумными и раздражительными. Голоса сливаются воедино, превращаются в кашу и разносят размякшие мозги. Джисону хочется выть или лезть на стену или кусать локти и расцарапывать ладони вкровь, а может всё и сразу. Первым это замечает Хёнджин, который бросает беспокойный взгляд и подходит ближе, укладывая руки на напряжённые плечи. — Всё в порядке? — Хёнджин поглаживает Джисона по лопаткам и смотрит прямо в испуганные глаза. — Было лучше, когда ты не касался меня своими грёбанными лапами, — Джисон пытается стряхнуть чужие руки, но, кажется, делает только хуже, потому что в кости сильнее впиваются пальцы Хёнджина. — Прекрати строить из себя добродетеля, блять. Я тебе не маленький ребёнок. — Кто закинул термос в машинку, и почему в нём лежат капсулы? — Минхо в отвращении хмурит брови и выбрасывает содержимое в железный барабан. — Опять не выпил таблетки? — Хёнджин самодовольно скалится, когда видит на лице Джисона замешательство. — Чан, мы сейчас. Комната Хёнджина довольно уютная — так сказал бы Джисон: разбросанные носки по полу, заправленная кровать, воткнутые в розетки зарядки без подключенных устройств, и абсолютное отсутствие земельного запаха, потому что все растения в руках Хвана умирали за несколько часов. Хёнджин толкает Джисона ближе к стене, стягивает с плеч полупустой рюкзак и достаёт шуршащий блистер. Слышится треск. Синяк останется. — Свали нахуй, Хван. Скула ноет, горит, но Хёнджин не обращает внимания и всем телом прижимает вырывающегося Джисона к стене. — Я тебя предупреждал ещё в прошлый раз, но ты опять слушаешь только себя, кретин, — челюсть Джисона механически щёлкает под пальцами Хёнджина, и таблетки мерзко начинают скрести глотку. — Только попробуй выплюнуть, я тебе их пальцами в желудок запихаю. Через несколько минут Хан больше не пытается вырваться; скатывается вниз по стене и оседает на холодный пол. Хёнджин, тяжело дыша, садится рядом и поглаживает Джисона по волосам. Когда они выходят из комнаты все по какой-то причине всё ещё не собрались. — Сынмин, у тебя порвался шнурок, — Чан садится на пол у ног парня и самостоятельно перешнуровывает чужой правый ботинок. — Чонин, прекрати допивать пиво за Феликсом, возьми целое с нижней полки. Хёнджин, ты взял мясо? — Да, пап, — Хёнджин громко хохочет и выбегает из дома, закинув на плечо рюкзак, и утягивая за собой Джисона. — Выходим, я арендовал палатку на сутки, но всё ещё надеюсь вернуться в дом до рассвета, — Бан Чан выходит последним: закрывает дверь на ключ, дёргает ручку несколько раз и уже снаружи осматривает окна. Кивает. — Всё в порядке. Дорога покрыта мутными лужами — вчера весь день шёл дождь: Хёнджин и Феликс, ходившие в магазин, завалились на порог с кедами, хлюпающими от воды, синими джинсами, некогда бывшими голубыми, и прилипшими к телам олимпийкам, накинутым на колючие вязаные свитеры. По небу растекается молочная пелена, почти не имеющая сходства с облаками, через которую пробивается ещё прохладное солнце. Но щёки всё равно полыхают: то ли от яркой звезды, то ли от невесомого прикосновения чужих обветренных губ с запахом клубничной карамели по скидке. По-кошачьи зажмуренные глаза радостно смотрят на вытянутое лицо Джисона, ожидая хоть какой-то реакции, кроме горящих кончиков ушей. Кажется, во рту образовалась пустыня, потому что слова не складываются в единое предложение — губы слиплись, а единственные звуки, вырывающиеся изо рта, схожи с пьяными бреднями. Поэтому Джисон сильнее кутается в выцветшую джинсовую куртку с нашивками дораэмона, куроми и винни пуха, стащенными у Чанбина из прикроватной тумбочки, обклеенной переводными татуировками из дешёвых жвачек, и, на своё удивление, хватает руку Минхо, переплетая пальцы. Сердце вот-вот пробьёт грудную клетку, оставив сломанные рёбра и обгоревшие лёгкие. Джисон кладёт ладони в карман растянутой толстовки, пахнущей кристальной свежестью — так написано на порошке со странной стиральной машинкой с глазами и улыбкой до ушей, если это не звучит слишком оскорбительно, ведь их у неё нет — аромапалочками с диковиной малиной и свежим молочным шоколадом, который Минхо каждый раз закидывает в карманы. Пальцы горят от прикосновений. Рядом маячат минивэны, маршрутки, дома на колёсах — приближение весны особо чувствуется у гор, к подножию которых так стремятся крохотные люди — некое подобие муравьёв для вселенной. Вот бы было сумбурное пособие по тому, как перестать думать о своей значимости в мире, хранящемся в ладонях, но это слишком просто, поэтому приходится каждый день выковыривать из подсознания надоедливые мысли. Под ногами путаются цветные кроссовки Феликса, некогда бывшие белыми. Звон от их набитых рюкзаков разносится по всему пустынному проулку — когда-то, лет десять назад, в нём играли дети — Бан Чан, например. Джисон помнит, как однажды Минхо сломал здесь ногу, споткнувшись о чей-то ржавый велосипед; Чонин рыдал громче всех, размазывал по щекам солёные слёзы, а потом случайно упал в лужу, растеряв карамельки из карманов. Помнит, как Феликсовы колени превратились в мясо, когда скейтборд Сынмина вылетел из-под ног и скрылся в высокой траве в канаве; на лице Сынмина, к слову, ещё не появился тот уродливый шрам. Здесь Хёнджин впервые подрался с каким-то высоким мальчиком, которому понравилась та же девочка, катавшаяся на железной горке, покрытой наклейками из конфет и жвачек; а позже — во второй раз, когда кто-то узнал, что ему нравятся парни. Помнит, как во время уроков Чанбин курил за этими гаражами, пряча пачку дешёвых сигарет в одну из труб на самом верху игровой площадки. Джисон помнит всё это, хотя даже не присутствовал там. В то время он даже не знал их. Феликс очаровательно улыбается, трёт сияющие веснушки и бежит вперёд. На его светлую макушку надета потёртая кепка, которую когда-то носил Минхо — об этом говорят серые потёртости и выведенное «Минхо Ли» на вытащенном язычке. От Феликса в стороны разлетаются ранние мошки, в лужах плещется грязная вода, как только он наступает на комки оставшегося снега. Джисон сжимает чужую ладонь в кармане толстовки и, вырывая пальцы из тепла, убегает вслед за Феликсом. — Неплохая погода, — заговорщически шепчет Джисон и подмигивает левым глазом. — Я надеюсь, ты взял с собой..? — Обижаешь, — Феликс сверкает косой улыбкой и подпрыгивает на месте, вызывая в рюкзаке громкий звон. Что-то глухо стукается друг о друга. Они подходят к нужной палатке спустя двадцать три минуты, в которые Джисон успел три раза упасть на асфальт — дважды из-за таблеток, Чонин потерялся в толпе школьников, а Минхо отдал бутерброды с ветчиной и сыром бродячим котам, увязавшимся за ними. Палатка, которую язык не повернётся назвать «палаткой», вполне может сойти за дом; ну, если не за дом, то за квартиру-студию где-нибудь на окраине провинциального городка точно. Чанбин включает гриль и раскладывает на поверхность маринованное мясо, предусмотрительно сложенное в чашки. Чонин морщится, долго тянет «иииу» и сбегает в угол к Феликсу, достающему из рюкзака настольные игры. Джисон подбегает следом. — Такой вот у вас заговор, да? — Хёнджин садится рядом с Феликсом и укладывает голову на его плечо. Незаметно целует за ухом. — Нет, — Феликс покрывается красными пятнами, морщит нос, но непоколебимо продолжает копошиться в потайном кармане рюкзака. Радостно скалится и достаёт небольшую матовую коробочку. — Вот наш заговор. На ладони лежит запакованная колода карт таро: коробка покрыта чёрной краской и золотым рисунком луны. Наверняка рубашка карт выглядит так же. Феликс осматривается по сторонам и, не дожидаясь ответа от друзей, закидывает секрет обратно. — Если Чан или Минхо узнают — нам крышка, — Джисон валялся на полу в виде звезды, размахивая руками, и неразборчиво бормотал. Он уже успел стащить нарезанную морковь со стола, поэтому его щёки стали заметно больше. Вся еда была готова через час. За это время Джисон стащил со стола пять кусков свинины — три для Хёнджина, в благодарность за сегодня — и целый помидор, который засунул в капюшон толстовки Чонина. Чанбин успел больно ударить по костяшкам, но это того стоило. Определённо. Они играют в настольные игры: громко кричат при проигрышах, ссорятся из-за потерянных акций в монополии и примирительно скрепляются мизинцами, когда играют за одну и ту же команду. Самый азартный — Феликс — вопит громче всех: выигрыш, проигрыш — не совсем важно; важна само присутствие хоть какой-то реакции. И он жуть, как обижается, когда не получает того же в ответ, поэтому все кричат, радостно машут руками, а затем громко смеются от абсурдности. Джисон мельком смотрит на Минхо: сталкивается взглядами, лениво улыбается и сцепляет ладони, поддерживая проигравшего. Ближе к ночи они выходят за рамки — вытаскивают стол и складные стулья на улицу, разжигают костёр и садятся в круг. Они собираются одеяльным коконом, сидя под небом, укрытым звёздами и луной. Костёр бликует на золотых щеках, в зрачках отражаются языки пламени, готовые залезть в глазницы. Извечно молчаливый Сынмин тихо напевает мелодию об одиноком полумесяце, обретшем дом. Теперь вокруг них что-то летает: что-то невесомое, тёплое, схожее на только что стиранное пуховое одеяло; похожее на счастье, сказку, заблудшее детство. Джисон ложится на колени Бан Чана, чувствует фантомный запах кислой малины и засыпает под сладкий, как мёд, голос Сынмина, и шёпот Феликса с Хёнджином.

- : (🎴): -

Яркий свет слепит только что открытые глаза. Тело затекло всё время находиться в одном и том же положении — сколько же он тут просидел. Летний ветер вплетается в волосы, а яркая футболка с дораэмоном надувается, как цветной воздушный шар. Глаза ещё не привыкли к солнечному свету, поэтому выцветшая фотография с тринадцатью головами продолжает плыть. На фотокарточке, покрытой пылью и крепким кофе, стоят дети: у одного в руках воздушный змей, у другого — булочка с красной фасолью и водный пистолет с малиновым соком, вместо воды. Им всем здесь не больше пятнадцати. Они, радостные и смешные, стоят возле старой детской площадки — наверняка сейчас её уже определили под снос — и держат весь огромный мир в своих крошечных ладонях. Но теперь руки дрожат. Хан Джисон смотрит в дверной проём и сталкивается с тёплыми глазами, источающими необходимое солнце. Трясёт головой, пытаясь понять — не наваждение ли. Но силуэт никуда не пропадает. — Ты опять за старое? Договорились же больше не вспоминать, — цокает парень и забирает из дрожащих рук полароид. — Прошло столько лет, Джисон. — Он так и не звонил с того времени, — в глазах опять появляются непрошенные слёзы. — Они все не звонили, — Минхо садится рядом и укладывает голову на чужое плечо. — Постарайся больше не думать об этом, пожалуйста. Ты выпил таблетки? — Прости. Минхо вздыхает и трёт слезящиеся глаза: вспоминать о чём-то ушедшем всегда больно. Но сейчас сердце скрипит ещё сильнее, потому что воспоминания эти приходится делить надвое. Минхо достаёт блистерную упаковку из пачки, лежащей на прикроватной тумбе, и протягивает капсулу Джисону. — Он обещал написать, — шепчет Джисон и переплетает пальцы с Минхо. — Прошло семь лет, Джисон. Мы уже не дети. Бан Чан, бывший их магией, и таскающий детей каждый день к себе домой, пропал, как только ему стукнуло семнадцать. Нацарапал лишь на каком-то газетном обрывке, что скоро всем напишет. Школа закончилась: Феликс переехал с родителями в столицу, Чанбин и Чонин ушли в местный колледж, а про остальных ничего и не слышно. Никто не написал. Джисон продолжал общаться только с Минхо, потому что после ухода Бан Чана их всех знатно так потрепало. Дом, когда-то бывший их магией и убежищем от всего мира, выставили на аукцион. Родители Бан Чана и правда уехали. И вот, теперь Джисон сидит в крошечной однокомнатной квартирке на окраине Парижа, которую они с Минхо снимают у миловидной старушки, живущей этажом ниже, с пятью котами. — Опять представлял, как бы всё сложилось, если бы он не ушёл? — Минхо невесомо прикасается губами к щеке, вызывая лёгкий румянец, покрывающий уши Джисона. — Кажется, там мы были счастливы, — Джисон мигом замолкает, понимая, что сказал лишнее. — Прости, я не это имел в виду. Ты прекрасный, всё прекрасно, но… — Я понимаю, о каком счастье ты говоришь, — Минхо громко смеётся, ощущая, как в груди растекается тепло. Джисон слишком им дорожит. — Расскажешь? Он впервые просит об этом: обычно просто кивает головой и зовёт ужинать. Но теперь Джисон и правда краснеет, щёки начинают гореть, потому что Минхо спрашивает не просто из вежливости — ему правда интересно. И Джисон рассказывает: о небольшом доме с чердаком, о возвращении Чана каждую весну, о тёплых посиделках в марте в горах, о счастливой истории ушедших навсегда, и ещё о сотне летних воспоминания, которые бы обязательно у них были. Они так и засыпают: с переплетёнными конечностями, сидя на прохладном паркете, слушая летние рассказы Джисона. Просыпаются ближе к обеду следующего дня от тёплых лучей июльского солнца, пробивающихся через окно. На крошечном балконе поют птицы, сидя у веток метельчатой гортензии в вазе-сердце. Джисон крепче обнимает Минхо и целует в лоб, вызывая лёгкую ухмылку и сияние по-кошачьи зажмуренных глаз. — Такой красивый, — Джисон улыбается, в груди щёлкает невесомое сердце. — Хочу сегодня прогуляться. Помнишь, когда мы были детьми, Хёнджин показывал картинки из журнала. Давай сходим туда. — Конечно. Минхо, одетый в огромную синюю толстовку и широкие джинсы цвета лазурного неба, выглядит, как кот; как что-то совершенно домашнее, схожее с мягкой кроватью. Джисон рассказывает ему интересные факты о площади звезды, вычитанные в интернете или услышанные когда-то в прошлом от друзей. Бежит по улице вприпрыжку, запинается о свои же кеды, но продолжает тянуть Минхо всё ближе к сердцу Парижа. Продолжает влюблять в себя ещё больше. Минхо тает, как пломбир на ярком солнце, как умирающий от рака ребёнок, как что-то, что совсем скоро станет неосязаемым. Но он влюбляется всем сердцем, и от этого становится больно. Хан Джисон даже не представляет, что творит своей детской инфантильностью и любовью к миру. — Джисон, — Минхо сжимает руку парня, замедляя шаг. — Джисон, подожди. Пара карих глаз припечатывает Минхо к асфальту, и он не выдерживает — быстро прижимается губами к чужим губам, тут же отскакивая на несколько шагов назад. — Ты… Ты чего? — Я, кажется, правда люблю тебя. Ты мне нравишься, но я люблю тебя сильнее, чем думал до этого. Хан Джисон, чёрт возьми, что ты творишь с моим сердцем? Ты же понимаешь, что я не смогу без тебя? — Что? — Джисон глупо хлопает ресницами, хмыкает, растягивает губы в улыбке и утягивает Минхо в объятия. — Почему ты говоришь это? Я никуда не собираюсь уходить. Я привязался к тебе быстрее. Они стоят в центре Парижа, утопая в успокаивающих и лечащих объятиях друг друга. Теперь все мысли не раскидываются на несколько миль вперёд, а сердце перестаёт больно ныть под рёбрами. Они прекрасно понимают, что это ненадолго, но не позволяют минутам спокойствия незаметно умелькнуть. Над головами громко кричат птицы, июльское солнце напекает макушки, а прохожие нерасторопно прогуливаются по площади.

- : (🎴): -

Тёплый свет подъезда включается, стоит только открыть входную дверь металлическим ключом. Минхо проверяет почтовый ящик, а Джисон бежит в тёплую квартиру, перескакивая через ступени. Коврик у двери впитывает пыль с кроссовок, а свет в ванной загорается, когда Джисон идёт мыть руки. Из приоткрытого в спальне окна доносится шум вечернего города: резкие разговоры людей, шум машинных колёс и звенящая тишина, преобладающая в большем количестве времени. Минхо проходит на кухню, ставит чайник на подставку и берёт со стола две тарелки с пастой, чтобы разогреть в микроволновке. Дешёвый фарфор разлетается по полу, оставляя сливочный соус на паркете. — Что-то случилось? — напуганный Джисон забегает в комнату. Одна штанина болтается в воздухе, и, несомненно, это бы вызвало гигантскую дозу умиления у Минхо, если бы не разукрашенный конверт, лежащий в углу стола. — Я сейчас скажу полный бред, но, кажется, Чан вернулся, — и вместо продолжения он протягивает дрожащими пальцами бумагу.

«Лучше позже, чем никогда.

Привет, детишки. Встретимся у дома через неделю. Мне многое нужно рассказать.

p.s. останетесь без поцелуйчиков, предатели. какого чёрта свалили в другую страну»

Из конверта также вылетают два билета на самолёт и фотография дома, будто сделанная пару минут назад, потому что всё ещё тёплая. Ноги подкашиваются, и Джисон падает на пол. Тут же находит объятия Минхо. И все больные сердца, находящиеся в сотнях километров или шести футах друг от друга, обретают покой.