Не страшно

Жеглов вздрогнул и выронил на пол едва наполненную до краев чернильницу — в коридоре кто-то звонко и очень зло закричал. Вся группа вернулась в отдел после ночной операции — накрывали схрон фальшивомонетчиков. На ногах были не меньше полусуток — в ледяной ноябрьской слякоти, голодные и продрогшие, едва не потерявшие товарища и застрелившие не меньше семерых бандитов. Одному — Глеб плохо рассмотрел, но догадывался, опыт позволял — едва ли пятнадцать лет было. Совсем пацан, и ему тоже — не разговор, не слово старшего, а пуля в спину прилетела. И от кого? От доблестной милиции. Паршиво было у Глеба на душе, а ещё паршивее — от того, что теперь, по распоряжению нового начальства (Паньков на повышение пошёл), он не домой ехал, Шарапову, мокрую, как мочалка, в свой последний сухой макинтош заворачивая, а сидел и строчил рапорт: где, как, когда и сколько патронов на бандитов было истрачено. — Гадство, — выплюнул Глеб, нагнулся за чернильницей и снова вздрогнул: крик не прекращался. Через несколько мгновений стало очевидно, что кричат двое: а так, как женщина, умевшая так звонко голосить, в такой поздний час в управлении была только одна, можно было догадаться, что Шарапова в коридоре вступила с кем-то в яростную словесную перепалку. Жеглов хотел было пойти и разобраться, хотя бы, в том, кого спасать — Шарапову и от Шараповой, — но тут дверь в отдел по борьбе с бандитизмом распахнулась, и в Жеглова влетел, красный от возмущения, новый начальник Московского уголовного розыска (фамилию его Глеб отчего-то запоминать не хотел — та была мудреная, полупольская, и про себя Глеб называл нового руководителя «Хрюном»: был он круглый, гладкий, с маленькими темными глазками и визгливым, почти бабьим голосом). Голос этот рявкнул Глебу в самое ухо: — Немедленно угомоните, Жеглов, свою сотрудницу! Глеб потряс головой, проверяя, не разжился ли контузией. — А что стряслось-то? «Хрюн» покраснел ещё больше. — Она, видите ли, повышения хочет! Якобы вы ей разрешение на прошение дали! И будто целое распоряжение от отдела на выдвижение ее на капитанский чин имеется! Нет, ну какова нахалка! Жеглов со злостью сжал кулаки. — Угомонить, говорите? — проговорил он тихо, но так, что «Хрюну» не по себе стало. — И не подумаю! Да что б вы знали, Шарапова сегодня жизнью рисковала больше всех нас, чтоб только схрон этот накрыть! В луже по грудь ползла, чтобы под пулями раненого Тараскина перехватить! Этого мало? — Да я что, спорю что ли? — смягчился неожиданно «Хрюн», — но она же девка, Жеглов! Куда ей в капитаны? Эдак ее придётся замначальника отдела ставить! — И прекрасно, ставьте! — продолжал наседать Глеб, — у неё раскрываемость выше, чем у всех моих парней вместе взятых! Золото, а не сотрудник! И распоряжение, раз вам так надо, действительно имеется! Я за неё лично отвечаю! — Но она же сумасшедшая! — фыркнуло нервное начальство, — я ей только сказал, что не в полномочиях пока рассматривать ее повышение, да и вообще, дело это так, с кондачка, не решается, и рано ей вообще о новых погонах думать, как она орать кинулась! Дикарство какое-то! — Да ведь она, как все мы, только с облавы! — воскликнул Жеглов, — не спавши, ни жравши, ещё и ногу вывернула, пока по доскам складским ползала! И вы ей после такого говорите, что она капитана не заслужила? Что вы хотели услышать, товарищ полковник? Смех заливистый? — А что ты так печёшься за неё? — прищурился вдруг препротивно «Хрюн» и ухмыльнулся. — У вас с ней — что? — У нас — ничего такого! — честно ответил Жеглов. — Ой да ладно заливать! Девица молоденькая под боком бегает, задом виляет, а ты знай ее по службе под этот зад и подпихиваешь! Хорошо устроились! Признавайся, Жеглов, спишь с ней? Загнанный в угол абсурдностью ситуации Глеб взвыл, хлопнул себя по лбу и выкрикнул на выдохе: — Да она жена моя! «Хряк» от неожиданности плюхнулся на стул. — Вот-те на… Паньков, предыдущий глава МУРа, о том, что Жеглов не ровно дышит к девочке на своём попечении, узнал, казалось, раньше самого Жеглова. О том, что странная пара, даже под руку никогда друг друга не державшая, расписалась, знал весь МУР, причём неизвестно от кого — просто приняли как данность, что Жеглов и Шарапова теперь вместе на совсем законных основаниях. Не отлепишь. Новый же начальник Уголовного розыска, хоть и сидел на своём месте уже больше месяца, не то, что не замечал ничего, но даже личное дело своих сотрудников открыть, судя по всему, побрезговал. «Ты, крыса помойная, еще вопросов позадавай. Сейчас ведь еще узнаёшь, что у нас малец есть усыновлённый, Владимиром названный, совсем с катушек слетишь» — злорадно усмехнулся про себя Жеглов, а вслух сказал: — Я с ней поговорю, чтоб недополниманий больше не было. Но и вы имейте в виду, что документы на ее повышение имеются. За вами — подпись. «Хрюн» неприятно осклабился. — Посмотрим на ее поведение. И на твоё, Жеглов, тоже! И в спину, уже уходящему начальнику отдела по борьбе с бандитизмом выплюнул, как мокроту: — Развели тут, понимаешь, дом свиданий!.. «Чтоб у тебя язык отсох» — мысленно пожелал начальству Жеглов и все-таки вышел в коридор, где все ещё раздавались недовольные женские возгласы. Шарапова, грязная и мокрая настолько, что с неё на пол натекла лужа внушительных размеров, пыталась вырваться из лап Пасюка. — Пусти меня, Ваня, немедленно! — верещала она, пытаясь звучать грозно. Пасюк снисходительно покачал своей большой головой. — Ишь чего! Ты хромая! И расплылся при виде Глеба в широкой облегчённой улыбке: — Глеб Георгич, сил моих больше нет! Как ты с ней управляешься? Зверь-девица! Чуть пальцы мне не пооткусывала! — Нежно, — ухмыльнулся Жеглов, принимая из рук детины-Пасюка сочащуюся московской грязью Шарапову. Та обиженно отвернулась. Домой шли молча, неторопясь, останавливаясь на каждой лавочке — Шарапова действельно сильно оступилась. — Домой придём, надо будет холодное приложить. Вон синяк какой, аж до колена… Жеглов присел на корточки и осторожно потрогал начинавшую распухать под сапогом пострадавшую конечность. Шарапова промолчала — лишь сжала кулаки сильнее и вдруг громко чихнула. — Ещё лучше, — вздохнул Жеглов, вставая и подхватывая Шарапову под локти, — пойдём быстрее. За все то время, что они шли до дома, поднимались в квартиру, Шарапова не проронила ни слова. Жеглов смотрел на это с пониманием: тяжёлая ночь, ругань с начальством, нога проклятая, — и не пытался ее расшевелить, но когда Шарапова, отправленная под горячий душ, не выходила дольше получаса, он начал всерьёз беспокоиться. — Лена, ты там топиться только не вздумай! Я как один Володьку буду растить? Мы так не договаривались! — пошутил он, хлопнув себя по лбу за неуместность, и не успел даже постучаться, как Шарапова вышла — высунулась, точнее, из-за двери, будто чужая в собственном доме. Лицо ее было красное (отчего хорошо заметны были шрамы, оставшиеся после погони в «Астории») осунушвшееся, и не смотря на то, что мокрое, исполосованное плотными дорожками слез. «Не хотела, чтобы я видел, как она плачет, сильная моя, несгибаемая» — с болью в сердце понял Глеб и, ничего не говоря, протянул Шараповой руки. — Ну иди сюда, маленькая. И что-то оборвалось в этой отчаянной женщине, рвавшейся под бандитские пули остервенелее, чем в атаку: Шарапова всхлипнула, дернулась, и прижалась к Жеглову с такой отчаянной силой, что тот едва не рухнул на пол. Как мало нужно было не унывающей, крепкой этой девочке, чтобы совсем отпустить себя — одно ласковое слово. Глеб гладил ее по голове, дожидаясь, пока схлынет волна истерики. Шарапова плакала тихо — знала, что ребёнок в комнате спит (малыша строгая Шурка им совсем недавно доверять начала), но так горько, свернувшись калачиком у Жеглова на коленях, что прожженный жизнью начальник отдела по борьбе с бандитизмом сам готов был пустить слезу. — Так обидно, Глеб, — шёпотом сквозь всхлипы произнесла Шарапова, — я же по хорошему хотела! Спросила, пришли ли ему документы мои… А он…. — Он гнида та ещё, — согласился Жеглов, укутывая начинавшую трястись от озноба девочку одеялом, — ничего, он своё получит. И тебя мы в капитаны выведем обязательно, вот увидишь! — Не надо мне никаких капитанов! — всхлипнула Шарапова, — всё зря! Зря по заданиям бегаю, зря рискую, вообще всё — напрасно! Стараешься, стараешься, а по итогу — что? Пинок под зад, только потому что полом не вышла… Жеглов вдруг резко тряхнул Шарапову за плечи, заставляя посмотреть себе в глаза. Та вскрикнула. Малыш в колыбели рядом заворочался, потревоженный. — Ты что, Шарапова? —прошипел строго Глеб. — Как это — зря? Сколько ты паскуд бандитских изловила? Тебе этого мало — что земля очистилась хоть немного? Или ты только за звездочки на погонах стараешься? Шарапова опустила взгляд и побледнела. Ей стало стыдно. — Нет, конечно, — проговорила она, вытирая отчего-то в миг высохшие слёзы, — просто хочется хотя бы за «спасибо», что ли… Не за тыканье мордой в то, что «ты же баба»… — Да не оправдывайся, — смягчится Глеб, прижавшись щекой к ее виску, — всё я понимаю. Устала ты, маленькая, устала. Поспишь — а завтра подумаем, как с этим всем быть. В ответ Шарапова лишь неинтеллигентно чихнула куда-то в потолок. — Простыла все-таки, — раздосадовано вздохнул Жеглов, — и нога небось вся синяя. Показывай. С ногой все оказалось куда лучше, чем он боялся. Ушиб, да и только. — Неделю похромаешь и будешь как новая, — улыбнулся он, но Шарапова в ответ на это почему-то снова заплакала. — Ещё и хромая!.. — Всё, разведка, спать! — примирительно сказал Жеглов, уложив начинавшую биться во второй волне истерики Шарапову, на подушки, а сам встал, погасил свет и подошёл к детской кроватке у стены напротив. Малыш, названный решением всего «семейства» коммунальной квартиры на Ордынке Володькой, не спал и с любопытством посматривал на склонившегося над ним приемного родителя. По подсчётам Жеглова, мальчику было около года. Никто не знал, когда он появился на свет, поэтому днём его рождения выбрали дату усыновления — дату, в которую его нашли, к сожалению, не помнил ни сам Жеглов, ни даже Шарапова. Слишком уж увлечены они оба были своей Чёрной кошкой. Но так как, естественно, день этот был взят авансом, общим собранием жильцов было решено, что в следующий день рождения, на грядущую зиму, Владимиру Глебовичу Жеглову будет исполняться ровно два года. Мальчиком он был способным: уже всё понимал, выговаривал пару-тройку слов своим детским голоском (первым словом, конечно, была «Шура»), узнавал в Жеглове папу и разрывал тем самым сердце старого опера на тысячу расплавившихся от нежности кусочков. — Ну и чего не спим? — тихонько спросил Глеб, плотнее укутывая ребёнка одеялом, — видишь, как мать твоя измоталась? Спит уже. И ты спи. Называть Шарапову «матерью» язык все ещё поворачивался с трудом: не похожа была эта бойкая, совершенно юная девочка в синей форме на чью-то маму. Ей даже ребёнок на руках не шёл — Жеглов ловил себя на этой мысли каждый раз, когда Шарапова брала Володю укачивать перед сном. Шарапова с младенцем не выглядела умилительно — она выглядела неестественно и даже чем-то глупо. Наган в руках у неё и то смотрелся органичнее. — Хорошо, что ты у нас так появился, считай, из капусты, — улыбнулся Жеглов засыпающему ребёнку, — вот смеху-то было бы, если бы Шарапова сама рожала… А потом Шарапова вдруг завалилась в обморок прямо перед выездом на задержание, и Жеглову стало не до смеха. — Да все со мной в порядке, — упиралась она, когда Глеб тащил ее за руку, как маленькую, в медкабинет, — женские дела! Сейчас отпустит! Глеб посмотрел на стыдливо ползущую у неё по голени струйку крови и подумал, что, возможно, действительно зря волновался. Оставил Шарапову дежурному врачу, уехал на задержание, а когда вернулся, то с удивлением обнаружил, что старшего лейтенанта все еще не было в отделе. — А где Шарапова? — спросил он, сунувшись в медкабинет. — Дома, спит, где ещё, — фыркнула дежурный врач, — а то вы не знаете, что случилось! Но Глеб не знал. И, очевидно, так отчётливо это читалось в его лице, что врач сжалилась — сбавила тон, подошла осторожно к Жеглову и рассказала тихим голосом: — Выкидыш у неё случился. Срок ранний совсем, ничего опасного, Глеб Егорыч, но крови много потеряла. Я ее домой отправила, с сестрой медицинской, чтобы укол сделала и проследила, вдруг по дороге плохо станет… Героическая, конечно, девка, эта Лена Шарапова: у неё кровища хлещет, а она «отпустите, я на задержание поеду!». Вы поговорите с ней, что ли… А то она же от того и выкинула, что мотается по засадам! На той неделе вон вымокла вся, изнервничалась, простыла… А в таком положении — разве можно?! — Я не знал, — не своим голосом ответил Жеглов. Врач покачала головой. — Она сама не знала. Девка молодая, глупая, да и такой срок — разве заметишь сразу, с вашей-то скоростью жизни? То погони, то облавы! Я слышала, вы с ней расписались? Очень вам сочувствую… Глеб не помнил, как добрел до дома. Новость, свалившаяся на него, как мешок с песком на зазевавшегося матроса, пугала и будоражила, заставляла мысли множиться с такой скоростью, что сердце за ними не успевало, и к тому моменту, как Глеб поднялся в их с Шараповой комнату, он с ужасом для себя понял, что отчего-то дышит с облегчением: сам факт того, что Шарапова была беременна, пугал до безумия. Жеглов очень живо представил, как его хрупкая храбрая девочка вдруг стоит перед ним с огромным животом, совершенно не сочетающимся с ее широкой улыбкой, в муках корчится, рожая, а после снова стоит — потерянная и запутавшаяся, с ребёнком, который ей абсолютно не нужен. И дело не в том, что она бы не полюбила его. Напротив: она, как всегда, слишком ответственно взявшись за задание, растворилась бы в младенце, забыв про себя саму и зачахла бы — без смысла жизни, без службы. Природа, так удобно определившая женщин ответственными за рождение детей, отчаянно не хотела видеть Шарапову матерью. А Жеглова отцом — хотела. И себя с ребёнком, увлечённым и любящим, Глеб с не меньшим ужасом представлял тоже вполне отчётливо — не хуже, чем разрыв сердца Шараповой от потери любимой службы. «Эра милосердия» — почему-то вспомнилось Жеглову, когда он, мягко поглаживая по голове уснувшую после укола медсестры Шарапову, принял наконец единдственно верное решение. Тему потерянного ребёнка они не поднимали: Шарапова, проснувшись, решила, что Жеглову ничего не рассказали, и, натянув на лицо усталую улыбку, засобиралась на службу. Жеглов, подыгравший и сделавший вид, будто ему не о выкидыше сообщили, а действительно о «сложных женских делах», точно так же устало улыбнулся в ответ. Никому не нужны были лишние переживания — особенно теперь, когда все наконец становилось ясно. — Принимайте документы на повышение старшего лейтенанта Шараповой, — отчеканил Глеб, подперев плечом дверь кабинета начальника МУРа, будто боялся, что тот убежит, — не имеете права не взять, генерал-полковник Паньков выписал ходатайство! Начальник криво ухмыльнулся. — Я-то приму, Жеглов. Но ты же понимаешь — в отделе может быть только один капитан. Повышу Шарапову — она станет равной тебе по должности. Так-то против ничего не имею, конечно… Но ты же понимаешь, что тогда в МУРе должен будет остаться кто-то один. Кто — решайте сами. «Хрюн» победно осклабился, предвкушая застать в глазах подчинённого панику или хотя бы смятение, но встретил точно такой же победный оскал. Откуда же ему было знать о том, что у Глеба Жеглова всё теперь шло исключительно по плану? — Глеб, я ничего не понимаю, — растерянно сказала Шарапова, когда Жеглов принёс ей подписанное распоряжение на присвоение нового чина, — что случилось? Ты приставил ему нож к горлу? — Стал бы я на него наточку портить, — выплюнул тихо Жеглов, кладя Шараповой на стол оформленный в папку и уже переплетённый приказ, — поговорил спокойно и Паньковым пригрозил на всякий случай. — И всё равно странно, — не унималась Шарапова, — Я не могу поверить, что он так легко согласился! Он же сам говорил, что «бабе — взрослые погоны» только через его труп вручат… — Ну вот видишь, тебе осталось только рассудить логически, — нервно кашлянул Жеглов, закуривая и отворачиваясь к шкафу с делами, — трупа его у нас нет, выходит, что ты — не баба. Шарапова покраснела и зло сощурилась. — Да? И кто же я по твоему тогда, юморист? А вечером, когда после перестрелки, неожиданно завязавшейся на обычном задержании, Глеба, харкающего кровью с пробитым лёгким, увозили на каталке в жутковатую светящуюся дверь с надписью «операционная», Шарапова уже отчётливо знала, кем ей назваться: — Пустите меня! Я жена капитана Жеглова! Опергруппа, бежавшая позади неё, вздрогнула от неожиданности — впервые кто-то из двух не отлипающих друг от друга МУРовцев сказал вслух о том, что все и так давно знали. Пасюк поймал ее, поскользнувшуюся на кафеле, под локти. — Тихо ты! Расшибешься, Глеб с меня потом три шкуры спустит! — Потом — это когда? — воскликнула в нервном порыве Шарапова, будто несчастный Пасюк знал, что ей ответить на это, — Он едва дышит! Пуля навылет прошла! Но Пасюк отчего-то действительно знал: — Да всё обойдётся, ты не думай! Ты ещё и начальником ОББ стать не успеешь… Шарапова устало зажмурилась. — Ну что ты несёшь, каким начальником? Я им в следующей жизни стану! И вообще, о чем мы говорим? Там Глеб… — Почему в следующей жизни? — прервал ее Пасюк, — В следующем месяце, с шестандцатого… Шарапова вдруг резко выпрямилась и посмотрела на Пасюка, как на сумасшедшего. — Что это за информация? — Та я думал ты знаешь! — пробормотал Пасюк настолько нервно, что сбился на свой певучий южный говор, — Шо Глеб Егорыч в прокуратуру переводиться надумал. Ему хнида эта сказала, шо, мол, два капитана це не дило в одном отделе, дык он тоби место освободил… Шарапова, ты чего? Шарапова, закрыв лицо руками, медленно опустилась на пол, выдыхая со сдавленным стоном. Вот почему начальник МУРа так быстро поменял своё мнение. Не в уговорах Глеба было дело и не в его безупречной харизме. Жеглов просто пожертвовал собой — ради неё, Шараповой. Что была жизнь человека, всю жизнь посвятившего оперативной работе, без УгРо? Медленным, мучительным самоубийством. — Какой же ты дурак, Глеб! — пробормотала Шарапова в свои ладони, уставившись на белёсую дверь операционной. Лампочка над ее головой в коридоре замигала. Шараповой показалось, что это Глеб — там, на грани жизни и смерти, — ехидно ей улыбается. К Жеглову начали пускать только через три дня — сутки он провалялся в отдельной палате, отходя от наркоза, затем был слишком слаб, чтобы даже слово вымолвить. Когда он наконец смог не только открыть глаза, но и приподнять голову над подушкой, первым, что он увидел, было одновременно обеспокоенное и взбешённое донельзя лицо своей — о, как непривычно было держать в голове это новое слово — жены. — Придурок! — выдохнула Шарапова Глебу прямо в лицо и уткнулась лбом в его висок, — со всех сторон придурок! Как же ты меня напугал! Жеглов тихо рассмеялся, поморщившись от боли в груди, и несмело погладил Шарапову по щеке. — Даже спорить не стану. Надо было понимать, что этот гад сопротивление окажет. Старею, что с меня взять! Реакция не та… — Я не о том, Глеб, — прервала его Шарапова, усаживаясь на край кровати и беря холодную ладонь Жеглова в свою, — что за история с назначениями? Моё звание… Пасюк все рассказал. Глеб тяжело вздохнул, отвечая на прикосновение пальцев. — Если ты уже всё знаешь, чего пристала? Что ты хочешь, чтобы я сказал? Шарапова посмотрела ему в глаза. — Глеб, зачем? Уходить из УгРо — зачем? Оно того не стоит. — Стоит, — жестко сказал он и снова поморщился, — Я уже своё отслужил. А теперь — и подавно. Мне с такой дырой над сердцем не то, что перестрелку, погони следующей не пережить. И не делай такие глаза, разведка, будто сама не видишь! Он легонько хлопнул растерявшуюся Шарапову по ладони. Та вздохнула — под ее пальцами, не прикрытая одеялом, вздымалась перебинтованная, подрагивающая ударами сердца грудь. В месте ранения под двумя слоями марли виднелось расползающееся розовое пятно. Думать о том, что было бы, пройдя пуля чуть ниже, Шараповой было страшно. — Ты не сможешь без ОББ. У тебя же всё это — погони, стрельбы, — в крови… — Нет, это у тебя, Лена, они в крови, — улыбнулся Жеглов, — а я так, погулять вышел. Шарапова наконец улыбнулась — если шутит, значит, не так все плохо. Глеб продолжал: — Меня Паньков с самого начала хотел в прокуратуру сосватать. Начальником следствия. Работа интересная, непыльная — сиди себе, как детектив из романа, дела расследуй, без скачек по баракам по пояс в грязи. Да и рабочий день короткий — смогу с Володькой чаще бывать. Гулять с ним будем. Я по нему, знаешь, скучаю так, Шарапова, бывает, когда мы на службе засиживаемся… В общем, зовут в прокуратуру. Я ломался — не хотел наших ребят бросать. А теперь — согласился. — Больше бросить не боишься? — съязвила Шарапова. — А я теперь их не бросаю. Оставляю в надежных руках. — В чьих? — В твоих, разведка, ну что ты, как ребёнок, ей богу? Ты теперь будешь целый капитан, мы с тобой — в одном звании, а, значит, и должности у нас одинаковые быть должны. Сам же «Хрюн» об этом и сказал. Шарапова нахмурилась. — То есть, ты заранее знал, что он поставит тебя перед выбором, и подготовил всё так, чтобы сделать этот выбор в обход ему? Жеглов кивнул. — «Придурка» беру обратно, — грустно выдохнула Шарапова, — но, Глеб… А я без тебя — как? — Ну что ты заладила, будто я тебя бросаю! — А ты — нет? — Лена, — сказал Жеглов серьезно, и у Шараповой от тона его голоса пробежали мурашки, — ты справишься. Ты уже и так, считай, глава в отделе — все тебя слушают, все уважают. Даром, что маленькая… — Я не маленькая! — фыркнула Шарапова. — Как хочешь. Не маленькая. И умная. И всё про работу ОББ уже знаешь. Ничего сложного. А если что, ребята помогут. Да и я же не на другой конец света ухожу, а на, считай, соседнюю улицу. Хочешь, в обед будем пончики есть на Дмитровке? — Хочу, — насупившись, проговорила Шарапова. Жеглов переплел их пальцы. — Глеб, ты должен знать, — прошептала она, пряча глаза, — у нас мог быть ребёнок. — Я знаю, — Жеглов сжал крепче ее ладонь, — и если ты вспомнила об этом к тому, что думаешь, будто я тебя в своём уходе из УгРо винить буду, то забудь, Шарапова! Никто ни в чем не виноват. Я ухожу сам, потому что так надо, и я так хочу. А ребёнок… Что ни случилось, то все к лучшему. Ты, главное, не переживай. Не думай. Там и ребёнка ещё не было, врач сказал — так, сгусток клеток… — Сгусток сгустком, — кивнула в миг показавшаяся очень взрослой правильная девочка, — но я же всё вижу. Ты бы хотел, чтобы у нас были дети, не отпирайся. Я вижу, как ты возишься с Володькой. Но он же не родной… — Ты это брось! — Жеглов нахмурился, — Дети у нас есть! И Володька родной, конечно! То, что мы его с тобой не рожали, не значит ничего! Мы его от смерти спасли, а, значит, что? Жизнь подарили! Шарапова лишь покачала головой. Она, конечно, любила по-своему их маленького найденыша. Но то, с какой нежностью относился к нему Глеб, как крепко вошёл в роль отца, было для неё потрясающим открытием. Никогда бы не подумала Шарапова, что Глеб Жеглов, гроза московских бандитов, будет слушать, как студент, рассказы прачки Шуры о бутылочках и молоке, будет вскакивать по ночам по первому плачу и долго разговаривать с маленьким человеком у себя на руках, объясняя, что он — папа, спящая усталая женщина — мама, а все вместе они — с-е-м-ь-я, и живут они в М-о-с-к-в-е, и показывая пальцем в окно, где медленно в ночной тишине просыпался дивный, никогда не унывающий город. Она не умела так — беспричинно, безгранично любить. Ее огромного израненного сердца хватало лишь на самого Жеглова. И от того, что он вопреки ее ожиданиям не стал смотреть на неё после новостей о выкидыше с разочарованием, а наоборот, будто ещё ближе стал, наполняло сердце любовью до краев — так, что выплескивалась. — Хорошо, будь по твоему, — прошептала Шарапова, обнимая лицо Жеглова ладонями, — будем мы с тобой два капитана. — Опять что-то из книжек твоих заумных, — фыркнул расчувствовавшийся и смущенный от того Жеглов, — готовь места под звёздочки, разведка. Ты их больше всех заслужила. А когда Глеба выписали, и пришла наконец пора назначения, и Шарапова, оправляя новенький китель нервно перед зеркалом в парадном зале, шепнула едва слышно «Глеб, я боюсь», Жеглов, всё ещё неуверенно идущий и то и дело держащийся за грудь повыше сердца, незаметно сжал ее ладонь в своей и сказал на ухо: — Со мной — не страшно.