Не страшно

— Это всё, конечно, хорошо, — задумчиво протянула прачка Шура, наблюдая за тем, как Жеглов с Шараповой, только что выползшие почти в обнимку из ванной комнаты, теперь с пеной у рта на кухне спорили о каком-то «мокром» деле, — но когда вы «озакониться» собираетесь? Жеглов и Шарапова от неожиданности притихли, переглянулись, и посмотрели на Шуру очень серьезно. — Так мы того… — протянул Жеглов, глядя на Шарапову в поисках помощи. — Уже недели две как, — подтвердила Шарапова и продолжила, как ни в чем ни бывало: — Так что будем делать с показаниями главбуха? Отпускаем? Казалось, новость ввела в шок только несчастную прачку: самый старший из ее детей криво усмехнулся, а Михал Михалыч так и вовсе ничего не сказал — спокойно улыбнулся своей извечной кастрюле с картошкой, и глазом не моргнув. — Вы что, знали? — обиженно насупилась Шурка, сложив руки на груди. По правде сказать, знали все. Хоть двое оперов, неожиданно для всех оказавшиеся новоиспеченной «ячейкой общества», никому ничего и не говорили намеренно. Да и не поменялось-то, в общем, в их жизни ничего: все так же они жили вместе, все так же уходили и приходили, не прерывая разговора, все так же курили по ночам вдвоём в кухне. Разве что диван застилать перестали, да кровать в их комнату перекочевала большего размера. Малыш, усыновлённый Жегловым в странном душевном порыве, был в первый же день «реквизирован» Шуркой. — Загубите мальца! — безаппеляционно заявила она, посмотрев, как Жеглов с Шараповой, нахмурившись, во все глаза смотрели на истошно орущего ребёнка, не зная, как его успокоить. — Что один, что второй, ничего не умеете! Пусть с моими пока поживет, я его кормить, холить буду! Мне что четверо, что трое — всё одно! А вас все равно дома не бывает с утра до вечера! Шарапова хотела было возмутиться со свойственным ей безумием, ляпнув, что ради такого и службу бросить не грех, но Жеглов вовремя дернул ее за рукав. Не представлял он, даже с прожженым намертво стереотипом о «бабе на кухне» разумом, Шарапову вне УгРо. Сам думал об этом еженочно, смотря на засыпающую под боком хрупкую фигурку, мучился — и не мог представить. «Сам же хотел, чтобы она без риска жила» — клевал он сам себя, глядя, как Шарапова по утрам влезает в новенький, уже не военный, но синий милицейский китель, так хорошо сидевший на ее фигуре и так приятно подходивший к ее огромным голубым глазам. Хотел — он сам с собой не спорил. Но чем больше узнавал о Шараповой, чем дольше жил с ней, не разлучаясь, тем больше видел, что без риска она существовать не могла. Точно так же, как человека-амфибию из романа Беляева поместили в воду, и он больше не мог выбирать, дышать ему лёгкими или жабрами, так как первые атрофировались, Шарапова в слишком юном возрасте начала дышать порохом и тем самым накалённым воздухом войны, который с трудом разрезают пули. Не могла она больше — без свиста металла над головой. Сколько платьев ни надевай. А надевала много — Жеглов сам, в каком-то безумном порыве, аккурат после облавы на злополучную «Чёрную кошку» притащил Шараповой от благодарной следствию Ингрид Соболевской три модных наряда. — Заместо того, красного, — со смехотворной бравадой выпалил Жеглов, осознавший, как глупо выглядит с кульком женской одежды подмышкой. Шарапова платья примерила, покрутилась перед зеркалом, неловко ткнулась губами Глебу куда-то в бровь, а на утро снова влезла в свою новенькую синюю форму. — Ты же выходная сегодня, — пробурчал недоуменно Глеб, высунувшись из-под одеяла. — Мне так удобнее, — неловко улыбнулась Шарапова, и Жеглов понял, что спорить бесполезно. Вросла намертво его правильная девочка в китель цвета ультрамарин. Не вытравишь. И в тот странный день, когда в переулках подле Покровки нашли труп инженера, Шарапова снова была в форме — в контраст к нему, в извечном свитере в полоску. «Тоже ведь своего рода униформа» — хмыкнул Жеглов, посмотрев на своё отражение в посеребрённом затворе камеры Ушивина. — Так, неразлучники, подвиньтесь! — скомандовал «внук барона Мюнхгаузена» и, довольно усмехнувшись в ответ на синхронное фырканье двух «впаявшихся» друг в друга оперов, наклонился до самой земли — снимать оставшиеся на асфальте пятна крови. — Что думаешь? — посерьезнела Шарапова, закурив, когда труп погрузили в автомобиль, — на грабеж не похоже. На предумышленное убийство — тоже, слишком грубо сработано. Место людное, да и ЗАГС рядом. Даже ночью ведь открыт. И сторож имеется. Что тогда? Аффект? «А ф ф е к т » — прошелестело в рассудке Жеглова, и всё вдруг смешалось: пышущий жаром Покровский переулок, затвор ушивинской камеры, синяя форма, красная звездочка на берёте от этой самой формы, румяное лицо Шараповой и вывеска ЗАГСа, по-сиротски раскрашенная дешевой карминовой краской. Аффект, как он есть. Солнечный удар — не меньше. — Пойдём, решим кое-что, — пробубнил Жеглов, утягивая Шарапову под локоть вниз по переулку и крича опергруппе уверенное: «Мы скоро!». Вернулись действительно скоро: странно-красные, запыхавшиеся и с карманами наизнанку. — На, подавись! — выпалила зло Шарапова, бросая в Жеглова своей паспортной книжкой, — видеть тебя не могу! Жеглов кривовато улыбнулся, поглаживая паспорт большим пальцем. В нем, сияя печатной каемкой, поблескивал штамп — такой же, как у Шараповой. К вечеру они, естественно, помирились. «Аффект» прошел с обеих сторон: Жеглов успел тридцать три раза пожалеть о своём скоропалительном решении, а Шарапова наоборот — громко ему объявила, что «быть женой, и в правду, может быть не так уж плохо». — Только я фамилию менять не буду! — вздернула она нос, не замечая, как Жеглов, расстелив постель, смотрит на неё, не отрываясь, — и так много чести! — Больно мне надо своей фамилией делиться! — усмехнулся Глеб, утягивая вздорную девчонку под одеяло. Он все ещё не до конца осознавал, насколько серьёзный шаг совершил, поддавшись минутному порыву. «Это навсегда теперь» — отчётливо звякнуло у него в голове, и Жеглов, уже в темноте, посмотрел на мирно спящую рядом Шарапову. И тут же пронзило его острое чувство дежавю — точно так же они лежали после той злополучной ночи в «Астории», когда все и началось. — Тебе не больно? — зачем-то спросил тогда Жеглов, не выдержав пристального взгляда Шараповой с соседней подушки. Уж такими нежными, такими невинными были эти голубые глаза, что наверняка должна была бы их обладательница неловко жаться от того, что простыни «первой кровью» окропила. Но ответ Жеглова потряс. — Нет, — прошептала Шарапова, — это в первый раз было больно. А с тобой — хорошо. Будто ты меня любишь. Жеглов вздрогнул. Боялся он этого слова — «любишь». Будто заклинание оно звучало — тем более шёпотом. — А что, твой «первый» тебя не любил разве? — от смущения грубо сказал он и поздно спохватился. «Слишком правильная» — резануло в голове голосом прачки Шуры. Не такая уж, выходит, и правильная? Но Шарапова не обиделась: вздохнула грустно, придвигаясь ближе на подушке. — То на фронте было, — проговорила она, закусив нервно губу, — в первый год войны. У нас старшина был — мужик видный. Все девки по нему сохли. Мне одной не нравился… Ну вот вышли мы с ним как-то на патруль, дошли до сторожки заброшенной. Ну он мне и говорит тогда: «Тебя, дура, все равно убьют, а так хоть мужика попробуешь». Ну и… В общем, тогда было больно. И страшно очень — что ни рассказать, ни выплакаться, девки не поймут все равно, а то и вовсе за волосы оттаскают. А с тобой — не страшно. Ничего не страшно больше. Шарапова несмело сжала его пальцы под одеялом и заснула с какой-то странной, болезненной улыбкой на губах. Она спала, а Глеб все лежал, уставившись в потолок, и думал, что за душа —какого невероятного размера! — должна была жить в этой хрупкой девочке, раз смогла после всего пережитого не очерстветь. Раз давала Леночке Шараповой, испуганной, изнасилованной, израненной и одинокой, не переставать улыбаться. И нежность видеть — в нем, в Жеглове. «Да какая во мне к чертям собачьим нежность?!» — подумал Глеб, сгрёб спящую Шарапову в охапку, поцеловал в покрытое свежими порезами плечо и не отпускал до самого утра. У Шараповой под лопаткой было два кривых шрама от шрапнелевого заряда — белёсых, расползающихся сеткой. Глеб отчаянно любил, когда та, стянув с себя форму, по-солдатски, через голову, засыпала, гладить их кончиками пальцев. Ему казалось, что они-то душу в его правильной девочке и сдерживают — как пробка в игристом. Не было бы их — вылетела бы огромная душа Шараповой и пошла гулять по миру. Клочок бы остался — и никогда бы не смог этот клочок заставить свою хозяйку ощутить Глеба как что-то нежное. Не был он нежным — просто отчего-то очень хотелось Лену Шарапову, как маленькую, укутать в сто перин и не отпускать больше в мир, где больно и страшно, где несправедливость и срам повсюду. «С тобой — не страшно» — будто повторяли каждый раз доверчиво огромные голубые глаза, смотрящие на Жеглова, и то, что он не выдержал, привязал-таки их владелицу к себе теперь намертво, целой государственной печатью, было высшим проявлением его так называемой нежности. Перин не нашлось — нашёлся только штамп о заключении брака. — Только об этом никто не должен узнать, Глеб! — пригрозила Шарапова ему на утро, очевидно, забывшая о прошедшем за день, и как баран на новые ворота уставившаяся на страницу о семейном положении в своём паспорте. Но узнали все — не спрашивая, не выпытывая. Просто появилось в этих двоих что-то доселе невиданное в Уголовном розыске. Какая-то парадоксальная — в дыме папирос, в скрипе начищенных до блеска сапогов, в запахе крови, въевшимся в настиранные воротнички рубашек, — нежность. Не как у любовников — как у тех, кто решил для себя что-то навсегда. И от слова своего отступать не намерен. И то, что прачка Шура узнала все в последний момент, было лишь забавной неловкостью. — Ребёнка я вам пока все равно не отдам! — немного придя в себя, выпалила она. — Вы непутевые! И сама же рассмеялась, бросившись целовать «непутевых», куда придётся. Жеглов вздрогнул: что-то в нем затрепетало, забилось, заставляя отвечать и на эти Шуркины поцелуи дурацкие, и на мягкое прикосновение шараповских пальцев к своему запястью. Будто сердце, где-то на полдороги от босоногого детства к МУРу, окоченевшее и окаменевшее, как мертвое, снова забилось — больно, с рвущимися от непривычки сосудами, с глухим неровным тактом, но все-таки, как живое. Прикипал он к этой новой своей жизни — снова в толкотне, как в общежитии, как в бараке, но толкотня эта была своя, родная, в которой ему не на ногу норовили наступить, а положить к обеду кусок побольше. Такую толкотню семьей у людей принято было называть. И Глеб с каким-то странным оцепенением думал о том, что получил на старости лет именно ее — семью. И Шурка, и дети ее, и Михал Михалыч — все в ней были. И девочка в извечной форме, по утрам жарящая отвратительную яичницу на старом масле, напевающая приставучую песню про «Городок провинциальный», тоже в ней была. — Скажи честно, — не выдержал однажды Глеб, когда кухня к полуночи опустела, а они с Шараповой, снова забывшись в споре о мотивах «Покровского» убийства, засиделись аж до часа выключения ночных фонарей, — ты за что меня любишь? Шарапова вздрогнула, ойкнула и выронила на стол жестяную чашку, что крутила в пальцах, пытаясь сосредоточиться. — Ни за что, — немного подумав, ответила она, — А разве надо за что-то обязательно любить? — Надо. Глеб сложил руки на груди и посмотрел на неё выжидающе. — Мне кажется, разговор приобретает допросную форму? — фыркнула смущенно Шарапова, вытирая со стола разлитый чай. На ней в кой-то веки было платье — зелёное, страшно ей не идущее, но удобное и, как Глебу казалось, напоминающее Шараповой военную форму, а потому чем-то уютное. — На тебя директор гастронома засматривается, — проговорил, отводя взгляд, Жеглов, — и сосед с нижнего. А он — лётчик, герой, тридцати ещё нет, а уже почти подполковник… А ты — со мной. Почему? Шарапова вытерла руки о полотенце на окне, кивнула каким-то своим мыслям, а потом вдруг опустилась перед Жегловым на корточки, уложив голову ему на колени. — С тобой не страшно. — Вот же дура, — в сердцах прошипел Жеглов, вытягивая девочку с пола и прижимая к себе, усаживая к себе на колени, — я тебя под пули бандитские посылаю, на трупы таскаю смотреть, я тебе из формы вылезти не даю, а ты… Вышла бы за гастрономщика, носила бы шубы с чернобуркой, колечки там всякие… На что я тебе, старый и дурной, девочка, сдался… — Поздно вы спохватились, Глебушка Егорыч, — глухо рассмеялась Шарапова сквозь неизвестно откуда взявшиеся слёзы, — сначала в ЗАГС, теперь — в кусты? Раньше думать надо было! — Я не думал, — фыркнул Жеглов, чувствуя, как худые пальчики сжимают крепче его плечи, — это был аффект… — Вот и живи теперь, с аффектом, — улыбнулась Шарапова, — и только попробуй куда-нибудь деться! — Денешься от тебя, пожалуй, — рассмеялся Жеглов, стискивая девочку крепче в объятиях, а сам думал: «Кто тебя отпустит, глупая». Платье под воротом от натяжения расстегнулось, и Глеб осторожно, боясь спугнуть момент, погладил два кривых шрама под лопаткой. Рубцы на них были белые, лучистые — такие, что душу навечно сдержат. Огромную эту душу — которой отчего-то только рядом с ним было ничего не страшно. — Я тебя об одном прошу, — сказала вдруг почти серьезно Шарапова, отстраняясь и глядя Глебу прямо в глаза, — не говори ничего Ушивину! Замучает ведь уговорами сделать нам семейный портрет. — Не дай бог, — расхохотался Жеглов, — с него станется… Подпишет ещё как-нибудь по-дурацки. «Весна» какая-нибудь. У него всё, что про любовь, всегда «Весна»! Шарапова на это лишь улыбнулась, ткнувшись поцелуем Глебу в обветренные губы. «Про любовь» — стучало эхом по всей кухне, тревожа и отвлекая правдивостью своих смыслов. Ни Шарапова, ни Жеглов тем более, не знали, конечно, что Гришка Ушивин по кличке «6 на 9» таких портретов сделал уже сотню. В его углу кабинета, окаймленные издевательской розовой лентой, висели восемь фотографий со всех совместных выездов за последний год: суматоха, покойник, а над ним — два вечно спорящих лица. Мужское и женское. Серия была премило озаглавлена «Весна в Уголовном розыске», а рядом, такой же глупый и нелепый, висел листок со счётом: девять оперов и три машинистки ставили по копейке на то, что Жеглов с Шараповой закрутили внеуставные «амуры», а восемь оперов, один следак и целых пять машинисток — на то, что Шарапова скоро начнёт откликаться на другую фамилию.