подкроватные феи, плетущие венки из солнечных ромашек

Часть 4

Не переживай, мы сто раз делили на ноль. В правой руке держали вилки, в левой — ножи, Наперегонки бежали на последние этажи. Дайте танк (!) — Спам

В голове что-то копошится. Кто-то перерывает сны Джисона, разрисовывает своими красками, сворачивая всю выдуманную картину в бумажный кораблик, плывущий по крохотному ручейку на каёмке фарфорового блюдца. От Феликса всегда пахнет сахарной ватой, детскими мечтами и, кто бы мог поспорить, грозой — озоном, остающимся после неё. Феликс не бывает тихим, потому все гостинцы, привезённые Бан Чаном в прошлые разы — в некоторые из них Джисон знать не знал об этом доме; в некоторые из них этого дома ещё не было — летят на дощатый пол: пара бисерных браслетов проваливаются в щели, исчезают в пространстве, глиняный чайничек разбивается вдребезги, выплёвывая звенящие сухофрукты и ягоды. Джисон распахивает глаза, когда ощущает чужой прилипший взгляд карих радужек. — Я почувствовал, что это ты, — хрипит Джисон, переворачиваясь на бок, ближе к стене. — Запахло магией? — Феликс обворожительно улыбается, радостно растягивает губы в оскале и кутает Джисона в свои объятия. — Пивом вообще-то, — запах спирта разносится по комнате и селится в носу; прохлада из открытого окна перебивается солнцем. — Спаивали Чонина без меня? — Откуда знаешь? По стене раскатывается смешок: она покрывается деревянными мурашками, вот-вот прорастёт трава или грушевые ветви. Половицы снова скрипят. На этот раз чуть громче, чем прежде. Бан Чан заходит в комнату с двумя кружками в руках. Блистерные упаковки хрустят под пальцами, а цветные капсульные таблетки, звенящие словно маракасы, раздирают глотку. Джисон заливает красное горло горячим чаем с ванилью — рецепт Сынмина, выдуманный на прошлой неделе в честь первого морозного дождя, проломившего своими каплями-кристаллами ветхую крышу на веранде: оттуда вывалились припасы сушёных одуванчиков, банки гречишного мёда с миндалём и журналы десятилетней давности — из детства, бережно сохранённые Бан Чаном. Таблетки застревают где-то посередине глотки, а сломанная крыша остаётся непочиненной, потому что Чанбин сутки проводит на подработке, Бан Чан пропадает на чердаке, что-то выдумывая и собирая вещи к походу, а все остальные искусно отлынивают от домашних обязанностей похожей сути. Из коридора разносятся шаркающие шаги; комната Джисона и Феликса больше не выдержит чьего-то вмешательства в своё пространство и случайно выплюнет кого-нибудь через разрисованную деревянную дверь или, упаси Суни (вошедшее в привычку обитателей дома от Минхо), отдаст на съедение мартовскому солнцу и морозным лужам. Феликс самоотверженно убегает на кухню, плечом срывая со стены наклеенные плакаты gorillaz. — Выходим через полчаса. Ты чего ещё не встал? — Минхо пальцами расчёсывает спутанные мокрые волосы. От него доносится запах горячей воды, а розовая плюшевая пижама Чанбина, украшенная нашивками-мишками, впитывает на локте соевый соус. — Еда собрана, вещи тоже. Чан, там Чонин запутался в пододеяльнике, помоги ребёнку. Сынмин пытался, но, в общем… Картина представлялась жуткой: все пытались сдержать истерический смех, но он продолжал кататься по горлу, щекотя гланды. Все, кроме самых младших, спутавшихся конечностями в выцветшей ситцевой ткани в ромашку. На глазах Чонина выступили слёзы, губы были поджаты, а щёки становились пунцовыми. Он пыхтел и пытался выбраться, но пару раз пододеяльник предательски трещал, и пришлось сдаться. Сынмин беспомощно лежал на спине, смотря на потолок, украшенный цветными камнями, флуоресцентными бабочками и акриловыми метельчатыми гортензиями. Разнимали всей толпой: Минхо и Чанбин натягивали ткань, чтобы Хёнджин и Феликс смогли начать выпутывать Чонина, которого вытягивал Бан Чан; Джисон вызвался держать и так спокойного Сынмина. Когда ноги, покрытые красными полосами, были вытащены из дебрей пододеяльника, а дыхание начинало приходить в норму — изредка вырывались глухие хрипы, но они быстро прерывались весёлым щебетанием Феликса о весеннем солнце и кровавой луне. Когда дом начал внимать тихим разговорам, на чердаке что-то очень громко рухнуло — как, если бы Чанбин упал с кухонного турника или Феликс бы всё же смог приманить к себе ночную звезду или Суни свалился бы с неба обратно домой. Как, если бы кто-то очень неожиданно нагрянул в гости без приглашения. Опять. Стены приветливо зашуршали: раздаются скрипы старых осин, до носа доходит запах молодой ели, а пластиковые плинтусы начали трещать — может, это бегают голодные мыши, стаскивающие еду с обеденного стола; а может кто-то и правда завалился в их лачугу. Бан Чан, как самый старший — самый разумный, пошёл проверять. Минхо рассерженно косился в сторону распахнутой двери, петли которой звучно скрипели из-за мартовского ветра, проникающего через разрисованные окна. Спустя вечность — на самом деле прошло всего несколько десятков секунд, но по вине Чанбина время здесь шло слишком медленно, — в проёме показалось несколько голов. Ровно три. И две из них разноцветные, пушистые, растрёпанные и юношеские: с перекошенными из-за улыбок губами, радостными глазами-щёлочками, в которых плещется сожаление и дружелюбие. Дружба была главным фактором. Наверное, из-за этого Чанбин всё ещё не накинулся на них с кулаками, а Минхо разбавил недовольство каплей заинтересованности, блеском растекающейся по радужке. — Что они тут забыли, Чан? — кажется, больше всех недовольство проникновением в дом выказывал Чонин: он хмурился, кусал губы и расчёсывал руки до красных полос. — Йоу, — рядом с Бан Чаном появилась знакомая голова с хвостами, но она упорно не хотела вспоминаться в чьём-либо сознании. — Простите за моё повторное вмешательство в вашу обитель, но… — Зачем ты пришла? Ветровка осталась на крючке, поэтому забирай и уходите, — Сынмин, до этого тихо сидевший в углу, выходит ближе к скоплению лиц, сверкая бликами от очков. — Вы ворвались в наш дом. Без приглашения не приходят, тебе уже говорили. Пока не стало поздно — уходите. — Да не будь ты сухарём: я же подружиться хотела. Вот, печенье принесла и настолки. Ребята просто за мной увязались, — неловкость витала в воздухе, Йеджи чесала шею, бренча пластиковыми браслетами-кольцами. Джисон впивается пальцами в предплечье Минхо: оставляет лиловые следы на смуглой коже. На затылке чувствуется три пары глаз: пять кофейных — здоровых — и один белёсый, будто окунувшийся в молоко или сметану. Сынмин подмигивает им — наверное, вместо солёных слёз он плачет пломбиром или молочным коктейлем — и вырубает косой оскал, демонстрируя разноцветные резинки на брекетах. — Вам и правда уже пора, — Бан Чан кивнул в сторону выхода, на несколько секунд зацепился взглядом за знакомую макушку и спрятался в стенах. В коридоре остались отзвуки голосов и какой-то парень с чёрно-белыми волосами. Как у Круэллы де Виль. Хёнджин загорелся жуткой идеей, которая отблеском мелькнула в разуме Феликса; получил крепкий подзатыльник от Чанбина и злорадный смех Чонина, который чуть не задохнулся от пыльцы цветка, таившегося в волосах незнакомца. — Крис, — парень приветственно кивнул, но на лице не дрогнул ни один мускул; улыбка никак не могла вырезаться на его губах — получался лишь звериный оскал. — Давно не виделись, Хонджун, — губы Чана были сжаты, из него верёвками тянулись переживания, а из рассудка вылетали сомнения и сожаления. — Слышал о Субине и Доёне, мне жаль, — в глазах плескалась капля волнения, но всё перекрывалось равнодушием и искренней чёрствостью. Джисону хотелось выпотрошить ему кишки, разворошить хребет и свернуть язык узелком, и он знал, что Минхо и Чанбин первыми полезут помогать, но также знал, что Хёнджин первым пойдёт их останавливать, а квасить лицо Хвана — последнее, чего бы им всем хотелось, поэтому Джисон выкручивает собственные запястья на сорок пять градусов и прикусывает язык. Хонджун — один из: один из прародителей дома; один из тех, кто когда-то был вместе с Бан Чаном и всеми остальными — до того времени, когда пришёл Джисон; один из бывших друзей Бан Чана. Один из тех, кому Кристофер самостоятельно готов перегрызть глотку, но позади всё ещё находится Чонин, который навсегда останется ребёнком для них, поэтому его надо защищать от этой вернувшейся сущности. — Ты что-то хотел? Помнится, обещал больше никогда не возвращаться, — Сынмин подходит к Бан Чану и кладёт руку на плечо — успокаивает, сдерживает. — Помнится, этот дом всё ещё наполовину мой, не думаешь, Ким? — Хонджун вплотную подходит к Бан Чану. — Я не ссориться пришёл, и уж тем более — не вспоминать прошлое. Мне надо просто некоторое время побыть где-потише, а единственное место, куда даже копы не сунутся — это ваша лачуга, или как оно зовётся в нынешнее время. — Продолжаешь барыжить? — Бан Чан тяжело вздыхает и трёт переносицу. — С чего взял, что я прямо сейчас не вызову сюда органы? — Хочешь запугать? У тебя в доме несовершеннолетний, парочка, стоящих на учёте, один в розыске за поджог и угон, и один с полетевшей кукухой. Ну, так что? — В гостиной есть диван, лишних подушек нет, так что придумай что-нибудь. У тебя неделя — потом вызову копов или пущу на органы, посмотрим на поведение, — Бан Чан говорит тихо, так, чтобы слышали только он и Хонджун — притихший Сынмин не в счёт; он изначально знал обо всём. Бан Чан уходит первым: поднимается на чердак и с грохотом хлопает дверью. Все начинают расходиться по комнатам. Феликс ураганом оседает на кровати Джисона и растягивает конечности в разные стороны — точно звезда, случайно упавшая с небосвода, чтобы отдохнуть. Он гневно пыхтит и дует губы. — Нет, и надо же было ему, — слово выделяется особенно сильно, потому что вслух ругаться Феликс не любил, но с огромным удовольствием бы удостоил Хонджуна парой-тройкой неприятных лезвий в грудине. — Прийти именно сегодня. И когда получится выбраться за город из этого сплошного тумана? Всё поляжет, если Чан не расслабится, сам же знаешь. Джисон ложится под бок, укладывает синюю макушку на чужое плечо и поглаживает впавший живот Феликса. — Кстати, я так и не знаю, что именно между ними произошло? — О, друг мой, это слишком долгая история, чтобы рассказывать её без баночки пива в руке, — Феликс одаривает Джисона солнечной улыбкой и утягивает в медвежьи объятия. — Спроси лучше как-нибудь у Чана. Уверен, ему будет, что рассказать о юности.

-: (🎴): -

Поход-вылазка перенеслась на следующую неделю: ту, в которую Хонджун соизволит уйти из их дома; ту, в которую погода будет чуть теплее, а Бан Чан чуть спокойнее и без хмурой маски на лице. Когда март будет уходить — они проводят его в зеленеющем лесу. Сонный Джисон открывает разрисованную дверь, которая противно скрипит ржавыми петлями, — старый радиобудильник мигал красными 2:57 — и тут же оказывается затянут в ванную комнату. Холодный свет слепит глаза, зрачки становятся размером с пятнышко божьей коровки, а кисть сжимается чьими-то тёплыми пальцами. — Ты меня избегаешь. Почему? — Минхо выглядит уставшим: синяки под глазами стали ещё ярче, а сияющие прежде зрачки уж больно тусклые. Становится не по себе, когда в груди чувствуется какое-то копошение. — Не думал, что вы с Феликсом заодно, — губы, прикусываемые зубами, неприятно ноют. — И я не избегаю тебя. — Тогда что не так? — Всё в порядке, ничего не произошло, — Джисон чувствует, как румянец переползает на уши, и вырывает руку из чужой хватки. — Я хотел попить, поэтому… — Кажется, ты нравишься мне, Хан Джисон, — голос Минхо слишком громкий, слишком яркий, распиливающий и смущающий. Кажется, в доме разом загорелись все источники света, но тогда, наверное, они навеки бы остались без электричества. — Не избегай меня. Мне тоже может быть больно. Джисон молчит; теребит пальцами подол растянутой футболки с кофейным пятном на груди — кажется, только что лопнуло его сердце: забрызгало весь кафель кровавыми разводами, слегка задело Минхо и выпотрошило чувства наизнанку. Глаза самостоятельно начинают блестеть; вся магия таится в этой крошечной мышце размером с кулак в сердцевине груди. Джисон аккуратно прикасается к холодной ладони Минхо — на пробу; боится спугнуть, как уличного кота. — А Хёнджин говорил, что от таблеток я становлюсь бесчувственным, — хмыкает Джисон, глядя в кофейные глаза напротив, которые источают солнечное тепло. — Лжец. — Лжец.

-: (🎴): -

На чердаке прохладно: из открытого окна сквозит мартовский ветер, сырость, доносятся крики изголодавшихся ворон и стрижей. По полу рассыпаны сверкающие камни всех цветов радуги — своеобразные грузики, чтобы пыльные и потрёпанные ватманы не сдул сквозняк. Одеяло находится в углу комнаты; в целом, там отыскивается и сам Бан Чан: сидит, зажав в руках толстую книгу формата А4 — такой легко можно прихлопнуть не только паука или осу, но и Джисона, и Минхо, и всех-всех-всех. Мысль вырезается на подкорке сознания ножиком-бабочкой: Бан Чан с лёгкостью может их всех прикончить одной только книгой. — Хонджун опять съел твой йогурт? — Чан поднимает глаза и устремляет уставший взгляд на Джисона. По телу пробегают мурашки. — Нет! Нет, конечно, нет. Я пришёл спросить тебя кое о чём. Пальцы, охваченные тремором, совершенно не слушаются, поэтому, взятая с полки свеча в форме сирени, падает на дощатый пол, разлетаясь на несколько кусков. Джисон смотрит на спокойного Бан Чана, и руки начинают трястись ещё сильнее. — Прости, — голос сухой, его бы смочить каплей горячего кофе или, на крайний случай — кровью, но Джисон надеется, что до этого не дойдёт. — Да сядь ты уже, — Бан Чан злится: громко закрывает книгу, откидывая в сторону, и сильнее кутается в стёганное одеяло с ромашками. — Хонджун сам ушёл, если тебе интересно. Я его не выгонял, даже, когда узнал, что он свернул не туда — в прямом смысле; пошёл под мостом и напоролся на этих ублюдков, вот и стал такой псиной. — А откуда он… — Знает Субина и Доёна? — дождавшись кивка, Бан Чан ухмыляется, но продолжает. — Он возвращался. На месяц или около того. Обещал, что завязал, что больше никогда не посмеет обманывать меня и всякую херню, которую обычно говорят отбросы. А потом на дом вышли копы и чуть не повязали всех, поэтому пришлось валить. В итоге мы здесь: сплошной туман, озон и ливни. Не очень, правда? — Лучше, чем было до этого, — Джисон смеётся, вспоминая рассказы Феликса о землянке в чаще леса. — У меня не было выбора, — Бан Чан на миг становится серьёзнее; в глазах проскакивает тревога. — Ты слышал, что я тогда сказал Хонджуну в зале. Это не вопрос, если что. — Я не боюсь тебя, если ты об этом, — горло неприятно дерёт ложь. — Пугаюсь, но не боюсь. От тебя за километр чувствуется звериная любовь. Я не пытаюсь задеть, просто я о том, что она у тебя похожа на самосожжение и самоотверженность, и иногда на отчаяние. Это пугает больше всего, потому что вызывает привязанность, и теперь я не уверен, что когда-то смогу отказаться от всего этого. Бан Чан глухо цокает, по-доброму скалится и накрывает Джисона одеялом, обнимая за плечи. Теперь-то тепло чувствуется и физически: Джисону даже думается, что это всё только кажется из-за невыпитых таблеток, но нет, бок и правда начинает гореть, как от горчичника. — И когда ты успел так вырасти? — В том же возрасте, когда ты перестал быть Кристофером и стал Бан Чаном. — Феликс слишком много болтает.